Keine Lust

*** Если бы его спросили, Джон бы, вне всякого сомнения, сказал, что он никогда ничего такого не хотел. Потому что не хотел. Зачем бы ему был нужен замусорившийся туалет? Зачем бы ему был нужен такой туалет в автобусе, где он вынуждать торчать? То есть, ладно, он не вынужден, он хочет быть здесь, в автобусе, он хочет играть на гитаре в тишине, а вот чего он все-таки не хочет, так это искать место, где можно облегчиться. Он писать хочет, а не замусорившийся туалет. Чего еще Джон не желает, так это видеть, как какой-то ублюдок голубоглазый пялится на него, пока он справляет малую нужду в едва ли подходящий для этого контейнер, который он умудрился найти внутри, но, увы, ублюдок пялится. — Ну и на что ты вытаращился? — спрашивает Джон раздраженно. Тим слегка подпрыгивает, поднимая голову и выдыхая невнятный слог, как будто это не он сверлил его взглядом несколько секунд назад, как будто он там, блядь, читал, забывшись. — Мна? — выдыхает Тим и хватается за пачку сигарет, которой Джон тоже бы никогда не хотел наблюдать где-нибудь поблизости, так бы он сказал, если бы его спросили. Джон кривит губы. — На что такое интересное ты только что таращился? — повторяет он, говоря о прошлом, хотя голубоглазый ублюдок и сейчас продолжает пялиться на него, но теперь он хотя бы пялится на его лицо… А теперь опять нет. — А, — говорит он. Теперь он опять вернулся к тому, чем занимался ранее. Опять, блядь. — А, — говорит он и издает какой-то глухое гудение, дергая плечами. — На твою мочу. Господи, думает Джон. Если бы его спросили, он бы сказал, что всегда хотел присоединиться к этой группе, он это утверждал уже в бесчисленных интервью, не единожды, много раз, но вот этого он разве когда-нибудь хотел? Джон фыркает, мотая головой, и садится на свою койку. Да плевать. Он берет в руки гитару. Вообще плевать. Мне плевать, говорит он сам себе. Наплевательства ему хватает только на две сигареты, которые Тим выкуривает одну за другой. — Зачем? — спрашивает Джон, резко прерываясь, и голос у него звенит. — Зачем ты это сделал? Тим, который как раз раскуривал очередную — третью — сигарету, преуспевая в этом, опять подпрыгивает, возясь с зажигалкой в пальцах и мотыляясь в нескольких направлениях одновременно. — Блин, прости, я не подумал… — начинает он и оглядывается по сторонам, и ищет он не контейнер для справления естественной нужды, а пепельницу. — Я ее затушу сейчас. Джон морщит нос. — Нет, — говорит он, машет рукой. — Не надо. Хочешь, так кури. Тим замирает на мгновение с раскрытым ртом, и пепельница, и сигарета зависают у него в руках. Он медленно шевелится, подносит сигарету к губам, затягивается. — Хорошо, — говорит он. Если бы его спросили, Джон бы не стал, конечно, говорить, что его все это до бешенства доводит, но… Доводит. — Я имел в виду… — начинает он, запинается, шипит. — мочу имел в виду. Зачем тебе смотреть на то, как я ссу? И почему ты не ведешь себя, как нормальный человек, как… Как я бы себя вел. — О, — выдыхает Тим, снова гудит, затягивается, потирая подбородок. — Она приятно пахнет. Джон встает. Разумеется, он встает, любой нормальный человек так бы на его месте поступил, он почти начинает расхаживать туда-сюда. Он жестикулирует руками. — Ты что… — говорит он, и уже даже сами слова оставляют противный вкус у него на языке. — Я не пойму, ты, типа, хочешь, чтобы я на тебя облегчился или что-то в этом духе? Тим выпрямляется, словно собираясь сразу к делу, блядь, приступать. — Ээм… — тянет он, и рот его остается раскрытым дольше, чем это необходимо, он улыбается и подбирается, поводя плечами, как будто он на все в этом мире готов с легкой руки забить. — Я бы