Квиты

      Белоснежная вата в одночасье пропитывается алой кровью, ничем не отличающейся от символики Красного Лидера. Том не знает, с чем это связано, но его кровь ярче. Его кровь агрессивнее. Она проникает в каждую ломаную линию ладоней, впитывается намертво и не выводится ни одним средством. Она вездесуща и безжалостна. Вызывает животный страх и липкое отвращение. Но Том держит лицо. Как верный пёс зализывает раны хозяина, пока тот, в абсолютной безмятежности курит толстую сигару. Пятую за этот день. Обычно он выкуривает около восьми.       Обычно они не ожидают внезапной атаки сопротивления. Обычно Лидер не выходит в самый разгар битвы.       Риджуэлл сжимает вату между пальцами. Незаметно, но даже такого давления хватает, чтобы кровь осталась на подушечках, растеклась, обвила, словно змея, изучая его индивидуальный отпечаток пальца.        Чёрт, обычно Ларссон выставляет солдат как живые щиты, а не защищает своим телом подчинённого. Ближайшего подчинённого. Вернейшего. Того, кто должен желать ему смерти больше всех на свете, но вместо этого обрабатывает полученные раны, сидя в кабинете, пропахшем табаком и кровью. Кабинете, доступ к которому имеет лишь сам Красный Лидер. И его подчинённый. Ближайший. Вернейший.       Том с силой сглатывает подступившую тошноту, накладывая бинты поверх царапин и неглубоких ран, оставшихся от осколочной гранаты. Обвивает вокруг чужого торса, вынужденно прижимается ближе, дабы перехватить рулон другой рукой. Забывает задержать дыхание и чувствует какофонию запахов, режущих как остро наточенный армейский нож. Порох, саднящий нос, сладковатый пот и кровь, неосознанно отпечатывающаяся на языке металлическим привкусом. Риджуэлл вновь сглатывает, но это не помогает.       Всё готово. Последний бинт завязан, последний кусок ваты выброшен, финальные аккорды произведены. Сейчас он может быть свободен. Эта мысль успокаивает, пускай и не без едкой усмешки и вопроса “Какую именно свободу он получит?”. По правде, вне кабинета Красного Лорда он хотя бы может позволить своим лёгким дышать не по строгому режиму, а глазам - бегать так, как им хочется, не остерегаясь встретить на своём пути лицо, с наполовину оголёнными мышцами. Да, Том боится. Но вовсе не Лидера. Он боится собственных мыслей, выцветших воспоминаний о Торде. Том боится резкой боли в затылке, что настигает его всякий раз, как мозг не находит совпадений между мужчиной в военном мундире и парнем в красной худи. Нет, он не скучал по Ларссону, и в мыслях не было, но глупо отрицать, что всё было легче до момента, пока его повседневная одежда не стала состоять лишь из разных вариаций военного тёмно-синего пальто.         Теперь давние мечты об убийстве Торда являются чуть ли не долгом, безмолвной клятвой, что Риджуэлл дал своим товарищам сразу после пленения. Но он так её и не исполнил. Вначале он лишь ждал подходящего момента, выжидал и отсчитывал часы до свершения правосудия, но сейчас, имея доверие Лидера и почти идеальный план, доведённый до идеала...       — Томас, — густой дым летит прямо в лицо секретаря. — Ты закончил?        Мелкая дрожь заставляет его резко выпрямиться, выходя из оцепенения.       — Да, всё готово, Сэр. — Том прокашлялся, возвращая голосу профессиональную невозмутимость. — И всё же вам стоит дойти до медпункта.       “Что и требовалось сделать сразу при возвращении на базу” – эту часть он предпочитает опустить.       — Моим солдатам требуется большая помощь, нежели мне, — пожимает плечами Лидер, опустив роботизированную руку на собственную грудь, местами бережно замотанную бинтами. — а ты вполне обучен на то, чтобы оказывать мне первую помощь.       