грабли.

дом сойеров располагался на холме, и потому отец косил территорию триммером. когда трава подсыхала, вероника сгребала её в маленькие копны, которые потом выкидывали за ненадобностью. вероника упрашивала папу перейти на нормальную газонокосилку, тем более, что для заднего двора он использовал именно ее, но тот говорил, что из-за перепада высот косить будет гораздо труднее. «но ведь у чендлеров дом тоже на холме, и их садовник спокойно справляется со стрижкой газона», — думала вероника каждый раз, когда бралась за грабли, но папу переубедить было трудно. и на садовника у них нет денег, и потому ей приходится работать вместо него. вероника ненавидела грести траву. фасад их дома выходил на дорогу, и именно тогда, когда бедная ронни появлялась с граблями на горизонте, все знакомые проходили или проезжали мимо, неизменно говоря «привет» или «доброго вечера», а иногда просто сигналили, чтобы обратить на себя внимание. веронике в такие моменты хотелось провалиться сквозь землю, но она продолжала стоять в задрипанной старой одежде с граблями наперевес. «американская готика», хули. поэтому вероникой давным-давно был разработан план уборки: сначала надо быстро сгрести траву перед проезжей частью, чтобы не нарваться на людей, а потом — за кустами. там её уже никто не увидит. в этот день план не сработал. вероника выдохнула, убрав траву у дороги, но напряглась: неподалёку слышен был знакомый рёв мотора. джей ди? обернулась — точно, это был он. вероника инстинктивно напряглась и сжала крепче черенок грабель. рэма и курта они с джей ди убили неделю назад, но в носу до сих пор стоял запах пороха. вероника тогда взглянула в глаза рэма — взгляд был такой же тупой, как и при жизни. не исступленный, а именно что тупой. не в силах объяснить самой себе, вероника почему-то думала, что смерть облагораживает лицо. чендлер в гробу, например, выглядела очень важно. с другой-то стороны, вероника не так часто смотрела на мёртвых, и потому за все их лица говорить не могла. вероника вертела в руках пистолет. она бы себя убила, да только пуль было две, и те уже потрачены. да, джей ди, ты просчитал и это. придëтся смириться и жить. — мои приветствия пролетариату! — усмехнулся джей ди, остановившись напротив вероники. не смешно. — иди на хуй, — огрызнулась вероника, сжав черенок ещё крепче. костяшки пальцев побелели. — как грубо. я ведь только поздоровался, ронни! за эту неделю вероника поняла, что ощущает нечто совершенно непонятное по отношению к джей ди. это не ненависть, нет, но оно жило где-то под рёбрами и заставляло все внутри сворачиваться и сжиматься, как будто в живот вонзили нож и начали прокручивать рукоять. пару раз вероника просыпалась посреди ночи вся в испарине: казалось, будто из простыни сочится кровь — и своя, и чужая. это не страх и не отвращение: за этот месяц ронни познала все их грани, а это ощущение было расплывчато и водило за собой на верëвочке, как игрушечную лошадку. вместе с этой нелюбовью вероника чувствовала к джейсону страсть. она хотела бы уехать с ним за город, в лес, долго-долго целоваться и в забытьи упасть в реку. они бы просто плыли по течению, не сопротивляясь. или утонули бы. а потом их тела бы нашла хэзер дюк — без понятия, как, но нашла б. их хоронили бы в одном гробу: на джей ди был бы смокинг, на веронике — мамино подвенечное платье, на которое она засматривалась с детства. все вокруг бы рыдали, а они бы хихикали про себя. дураки! вы думаете, что мы умрем, и всë тут? ошибаетесь — мы вернемся, и повторится все как встарь: слаш-секс-убийства, и так по кругу. снова и снова, снова и снова. хэзер умрет, рэм и курт тоже, чтобы в следующей жизни или метавселенной — кто во что верит — быть опять убитыми. такова судьба. веронике с джей ди предназначено быть иглами, на