отказываться точно не стал. Он продолжает улыбаться. — Если ты сам в настроении, — добавляет он. Рот Джона тоже хочет распахнуться и повиснуть так, но Джон сопротивляется. Он оглядывается вокруг, не зная, что ответить, что это вообще за разговор такой, и почему бы кто-нибудь стал себя так вести через три дня после того, как получил работу, что происходит тоже, он не знает, но есть такая фраза, она проступает в его разуме. Она продолжает там вращаться. Но я же не хочу писать. И он не хочет. Он уже это сделал, блядь. — Но я же не хочу писать, — выпаливает он в итоге, фраза пузырилась в его разуме слишком близко к поверхности, чтобы удержаться. — Но я же не хочу писать, — говорит он, берет и говорит, как будто он правда обсуждает детали того, как он будет ссать на Тима. — Принеси мне сначала выпить что-нибудь, — добавляет он. Тим кивает прежде, чем у Джона получается открутить назад время и ничего такого не говорить, Тим вскакивает на ноги прежде, чем Джону перепадает шанс спросить себя, что он вообще несет такое, поэтому Джон ни о чем себя не спрашивает, ничего подобного не делает, а Тим уходит. Он кивает, вскакивает на ноги, коротко хлопает себя по карманам, проверяя содержимое, кивает еще раз и выходит из автобуса. Блядь, думает Джон. Он и другие вещи тоже думает. Типа, он целиком и полностью ушел? Вот бы да. Но что если он все-таки вернется? Зачем бы ему это делать, по какой причине, что если Тим все-таки вернется? Что если он вернется прямо сейчас? Прямо очень скоро. Джон начинает расхаживать туда-сюда. Зачем он это сказал? Он действительно сказал это? Нет, он никак не мог. Конечно, нет. Он же не больной, он нормальный человек. Ничего подобного он не говорил. Но Тим почему-то кивнул, поднялся и ушел, и… Блядь. Он все-таки сказал это. Он сказал это, и что он вообще имел в виду? Он ведь не хотел этого совсем, чтобы Тим кивал, подскакивал и уходил, чтобы ему что-то принести, выпить что-нибудь, чтобы ему потом пришлось на него писать, он ведь никак не мог об этом серьезно говорить, то, что он сказал, оно из его рта вылетело самостоятельно, оно кивнуло, подскочило и ушло, и ему этот голубоглазый ублюдок, который в группе-то пробыл от силы дня три, даже и не нравится. Почему бы он ему нравился. Блядь. Нет, ну правда. Что там может понравиться настолько сильно, чтобы он пошел на поводу его беспечных закидонов? Нет в нем ничего такого. Он только сигаретами дымит и совещается о чем-то с Мэнсоном, ведет переговоры, наклоняя голову набок, и шепчет ему что-то чуть ли не прямо в ухо. Он только пять всем остальным дает своей ладонью, и на Джоне он тоже это пытался провернуть. Он только сигаретами дымит, сползая вниз по койкам. Нечему там нравиться. Он просто… Разумеется, Джон его не ненавидит. Зачем бы ему это? Он курит и сползает вниз по койкам, как мешок картошки, но и что с того? Каждый имеет право сидеть так, как ему заблагорассудится, говорит Джон. Джон так говорит. Джон его не ненавидит. Определенно нет. Он его даже и не раздражает, какая разница, что он в группе от силы три дня пробыл и теперь шепчет что-то в ухо Мэнсону, а тот потом меняет планы, какая вообще разница. Джону вот никакой. Он дает им пять? Ну так и что. Это, если ты нормальный человек, недостаточно хорошая причина ненавидеть голубоглазого ублюдка так сильно, что ты на него нассышь злорадно. Так сильно, что ты отправишь его принести тебе какой-нибудь напиток, которым ты потом его будешь поливать, потому что пока ты в туалет, вообще говоря, не хочешь, потому что ты точно не хочешь никуда тащиться сам, потому что у тебя настроение не очень. У Джона вот настроение в полном порядке. Потому что ты не хочешь