Алый металл скользит вниз, к торсу, на пути слегка цепляясь за края марли. Ни одна мышца не вздрагивает под холодом его касания. Ни один мускул не дёргается, когда его тяжёлая ладонь опускается на живую, смугловатую ладонь Тома. Лишь грудь, скрытая за тёмной тканью рубашки, рвано вздымается от неожиданности и так же рвано опускается, от трепещущего ожидания неизбежного. Несмотря на потери, неполную боевую готовность, на ранения, Ларссон едва ли растерял своей прыти и хищного азарта. Часто Тому казалось, что для Лидера всё происходящее - лишь шоу, в котором он - главный герой, не ощущающий последствий.       Одним движением ладонь секретаря оказывается раскрытой, окровавленные пальцы смотрят на блестящий потолок, источая жар, чуждый роботизированным пальцам, выводящим незамысловатые узоры на огрубевшей коже Тома. Приказа уходить не последовало. В гробовом молчании Торд, словно лишившись зрения, ощупывал каждую его фалангу, каждый заусенец, костяшку и сухожилие. Нет, это скорее походило на научный интерес хладнокровной машины, что пытается понять человеческую природу. Неужели всё настолько плохо, Ларссон?       — Том, — тише, чем обычно, зовёт Лидер, призывая подчинённого поднять взгляд цифровых глаз. — что ты чувствуешь?       — Холод, сэр, — чеканит он в ответ.       — Как думаешь, почему?       — Потому что вы касаетесь меня.        Торд кивает, но вовсе не в согласии. Скорее примирительно, давая секундное право на собственное мнение.       Риджуэлл замирает, затаив дыхание, стоит металлу с силой обхватить его запястье, словно наручник.        — Но кто в этом виноват? — его большой палец опускается в аккурат на пульс, и Том действительно рад, что без нервных окончаний Торд неспособен почувствовать бешено бьющую по стенкам артерии кровь.        В воздухе повисает свинцовое напряжение, грузно оседающее на плечи. Выжидающее молчание Ларссона, вкупе с взглядом живого, цвета мокрого асфальта,  глаза, что щурится так, по-своему, заставляет внутренности секретаря сжаться и вмиг покрыться колющим инеем. Этот жест Торда можно узнать из тысячи. Когда ему хочется поиграться и довести жертву до сумасшествия, он прибегает к этому дерьму, раздражающему до зубного скрежета.       — Вы ждёте извинений, сэр? — голос лишь в конце едва надламывается, стоит хватке на запястье стать сильнее.        Громкая усмешка вырывается из его груди. До чего же нарочито беззаботно и по-дружески, аж выворачивает.       — Никакие слова не вернут мне ни потерянной конечности, — Лидер стягивает повязку со своего глаза. — ни глаза, Томас.       Решительно опустив взгляд, Риджуэлл не знает, что сказать. Не понимает, что от него требуют. Раскаяния? Даже при всём своём желании, Том никогда и ни за что не пожалеет, что в тот день выпустил гарпун прямо в...       Его мысли прерывают резким встряхиванием. Схватив Тома за галстук, Красный Лидер всё же заставляет взглянуть на него. Глаз, что всё это время был скрыт за тканью повязки, сейчас взирал своей пугающей мутной безжизненностью точно в пропитую душу секретаря. Маска невозмутимости, отточенная до идеала за долгие месяцы службы в красной армии, начинает медленно, но верно сползать с лица секретаря. Ему казалось, что все выходки вечно взвинченного Лидера давно были им изучены, что ничто более не способно порушить ветхое равновесие, выстроенное без единого гвоздя на задворках сознания, где ещё теплилась вера и были бережно сохранены воспоминания о жизни “до”. Но сейчас, чувствуя тлеющую сигару всего в паре миллиметрах от собственного лица; чувствуя сбивчивое и едкое дыхание на губах; ощущая нестерпимое давление, загоняющее в угол - Риджуэлл не может дальше послушно терпеть воздействие Торда. Он пытается отпрянуть, отворачивая лицо. Свободной рукой цепляясь за чужое запястье, он хочет вырвать свой галстук. Ноги ощутимо напрягаются, готовые сбежать сразу, как представится возможность. Уши закладывает от того, как громко бьётся его сердце.        