которые насаживают жертв-бабочек. сейчас вероника с удовольствием бы прикончила джей ди. один взмах граблями, и из его головы сочится кровь, пачкая газон. но тогда её посадят в тюрьму, и ни один приличный университет её не примет. а ещё вероника была уверена, что джейсон быстрее достанет пистолет, и питать траву будет она. будет лежать, бездыханная, а джей ди — целовать еë. теперь она не будет брыкаться, как пару дней назад в доме его отца. странно так: их дом большой, у бада дина денег, должно быть, куча, а газон во дворе неухоженный. тогда же, когда вероника решила порвать с джей ди, ей приснился чудный сон: она всадила ему нож в бок. джейсон не кричал от боли, не скулил и не постанывал — он лишь улыбался. — любовь — это ржавый нож. я знал, ронни, я знал, что ты любишь меня. ты никуда от меня не уйдешь. кровь выходила у него горлом. он слизывал её с губ и просил поцеловать — вероника не хотела. она с ужасом взглянула на его бок и обнаружила, что вместо ножа из раны торчит гвоздика. никогда она не видела такого ярко-красного цветка. — где же нож? — полушëпотом спросила вероника и вдруг почувствовала тяжесть в руке: то был клинок. сойер не знала, что с ним делать, и потому вонзила его в себя, в область чуть ниже ключицы, и вяло поковыряла: мяса было мало, но левая рука онемела. — ты знала, что ты на самом деле сладкая, вероника? — вдруг спросил джей ди, выхаркивая на пол гвоздичные лепестки. — в твоих венах вместо крови течёт сливочный крем. как славно, что ты не дала хэзер себя съесть. — родители пересолили бисквит, когда готовили меня, — усмехнулась вероника. — не думаю, что я понравилась бы ей на вкус. она слизала с пальца свою кровь и вдруг разразилась истерическим хохотом: — мудак! лжец и мудак! разве это сливочный крем? это вишнёвый сок! — что ж, — пожал плечами джей ди, — твой внутренний мир всегда был для меня непостижим. на следующий день в столовой подали вишнёвый сок и маффины со сливочным кремом в качестве десерта. хэзер дюк их обожала, но смогла съесть без зазрения совести только сейчас, когда нет чендлер. блевать маффинами, признавалась дюк веронике, было труднее и горше всего. каково это — сидеть в школе весь день и ощущать на языке вкус сливок и желчи? — брось грабли, — сказал джей ди. — давай поедем за слашами. — траву ты за меня будешь убирать? — вероника старалась сделать свой голос жëстче. не получилось. — до сих пор боишься родителей, бедная маленькая ронни? — я люблю их и чувствую перед ними ответственность. жаль, что тебе не довелось такого испытать. джей ди стал шарить по карманам. вероника испугалась: сказала лишнего, сейчас точно достанет пистолет и — бум. вот уже родители стоят у гроба и рыдают в три ручья, пока вероника смотрит на них сверху и думает: «бедные, вы даже не знаете, что мне придется ещё раз триста почувствовать свинец, или из чего там пули делают, в груди». нет, джей ди достал пачку сигарет и протянул веронике — та отказалась. придëтся жить. — я знаю, что ты ко мне вернëшься, — сказал джейсон и вдохнул табачный дым. — будь умницей, вероника, сделай это сейчас, пока я предлагаю. — а если любовь — это не бог, а нож? джей ди нахмурил брови. чëрт знает, что она имеет в виду, но есть в этом доля разумного. — тогда хэзер и эти качки-педики пали жертвами нашей любви. все одно и то же — что нож, что бог. «бог когда-нибудь настигнет нас с ножом», — подумала вероника и улыбнулась. скорее бы. лучше питать траву своей кровью, чем её сгребать. джей ди уехал. остался только едкий запах бензина. удивительно, как за это время не проехало ни одной машины. даже стыдиться нечего. вдруг вероника почувствовала, как в ладони что-то пульсирует — то была заноза. блядский черенок! господь, почему ты не ждешь в кустах с ножом, чтобы убить? господь, почему ты любишь нас? ​