даже пальцем шевелить, чтобы сделать происходящее более легким и приятным для него. Потому что ты не хочешь, чтобы ублюдок вдруг подумал, что ты хотя бы отдаленно в нем заинтересован. Джон вот вообще в нем не заинтересован. Джон во всем этом не заинтересован, он хотел только, чтобы в автобусе работал туалет, он хотел поиграть на гитаре и побыть один, в тишине, Джон ведь мог просто так и сказать, Джон не знает, что ему теперь делать, и ушел ли Тим целиком и полностью, вот бы да, потому что если нет, если он вернется, тогда что будет делать Джон, правда, блядь, серьезно, что он будет тогда делать, вот бы Тим потерялся где-то по пути, вот бы он, блядь, просто под землю провалился. Джон расхаживает туда-сюда. Тим возвращается. В руках у него какой-то тетрапак. — Пойдет? — спрашивает он. — Ты же алкоголь не пьешь, так? У них только это было из безалкогольного. Джон прищуривается. В тетрапаке плещется кокосовая вода. А у Тима на лице красуется странное выражение. Он может же сказать, что это была просто шутка, разве нет? Он ведь не говорил, почему он хотел, чтобы ему принесли попить. Он не хотел писать, да. Но пьют не для того, чтобы писать, пьют точно не для того, чтобы писать на голубоглазых ублюдков с неопределенно-извиняющимся выражением лица, будто бы намекающим Джону, что это его заветная мечта была — нассать на какого-нибудь ублюдка, как будто Джон этого просил или хотел. Пьют однозначно не для этого. Разве не может быть так, что у него просто во рту пересохло и он поэтому пить хотел? Ведь может. — Да неважно, — отвечает Джон. Он попьет, это не так сложно. Хотя не то чтобы его воодушевляла кокосовая вода. Еще его вообще не воодушевляет то, как Тим на него пялится, стоя посреди автобуса и улыбаясь, пока он делает небольшие глотки, открутив крышку с тетрапака. Это… Эти его взгляды вынуждают его думать, что ему все-таки придется ссать на Тима, и пьет он не просто потому, что у него во рту пересохло, зачем вот ему на него так таращиться, как будто он чего-то ждет, как будто он сам пить хочет, зачем так на него смотреть, когда он просто делает глотки? Тим пить не хочет точно, он только сигаретами дымит и раздра… — Закрой глаза, а? — срывается Джон, и голос его звучит злобно даже в его собственных ушах. — Прекрати на меня пялиться. Но Джон ведь не злится вообще. Вообще не злится. Он и пить-то вовсе не хотел. — О, — выдыхает Тим, резко смещается, кивает. — Да, конечно. Сейчас. И закрывает глаза. И стоит там посреди автобуса, как какая-то старая, заброшенная статуя, ждущая, что ее отвезут на свалку. Джон делает еще один глоток, покачивается вперед-назад на пятках. Он ведь мог бы его реально просто бросить. Он ведь мог бы взять и уйти. Сейчас как раз момент удачный, чтобы уйти, потому что он не хочет пить и не хочет писать, а еще больше он не хочет писать на Тима после того, как выпьет целый тетрапак кокосовой воды, он ничего подобного не хочет, а Тим выглядит так, как будто он не станет преграждать ему дорогу. Тим выглядит так, как будто он останется стоять посреди автобуса в той же позе еще довольно долго, даже если Джон уйдет. Джон принимается расхаживать, кружить вокруг него, держась на некотором расстоянии. Тим торчит посреди автобуса, как какой-то солдатик оловянный, и дышит. И делает это он довольно громко. Джон сглатывает. — Так и что, часто на тебя люди ссут? — спрашивает он. Почему. Почему он это говорит. Если бы он промолчал, он бы мог просто уйти. Бросить и его, и все это. Тим вздрагивает, переступает ногами, ведет плечами. — Время от времени, — отзывается он, наклоняя голову набок. — Время от времени ссут. — Он меняет позу, расставляя ноги пошире, трет