Сейчас тот редкий случай, когда Ларссон смог пробить толщу льда, возросшую вокруг Тома, и он даже не пытается скрыть то, насколько он этим доволен. Губы растянуты в откровенно хищную улыбку, оголяющую неестественно острые, - для человека, - клыки. В здоровом глазу пляшет совершенно нездоровый огонёк чистой гордыни и неоспоримого превосходства. Он упивается своей вседозволенностью, тем, как в его руках даже злейший враг может стать послушным сторожевым псом. Ему нечего бояться, зная нужные рычаги давления. Зная своего соперника, как облупленного.       — Мне не нужны ни твои извинения, ни сожаления, ты ведь знаешь. — шипит сквозь зубы Торд с некой снисходительностью, словно объясняет простую аксиому пятилетнему. — Мне нужно, чтобы мы остались квитами.        — Отрежешь мне руку? — огрызается секретарь. — С глазами ведь можно не заморачиваться.       Глухая усмешка просачивается сквозь его зубы. Такая тяжёлая, не сулящая ничего хорошего, но по-прежнему сохраняющая некую игривость. Так и подбивает сжать губы в тонкую ныть.       — Я уже добился того, чтобы изуродовать тебя, Томас, — цедит Ларссон, сокращая между их лицами и без того мизерное расстояние. — Я уже победил, разве ты не понял? Я выдрессировал тебя, заставил забыть то, ради чего ты примкнул ко мне.        Сердце пропускает болезненный удар. Пальцы, обвитые вокруг руки, держащей его за галстук, ослабевают. Взгляд направлен чётко между глаз Красного Лидера. Туда, где давно должна была оставить свой след пуля.       — Скажи мне, Том, что ты сделаешь, если я дам тебе свой пистолет? — ответ не успевает вырваться из груди, как в онемевшей руке уже чувствуется нечто увесистое.        Риджуэлл не сразу понимает, что его отпустили. Что лицо, вызывающее отвращение, отдалилось.        Торд вальяжно откинулся на спинку кресла. Уперев локти в подлокотники и широко раскрыв обе ладони, он вновь свысока осмотрел своего секретаря оценивающим прищуром. Ровно так же, как и в тот день, когда пленённый Том впервые оказался у его ног. Он не скрывал садистского удовольствия и искреннего интереса, даже наоборот, то и дело выжидающе опускал взгляд на пистолет в руках подчинённого, безмолвно отдавая приказ.       Подними пистолет. Направь его прямо на меня, ну же.       Том помнит, каких трудов в своё время ему стоило то, чтобы унять дрожь в руках, стоило ему лишь взять в руки пистолет. Но вот сейчас, направив дуло в аккурат на ту точку меж глаз Лидера, его руки остались непоколебимы. Палец лёг на спусковой крючок. Дыхание замедлилось, обретя свой чёткий ритм. Мир вокруг словно затаился, ожидая умопомрачительной развязки. Каждая клеточка его тела ликовала, шептала благодарности. Но его рука дрогнула.       Один раз. Второй. Третий.       Он опускает пистолет, с ужасом наблюдая на лице напротив ту самую, казалось бы, давно забытую, улыбку. Чересчур искреннюю и живую. Ту, с которой Торд смотрел на Эдда всякий раз, стоило ему оказаться правым в каком-то глупом споре. Он понял, что Том не способен убить его, ещё раньше, чем сам секретарь позволил себе такую мысль. Тома блевать тянет от того, насколько эта улыбка здесь неуместна. От того, насколько он сам действительно изуродован.       Пистолет полностью опускается на колени, но Риджуэлл не способен отвлечься ни на что, кроме заходящегося в грудном смехе Ларссона. Его смех не заливистый, не заразный. Слишком простой для мира, который он сам создал.        Торд вновь придвигается ближе, вновь тянет секретаря на себя и чеканит в самое ухо, словно забивает последние гвозди в крышку гроба:       — Это был твой последний шанс.       