Релевантный.

Вьего сам нарвался. Пытался оформить элегантный подкат у собственной штрафной, но просчитался, мазнул бутсой по чужой бронированной лодыжке, неестественно сломал стопу в суставе и провалился в воздух всем телом, будто опору вынули. Только мяч за бровку вынес. Атакованный им Тали — наш левый нападающий — осел на траву, скривил лицо. Обычно, если руками так размахивают, травмы серьёзнее. По себе знаю. Но Тали удачливый. Отделался испугом и оттоптанной ногой. Судья хлопает его по плечу почти участливо с профессионального расстояния безразличия. Там, за границами поля, гудит стадион. Восемьдесят тысяч болельщиков одновременно расстраиваются, восхищаются, соболезнуют и аплодируют шоу. Я слежу за происходящим в треть зрения, по периферии. У меня другие задачи. У моей задачи капитанская повязка светит зелёным неоном и белые бутсы рвут газон на острие атаки. За спиной орёт тренер противника, и я встаю так, чтобы резь его голоса рассекалась моим корпусом по прямой к Эль. Конечно, назначают штрафной. Сквозь вопль вывернутого сустава и разъяснения капитану противника. Судья очерчивает из баллончика мелом дугу и грозно смотрит на Эль, подходящего к позиции. «В первом тайме с одиннадцати метров промазал», говорит нападающий соперников по-английски. Эль ведёт плечом, стряхивая незнакомый язык. Белый шум провокации. По правую руку от него кричит Вьего, держась за голень. Он лежит на боку, лицом к стадиону, освещаемый рекламными контрактами и сотнями миллионов, на которые так рассчитывала ассоциация. Угловой арбитр зовёт врачей — ситуация перестала быть спектаклем. Команда стягивается к воротам, выстраивает отрепетированные контуры. Бригада медиков раскладывает носилки, вынимает модуль для сложных случаев. Накидки ассоциации цвета золота, мы в синем. Вьего белый, как его форма. Закрывается руками и покачивается на спине перевёрнутым жуком. Даже на лице нашего полузащитника Анхеля — ближайшего ко мне игрока — настоящее сочувствие к травмированному оппоненту. Я их знаю. Они все переживают. Не просто травма, а пропущенные игры, незабитые голы, мучительное восстановление, прохлопанные контракты. Эль прощупывает мяч. Между мной и капитанской повязкой десять метров пришитого взгляда. Я делаю вид, что осматриваю диспозицию противника, но правда в том, что я всегда смотрю на него. Не центром обзора, но обязательно в двух третях значимого. Объективы настроены, журналисты готовят свои лучшие однотипные кадры. Недосягаемый Эль концентрируется. Идиоты. Не концентрируется. Он и есть концентрат. Без усилия, без позы, без шаманства. Он играет внутри контура концентрации, а остальной шум вне. Эль прокручивает мяч в какое-то особое положение на траве, понятное ему одному. Полоборота вокруг оси, взгляд на ворота. Стирает меловую судейскую разметку, укладывает мяч. Очерчивает мысленно свою. Притворно расслабленный, почти ленивый. Выпрямляется, упирая руки в корпус, касается мяча ногой. По минимальному движению определяет, что недостаточно утоптал траву и исправляет ладонную площадку удара. Мимо проносят Вьего, но Эль не реагирует, глядя в створ и на мяч. То под ноги, то сквозь команды. Не-безразличие. В первом его капитанском матче, когда результат зависел от точности паса, мне достались голевая передача и определение: нерелевантный. Чужая травма существует настолько, насколько влияет на работу с мячом.  Не влияет, следовательно — не существует. Я знаю, как оно через камеры и трансляции, потому что сам наступил на эти грабли. Пару недель в раздевалке и на поле мы были уверены, что Эль глухонемой. Не особо симпатичный, холодный, закрытый. Ни единой вспышки радости или недовольства. Кем его только не клеймили таблоиды и публика: аутичный, психопат, нарцисс. Прилипло только «недосягаемый». А потом случилась «битва при Форталезе», перевернувшая координатную сетку, — где он рычал в чужую скамейку, тыкал пальцем, ругался по-французски, едва не в драку бросался, и каждый, кто говорил, что Эль — талантливая кукла, в тот вечер заткнулся. Капитанская повязка светит не неоном, а радиацией. А я не заточён в свинцовый пласт. Я живу в зоне поражения. Никакого душного страдания. Никаких заломленных рук, слёз отчаяния или холодных отказов. До конца не понимая, что именно, но я выбрал сам. Не блестящий футболист в тени его врождённого гения, а пространство, сквозь которое он рассчитывает удар. Потому что есть те сложные взгляды, когда он проводит мяч через тройку соперников, отдаёт пас в пустоту, точно зная, что я окажусь там, где должен. И я оказываюсь, подхватываю, веду. Становлюсь частью контура, куда приковано его внимание. Как в послематчевой тишине раздевалки. Плечо без фонящей повязки приваливается к моему. Тяжелое и горячее. Я перестаю быть траекторией, проваливаюсь в контур, становлюсь неотъемлемой частью и общая усталая тишина адресуется от него мне. Я готов отдавать блеск своей упорной работы для сияния его гения. Потому что есть это пространственно-временное искажение, в котором мы замкнуты в одной заваренной коробке. В его коробке. Затихший от анестетиков Вьего уносит свою травму руками медиков. Судья даёт свисток, стадион затихает, перестаёт колебаться. Игроки встают на позиции, я перемещаюсь в отработанную точку. Мы оба знаем, где я буду, если нужен. Эль не отвлекается. Ни на трибуны, ни на объективы, ни на ожидания, ни на противников. Он стоит, упирая руки в колени, в последний раз проверяет идеальные расчёты. Перед ним нет людей и их благоговейного восхищения. Есть кривая траектории, угол удара. Интуитивная математика. Он бьёт. Ни в прошедших интервью, ни в грядущих. Ни на одной грандиозной попойке по случаю кубка. Ни в компании очень близких друзей. Даже своему психотерапевту я никогда не скажу, что есть момент, когда Эль до хруста сжимает указательный палец большим перед тем, как ударить. Я знаю звук, жест, механику движения. Оно не для разбирающих покадрово оголтелых фанатов или дань уважения кому-то значимому. Это его внутренний щелчок отбивки, и, наблюдая его из раза в раз, я чувствую, что крюк, вгоняемый под диафрагму, становится толще. Тянет ближе. Самое интимное, что между нами есть, хотя для него вряд ли вообще существует. Нерелевантно. Нельзя давать крюку имя. Стоит обозначить и придётся нести последствия, но и «работа» давно перестала подходить. Онтология изменится, толкнёт, вынудит действовать, а здесь нет такой опции. Куда практичнее оставить всё как есть, без попыток ревновать к форме. Точно под перекладину. Слышны спусковые затворы, следом обрушивается ликующий стадион. Восемьдесят тысяч любят его на сотни миллионов. У ассоциации есть принц. Повязка бьёт излучением. Эль коротко улыбается, будто мышца дёрнулась случайно, машет рукой трибунам. И смотрит прямо на меня. В глаза. Крюк шевелится. Тяни. Оно того стоит.