ладонями бедра. — Зависит от того, с чем сравнивать. Часто — это как? Джон перекладывает тетрапак в другую руку, разминает пальцы. Часто — это как. Чаще, чем никогда, это часто, думает Джон. Особенно, если делать это так. Так, как только не очень вменяемые люди делать захотят. А он сам ничего не делает. Ничего не говорит. Он продолжает расхаживать туда-сюда, обходя Тима по кругу, тетрапак в его левой руке, в его правой руке, в его левой руке. — Что-то не так? — спрашивает Тим без всякого предупреждения, поворачивая голову и встречаясь с Джоном своим слепым взглядом, не видя его, но как-то заставая его как раз там, где он сейчас находится. — Ты чем-то недоволен? Джон закусывает губы, борясь с порывом зашипеть. Что тебя-то, блядь, на эту мысль навело? Какое тебе дело? Джон мямлит что-то, спотыкаясь. — Нет, почему бы я… — бормочет он, не собираюсь я на тебя облегчаться, никогда не планировал и не хотел, и не говорил даже, что это сделаю, ведь не говорил же, это была просто шутка, какого хрена ты тут стоишь теперь с закрытыми глазами и чего-то ждешь, вот что он хочет сказать. Он бормочет и переводит взгляд вниз. Замирает. — У тебя что, блядь, стоит? — спрашивает он, и голос его звучит выше обычного. Он обнаруживает тетрапак у себя в руке и отставляет его в сторону, шумно дыша. Он бы им с удовольствием в стену запустил. В Тима. Нет. Нет. Ничего такого он не хочет, вообще ничего из этого. — О, — опять выдыхает Тим и роняет голову, топчась на ногах, как будто пытаясь занимать поменьше места, что, может быть, не особо выполнимо, если ты упрямо торчишь посреди автобуса. Еще и с блядским стояком. — Ага, — говорит Тим, опять поднимая голову, не видя его, но все-таки заставая его там, где он находится. — Прошу прощения. Джон моргает. Тим хлопает себя по бедрам и выпрямляется. — Просто дай мне пару секунд, — добавляет он, и Джон опять моргает, чего это ему тут теперь надо ждать, он и быть-то здесь не хотел, он открывает было рот, он сейчас возьмет просто и уйдет… Джон сейчас уйдет. … но нет, потому что Тим внезапно берет и лупит себя рукой промеж ног. — Ух, блядь, — взрыкивает он. И пополам сгибается. Джон чувствует, что все его тело стало слишком уж тяжелым. Он не может сдвинуться. Тим пыхтит. Тим только что врезал себе по яйцам. Тим что, сбрендил? — Ты что, сбрендил? — спрашивает Джон, хватая себя за плечи, он покачивается и дрожит. — Ты, блядь, больной, что ли? Тим не сразу ему отвечает, кажется, он не особо может это сделать, он стоит там, согнувшись, упираясь ладонями в колени и тяжело, с усилием дыша, глаза его все еще закрыты. — Не знаю, — выговаривает он в конце-концов. — Меня у психиатра никогда не проверяли, — продолжает он, пытаясь выпрямиться и пыхтя, он вытирает лоб и кусает нижнюю губу. — Но стул у меня регулярный, если что. Не смешно, подумал бы Джон, сказал бы, что подумал, если бы его спросили. Так бы он и поступил, правда, поступил бы, но в реальности он просто трясется от гнева без остановки, наблюдая попытки Тима опять принять позу оловянного солдатика посреди автобуса. — Какого черта ты это сделал? — спрашивает Джон раздраженно. Ему не нужны эти шутки идиотские. Ему нужно развидеть то, что он сейчас увидел. Тим кашляет и наконец-то полностью выпрямляется, вертит головой в поисках Джона. Он прочищает горло, делает неопределенный жест. — У меня сложилось такое впечатление, что тебе этот факт как-то… досаждал, — поясняет он, и да, досаждал, ему вообще все происходящее досаждает, а кокосовую воду он в принципе терпеть не может. — Ну, то что у меня член вскочил, я вот про что. Так что… И Джон порывается повторить свой вопрос, ты больной, что ли, какая