Раз.       — Теперь мы квиты, Томас.        Два.       Пистолет осторожно выскальзывает из обмякших ладоней Тома и небрежно выбрасывается прямо на заваленный бумагами стол Лидера.       — Свободен, — командует Торд.       И Том, не в силах возразить, стремительно вылетает из кабинета, тщетно цепляясь за грудь, внутри которой остались лишь рваные, изуродованные клочья. Быстрым шагом он идёт к собственной комнате, скорее на мышечной памяти, пробираясь сквозь толпы солдат, которых он толком не замечает, толкая каждого, кто оказался на пути.        Ввалившись в спальню, его черепная коробка тотчас загрохотала сиреной и задребезжала, словно внутри включилась красная лампа тревоги. Ему нужна бутылка Смирноффа, чтобы заглушить бурю, сдирающую его облицовку, добирающуюся до хрупкого фундамента. Если он не уйдёт в пьяную бессознательность, он точно умрёт. Умрёт как друг Эдда, как верный товарищ сопротивления. Как Том.        Дрожащими руками он хватается за последний ящик тумбы, словно за спасательный круг, и достаёт оттуда последнюю полупустую бутылку алкоголя. Мало, чертовски, блять, мало, но даже это лучше, чем ничего. Одним залпом Риджуэлл вливает в себя всё содержимое бутылки, едва не поперхнувшись. С уголка рта просочилась тонка струйка Смирноффа, но ему не до этого. В комнате слишком душно, галстук слишком тугой, впивается в шею, словно чужая увесистая рука, что пытается придушить, запугать. В лёгкой панике Том ослабляет галстук, но этого недостаточно. Он всё ещё чувствует остаточное тепло чужой руки. Единственный выход - забросить его куда подальше.        Так следом за галстуком был расстёгнут жилет, за ним и рубашка. Окно распахнуто настежь, едва прогоняя застоявшийся воздух. Как же Том жалеет, что в его комнате есть зеркало. Что оно стоит в аккурат перед кроватью, без лукавства и недосказанности показывая всю картину, как есть. Сидящий на кровати мужчина, в мятой, наспех расстёгнутой одежде, с растрёпанными волосами, едва ли походит на вечно собранного с иголочки секретаря. Этот мужчина, со взмокшими висками, засохшим на губах алкоголем, дрожащими руками, омерзителен.        Том не может поверить, что это он.        Или не хочет?        Он не может быть таким...       Сломанным?       Таким...       Растоптанным?       ...       Изуродованным. Называй вещи своими именами, Томас.        Чужой голос в голове, сродни металлическому скрежету, вызывает тупую боль в затылке и ритмичную пульсацию в висках.  Хочется его заглушить, спрятаться поглубже в простыни, но ничего не выходит. Зажав уши подушкой, Риджуэлл создал лишь ещё более идеальную тишину, в которой едкие фразы звучали чётче и реалистичнее. С присущим норвежским акцентом.        Не в силах это терпеть, Том отвешивает себе звонкие пощёчины. Одну, вторую. Третью, на всякий случай. Бьёт так, будто этим он сможет вывести из себя того беса, что поселился в его мозгу. На удивление, это срабатывает. Сознание настигает блаженная тишина, и даже горящие от ударов щёки не способны нарушить ту безмятежность, с которой он падает на постель. Вымотанное тело тотчас стремится провалиться в сон. Том не препятствует этому. И плевать, что он не снял форму, не принял душ. Плевать на неудобную позу, от которой на утро будет ломить спину. Плевать, что на следующий день он, как ни в чём не бывало, продолжит исполнять приказы Красного Лидера. За всё это он будет ненавидеть себя завтра. Сегодня он хочет в последний раз уснуть без осознания собственной капитуляции и миллиона роющихся вопросов без ответа.        Уснув Томом Риджуэллом, он проснётся Томасом. Верным, дрессированным псом. И впервые он будет отдавать себе в этом отчёт.