разница, что Тима у психиатра ранее не проверяли, надо, блядь, проверить, Джон собирается это ему сказать, устроить сцену, может, накричать на него и бросить его здесь, ему все это вообще не нужно, безумие какое-то, он бросает взгляд на Тима, чтобы убедиться, что член у него теперь упал, следуя за его подсказкой, и… — Но у тебя же до сих пор стояк, — произносит Джон. Почему. Почему он это произносит. Тим усмехается, голос у него срывается. Почему бы ему это и не произнести? И кто ты вообще такой, чтобы его допрашивать? Отвали. — Эээ, ну да, — отвечает Тим. — Я сейчас с ним разберусь. Только… Знаешь, дай я немного отдышусь. Это больно было, блядь. И Джон так и делает, Джон дает ему немного отдышаться. Джону самому бы это пригодилось, рот у него пересох, он хочет пить. Он оглядывается по сторонам, пытаясь отыскать тетрапак с кокосовой водой, которую он чуть меньше сейчас ненавидит, но Тим издает звук, выдыхает такой большой и серьезный пуф воздуха и подбирается, может быть, или расслабляется наоборот, Джон знать не знает и не смог бы дать ответа, если бы его спросили, он моргает в недоумении, а потом видит собственную руку, сжимающую Тима за запястье, за руку, которую Тим поднял, чтобы снова двинуть себе по яйцам. Джон ни малейшего представления не имеет, как его собственная рука там оказалась. — Нет, — говорит он и чувствует пульс Тима под пальцами, чувствует и отсутствие его, сначала один глухой удар — а потом будто ничего. — Дай я. — Добавляет он, и удары возобновляются, бум-бум-бум, сердце у Тима бешено колотится. Если это у него. От Тима пышет жаром, плотной такой стремительной волной, докатывающейся до него и угрожающей опрокинуть его на пол. Тим сглатывает. — Пожалуйста, — говорит он. Если это он. — Только… — продолжает он, порывается, оно может, говорит он, но не заканчивает, потому что Джон поднимает руку, рука его поднимается сама, и лупит ей по стояку Тима, так же, как это делал Тим, лупит со всей дури. Или даже хлеще. — Ну пиздец, блядь, — лает Тим, сгибаясь, все его тело словно перекручивается, а потом он, не Джон, оказывается на полу. Тетрапака нигде вообще не видно, Джон не держит его своей пугающе независимой рукой, ни левой, ни правой, но если бы он был где-то рядом, Джон бы захотел запустить им прямо в тупую башку Тима, Джон бы хотел, чтобы это бутылка стеклянная была, а не тетрапак. Он бы сделал это и просто убежал оттуда. Тим продолжает материться, свернувшись на полу калачиком, баюкая пострадавший пах. — Бля, бля, бля, нахуя так больно, — бормочет он, и высота его голоса меняется на каждом слове. Джон облизывает сухие губы. Ну, я пойду? Потом увидимся? Отвали? — Ты в порядке? — спрашивает Джон, это звучит совсем по-идиотски. Впрочем, Тим тоже идиот. — Ну да, — говорит он хрипло. — Я просто тебе сказать хотел, — голос его срывается, он хныкает, — что оно может и не помочь. — Он закашливается. — Оно иногда наоборот мой стояк только усугубляет. Джон сглатывает, голова у него идет кругом. Это его голова, не может быть, чтобы кружился Тим, валяющийся перед ним на полу, или весь автобус. — Покажи, — произносит он, разлепляя сухие губы. Тим так и делает. Тим так и делает, вставая на колени, он расстегивает брюки, все еще трясясь, и Джон, Джон этого никогда не хотел видеть, ни его на коленях, ни его ебаного члена, может быть, он никогда не хотел видеть всего этого долбоеба целиком, да только дело в том, что его отяжелевшие ноги тоже обретают свободу и шагают вперед без каких-либо указаний с его стороны, они подводят его ближе к Тиму, его ступня заходит даже дальше, и вот уже его ботинок упирается Тиму между ног, ботинок его трет Тиму член и яйца, а сам Джон этого не хочет, что-то заставляет его это делать, что-то, не он сам. Тим ахает. Джон не перестает шевелить ступней. Ступня не перестает шевелить Джоном. Тим дрожит, не пытаясь его остановить, шумно дышит. — Это вот точно его усугубит, — замечает он, дыхание у него неровное, дыхание у него сбивается, но фраза звучит буднично, как будто он рассказывает Джону о каких-то занудных местных новостях. — Боже, — говорит он. — Я так скорее кончу, а не успокоюсь, знаешь. Джон не останавливается. — Ладно, — говорит он. Ему кажется, что ботинок его будто бы приклеился к паху Тима, к его яйцам и члену, в которые он его вдавливает, довольно сильно вдавливает. Тим издает гулкий, грохочущий какой-то звук, горло у него явно сжимается. — Ладно? — спрашивает он. — Ты уверен, что тебе это нужно? Чего Джону нужно, так это разбить ту бутылку, которой у него нет под рукой, об его башку. — Заткнись, — говорит он. Тетрапака у него под рукой тоже нет, тетрапак неизвестно куда подевался, испарился прежде, чем он его допил, а он ведь еще наполовину полон был, когда Джон его в сторону оставил, может, даже и полнее, но блядь, как же Джон хочет ссать. Тим стонет, высоко и болезненно, пока ступня Джона втирается ему в пах по собственному усмотрению. Живот у Джона скручивает. Он ужасно хочет в туалет, он весь вспотел. И это не потому, что он испуган, вовсе нет. Чего ему тут бояться-то? У него крепко стоит. Несмотря на то, что он никогда этого не хотел, ничего подобного, он и сейчас не хочет, не хочет, не хочет, не хочет, не хочет, не хочет, не хочет, не хочет, вообще, блядь, ничего подобного не хочет… Но все же он это делает. — Открой рот, — говорит Джон, открыв сначала свой. Если это опять не было наоборот. Если это не рот сам его открыл. Разумеется, Тим слушается. Джон покачивается, подаваясь еще ближе, трет глаза, уничтожая стремительно мелькающие перед ними картины, изображающие ту бутылку, которой у него нет под рукой, затолканной Тиму в пасть, смахивая в сторону этот фильм, который он не режиссировал, и в рот Тиму он сует не бутылку, а собственный крепко стоящий член. Он не шевелится, а секунды тянутся. Потом за дверями автобуса раздается какой-то шум. Слышатся голоса. Там ходят люди. А ему плевать. За дверями автобуса слышны голоса, какие-то тупые пьяные разговоры, и эти люди, да, они могут зайти внутрь до того, как он успеет убежать, но он никуда не будет убегать. Рот Тима у него на члене такой горячий, тесный, обволакивающий, и Джон не уйдет отсюда ни за что, не уйдет — и все, он даже притягивает голову Тима к себе, дергая его за волосы и насаживая на себя глубже. Он не хочет, чтобы тот задергался и все испортил. Он не хочет, чтобы тот попытался его остановить. Не то чтобы Тим осмеливался, впрочем. Тим громко стонет с его членом во рту, он стонет, булькая, когда головка упирается ему в глотку, лицо его прижато к животу Джона, а потом, когда эти пьяные, шумные люди съебываются наконец, Джон трахает его, трахает его в рот в быстром ритме. Он трахает его, а секунды тянутся. Минуты. Может, даже годы. Он трахает, трахает, трахает, трахает, трахает, ебет его в рот. Рот у Тима влажный и слюнявый, рот, в который он его ебет. Джон резко останавливается, как будто его оттолкнули, покачивается на ногах. Глаза у Тима все еще закрыты, до сих пор, Джон и сам мало что может видеть, глаза ему заливает пот, в глазах его роятся какие-то мушки, роятся и жужжат. Тим никак не может перевести дыхание, пыхтит. — Не так что-то? — спрашивает он. — Зубами задеваю? Я тебе лицо разбить хочу. — Я ссать хочу, — говорит Джон, говорит Джон вместо этого. И он не врет, он правда отчаянно хочет ссать. Он шумно выдыхает, его дыхание тоже прерывается, он ничего такого не хотел, вообще ни разу, но и останавливаться он тоже не хотел, потому что он его ебал, ебал его в рот, в этот блядский, мокрый, горячий, слюнявый рот, он хочет в туалет, но разве он хочет хотеть в туалет? — А, — отзывается Тим. А затем берет и отклоняет голову назад, затем берет и открывает свой мокрый, горячий, слюнявый рот снова, рот, но не глаза. Джон никогда этого не хотел, ебать его или пинать его, а больше всего — ссать ему в рот, у него никогда не было такой мечты, такого желания, даже мысли такой не мелькало никогда, что вот бы ему нассать в рот голубоглазому ублюдку, он не планировал ничего такого делать, но. Но все же он это делает. — Ну все, блин, — выплевывает он. — Чтоб тебя. Он вздрагивает, пытается сдержаться, справиться с собой, он берет член в руку, ему отчаянно хочется отлить, и его попытка это сделать выходит мучительной и нервной, сразу у него не получается, член стоит слишком крепко, он трахал Тима в рот долгие секунды, минуты, может, годы, он чуть не кончил, он хотел кончить, а теперь ему надо поскорее отлить, но он не может, еще он не в состоянии смотреть на слепую, блядь, морду Тима, он не может больше это делать, но его собственные глаза, в отличие от глаз Тима, отказываются закрываться, по крайней мере, когда он приказывает им захлопнуться и перестать таращиться на него, это не срабатывает, он ничего не может поделать с самим собой и продолжает на него пялиться, вынужденный своими собственными глазами, которые отказываются ему подчиняться. Еще ему приходится слышать звуки. Потому что это наконец-то происходит, он писает, издает короткий хныкающий стон, когда моча начинает литься, но затем Тим заглушает его писк, Тим тоже стонет, громко и будто удивленно, когда моча начинает литься на него, ему на губы, подбородок, шею и одежду, Тим не перестает стонать, никак не прекращает, он пытается поймать член Джона губами, пытается взять его в рот, тыкаясь в него своей мордой, как собака, он даже высовывает язык, и у него в итоге получается, он сглатывает, булькая, пьет его мочу, и Джон вынужден на него смотреть без передышки, Джон, кажется, даже не моргает. Когда струйка мочи иссякает, Джон понимает, что не знает, как ему теперь поступить. Что, что ему надо сделать? Уехать в саванну на сафари? Выучить французский? Стать пилотом истребителя? Он не знает, он вообще всего этого не думает, не может, он полностью потерян, он завис, и разум его сияет пустотой. Он в шоке? Нет. Да. Нет. Да. Просто он в шоке. Тим облизывает губы, грудь у него тяжело вздымается, он дышит с раскрытым ртом. Секунды тянутся. — Выеби меня, — говорит Тим, Джон видит, как шевелятся и меняют форму его губы, производя слова, он вынужден и это видеть, а потом он вынужден сделать то, что Тим приглашает его сделать, он в трансе, в шоке, ничего не знает, и ему холодно еще, он вынужден выебать рот Тима, потому что рот его открыт, он влажный и слюнявый, он такой горячий. Он трахает его. Ему не оставили другого выбора. Он вынужден выебать его. Но вынужден ли он трясти ботинком и пропихивать его еще дальше, глубже, вжимать его плотнее Тиму между ног, вынужден ли он надавливать им Тиму на пах? Этого он не знает, но так и делает. Он так и делает. А Тим стонет, слишком громко и несдержанно, Джон вынужден слышать его стоны, видеть его, Джон… — Открой уже свои ебучие глаза, — вынужден Джон произносить. Глаза у Тима голубые. Тим вздрагивает, замирает, никаких больше влажных, слюнявых стонов, никакого шлепанья, чавканья и бульканья, никакого вжимания лицом в лобковые волосы Джона, никакой глотки, в которую проскальзывает его член, Тим останавливается, и секунды тянутся, пока не происходит ничего, а потом Джон видит его открытые глаза. Глаза у него голубые. Он издает какой-то звук, мычит, будто задает вопрос, что-то вроде так тебя устроит, я прошу прощения, но у меня их всего два и они оба голубые. — Заткнись, — шипит Джон. Не то чтобы Тим ему что-то говорил. Не то чтобы член Джона не торчал опять у него во рту, потому что он уже торчит, и Джон двигается, Джон опять трахает его, только глаза Тима теперь открыты, как и глаза Джона, и это полное безумие, какой-то бред, не только Джон теперь таращится на его покрасневшую, вымазанную слюной морду, Тим таращится на него в ответ. Джон держит его, его собственными руки сами держат его за голову, они не позволяют им обоим отвернуться. Джон трахает его в рот, не сдерживаясь, толкаясь в глотку, и теперь снова есть и шлепание, и чавканье, и бульканье, Тим чуть ли не хрюкает и давится, и, может быть, Джону следует спросить, все ли с ним в порядке, может быть, ему стоит это сделать, однако ничего подобного он не совершает, а Тим хватается за него руками, но не чтобы оттолкнуть его от себя подальше, а чтобы вцепиться в него еще крепче, пока Джон держит его за голову, Тим сам пялится на него так, как будто он и просыпается-то именно для этого каждый день своей блядской жизни. На этом все. Это его добивает окончательно, Джон выругивается, пыхтя, извращенец ебаный, выплевывает Джон, выдохшись, глаза и рот Тима выкрутили его, выжали, словно тряпку, а Тим все еще стоит перед ним на коленях, так что он шевелит ботинком, уже не трет и не давит ему в пах носком, нет, он резко пинает его по члену и по яйцам, и Тим давится и теперь точно хрюкает, глотка его сокращается, глотка, в которую Джон тут же кончает. Джон был вынужден. Тим закашливается, оседая вниз, сгибаясь и дрожа, Джон моргает — и вот Тим уже вжимается в пол лбом, лицом, Джон опять моргает и покачивается, один шаг назад, затем два вперед, пятнадцать метров влево, он пытается за что-то ухватиться, за что угодно, вообще любую вещь, но все-таки промахивается и падает, он тоже грохается на пол. Что-то разбивается. Затем что-то — кто-то — издает смешок. — Ты там живой? — спрашивает Тим, и он ведь не с полом, по которому пластается, разговаривает, он это Джону говорит. У Джона болят ноги, руки, локти, кажется, он все тело себе отбил об этот ебаный автобус, пока падал, он хныкает, сжав зубы, и сучит ногами, он все никак не может дотянуться до него, не может его пнуть… — Какого хуя ты вообще здесь сделаешь? — он может спросить, впрочем, высоким, резким, тонким голосом, как будто он сейчас заплачет. — Ты что, не мог на своем басу где-нибудь в другом месте играть, а? Кому ты тут нужен? Что тебе нужно? Что он тебе, блядь, пообещал? Он чуть ли не кричит. Тим крякает и охает, пытаясь сдвинуться, его тело выглядит таким тяжелым, он с трудом отрывает себя от пола, едва-едва, и говорит. — Да то же, что обычно, — отвечает он. — Хорошую зарплату, — он сбивается, — возможность продвигаться по карьерной лестнице, — он сбивается, — и, самое главное, гостеприимную и дружелюбную рабочую обстановку, — он сбивается, — а вместе с ней и крепкую команду, где мы все как одна семья. Он покачивается и опять плюхается на пол, произнося самое главное, и лежит на боку, бормоча оставшуюся часть фразы и улыбаясь, и Джон не может удержаться, он хихикает, потом заходится истеричным хохотом, и слезы текут у него из глаз, и через них, через эти слезы, через несколько секунд, он видит, как Тим подталкивает ему ботинком тетрапак с ебаной кокосовой водой, все еще улыбаясь ему, широко. ______________________________________________________________