Цена

      — Чо те набить? — ошалело спрашивает Джин, во все глаза пялясь на мелкого, пухлощёкого, светловолосого волчонка. Тот презабавно морщит нос, и неожиданно басит.       — Ну вот же, хён, вот это!  — он тычет пальцем в рекламный буклет дишманского супермаркета за углом, прямиком в тёмно-красную банку со шрирачи.       Бывали, конечно, у Джина от волков странные заказы. Не то что у эльфов, или вот, гномов, допустим: первые якобы изящное завихрение от руки на салфетке в кофейне накалякают, и думают, что капец какие оригинальные, а вторые в пивной на подставке для стакана углов начертят и тоже тащат ему — брутально, мол, шо капец, бей нам это. А потом ходят и удивляются, а чо это мы все такие одинаковые?       Зато вот волки разные, вечно с подвыверотом. Один себе город с куполами зафигачил, говорят, арт у какого-то попаданца за бешеные бабки выкупил. Второй драконью дочь два года стерёг, пока она ему позировала для тату. Третьему Джин полгода готическим шрифтом число пи от левой кисти до правой пятки бил.       Ну вот теперь нате вам, бутылка острого соуса размером с палец, и зачем-то на сгибе локтя.       — Детям до первой Луны не бью! — решительно заявляет Джин, отодвигая дурацкую рекламку.       — У меня уже две было! — возмущается тонким и ломким подростковым голосом волчонок, снова пихая рекламу к Джину. Тот ерошит тёмные волосы, и собственные сигилы на шее отзываются слабой пульсацией. Не врёт, зараза.       — Ай-ди, лапы и хвост! — не сдаётся Джин.       — И вот нафига? — недовольно ворчит волчонок под нос, но тянет из бананки удостоверение в пластиковом смешном чехле с крабами. На стойку ай-ди пришлёпывает ладонь, а убирается оттуда солидная волчья лапа.       Смешные они, подростки волчата. Чуточку неуклюжие, большелапые, ворчат и пристально заглядывают в глаза — пока не натыкаются на Истинную тьму в зрачках ведьмы шестого поколения.       — Пак Чимин, — читает Джин, всматривается в пробитые сбоку два кружка. Края скошены, как положено — вожак лично заверил совершеннолетие волка, а не сам волчонок в школе херакнул по айди дыроколом, чтобы и в бар пустили, и тату, и с девчонкой затусить можно было бы почти официально.       — Хвост тоже? — грустно спрашивает Чимин. Частичная трансформация позвоночника во-первых больно, во-вторых немножко стыдно.       Джин снова морщится.       — Фиг с тобой, верю. Сам знаешь, если соврал, после первой же Луны ни тебе тату, ни мне денег. Лепреконское золото обмана не терпит...       Чимин в ответ на намёк об оплате торжественно кладёт на стойку золотую монету.       Джин кивает, и осторожно, чтобы, не дай Ктулху, не задеть колдовское золото обнажённой кожей, всё той же рекламкой спихивает его в жестянку, и убирает в ящик стола под стойкой.       — Давай, устраивайся, — кивает он Чимину на кресло. — Сидя, лёжа? Капу дать? Музыка, или могу бензопилу включить ... ну или шум прибоя? Тебя что отвлекает?       — Так это же, говорят, приятно? — выпаливает Чимин, теряя напускную храбрость.       — Ответ, к сожалению, не "да". Я твою природную регенерацию должен на локальном пространстве шкуры убрать примерно совсем, — с толикой сарказма объясняет Джин, раскладывая на столике рядом с креслом рекламку и краску. — Догадайся сам, а?       Чимин поджимает губы и упрямо забирается в кресло, обнажая левую руку до кисти. Только моргает испуганно в потолок. Начинает чуточку дрожать, когда Джин намертво привязывает ноги и руку к креслу, перетягивает крест-накрест ремнями грудь и талию, широкой мягкой лентой слепляет голову с изголовьем. Если эта мелочь обернётся от боли, разруха тут будет та ещё, задолбаешься потом убираться.       — Значит, так, запоминай счас, потом все равно фиг что соображать будешь. С утра человеком протереть чистой водой, на день или повязку, или чот с рукавами носи, с неделю примерно. Вечером вылизывать полчаса, не меньше. Если шерсть полезет — не орать, не паниковать, к целителям не бежать, это норм реакция у блондинов в 50% случаев. В воду не лезть ни в какой ипостаси, только человеком в душ можно, и то не чаще раза в день, тоже неделю. Должно пощипывать, если будет другая реакция — сразу ко мне. Ты, часом, не тревожник?       — Д-д-да врод-де нед-д-д, — зубы Чимина выстукивают чечётку, а глаза делаются всё больше от страха, медленно желтея.       — Эй! — рявкает на него Джин и пребольно щёлкает по носу. — А ну без перекидов!       Чимин то ли от щелчка, то ли от уверенного голоса ведьмака вдруг перестаёт бояться. Движения Джина такие обыденные, такие рутинные: и привязал привычно, и инструменты разложил не глядя, и даже щелбан дал тоже автоматом — как-то они все внезапно успокаивают.       — Так почему шрирача-то? — спрашивает ведьмак, обыденным движением высыпая сухой порошок краски на ту самую рекламку.       Волчонок молчит, глядя, как пальцы Джина чернеют, ногти начинают отсвечивать фиолетовым, а ведьмовские чернила облегает контур фотки, тенями и полутенями вырисовывая желанный рисунок, повинуясь медленному движению ладони ведьмака. Джин мягко водит над рассыпанной по рекламе краской, еле заметной усмешкой обозначая, что отлично всё понял, и ответ ему на самом деле не нужен.       Волк должен быть волком. Сильным, суровым, брутальным, безжалостным. А Чимин? Не то, чтобы высокий, волосы как одуванчиковый пух, щёчки эти круглые, губы пухлые... Ни там тебе брутальности, ни безжалостности.       Только тату и спасёт. Изменит энергию, добавит остроты волчьему облику, ярости хищному взгляду, сделает чуточку круче, чуточку сильнее. Ну а у человека... у человека будет прикольная татуировка.       Джин выдыхает. Воздевает над рисунком руку. Краска чётким облачком тянется за почти чёрной ладонью, чуть пыля, как непослушное облако. Ведьмак прикрывает глаза, второй рукой перехватывая Чиминов локоть — как раз под тем местом, куда следовало наложить тату.       — Держись, — коротко приказывает он и резко дёргает кистью.       Колдовская краска сотней игл впивается в кожу.       Чимина выгибает, глотку рвёт непрошеным криком от внезапной острой боли. Джин держит, жмёт ладонь с рисунком к обнажённой коже, а сигилы на его шее горят предзакатным светом. Он дёргано вскидывает голову к потолку — и кричит в унисон с Чимином.       Иглы ведьмовской краски всегда двусторонние.

**********

      Джин сидел на берегу и смотрел, как солнце тонет в море, даря все краски неба наблюдателям вроде него. День таял, и вместе с ним таяли сигилы на шее, еле заметно пульсируя в такт сердечному ритму. С правой ладони рисунок сходил ужасающе медленно. За несколько часов после ухода Чимина, очень довольного, но чуточку поскуливающего от пережитого, банка шрирачи на руке ведьмака лишь слегка побледнела. Дня три будет сходить, не меньше...       Джин потряс головой. Взъерошил волосы, пригладил и снова уставился на закат. Рука болела, но больше болело где-то внутри, где обычным людям полагалось сердце, а ведьмакам вроде него — чёрная дыра. Иначе не выдержишь. Свихнёшься. Станешь Тёмной Тенью Мира, и с тобой расправятся так же быстро, как море сжирает закатное солнце.       Ибо успешное колдовство всегда имеет цену, и платит её ведьмак. Намертво влюбляясь в того, для кого колдует. Проходит оно, конечно, со временем. Кто, как не ведьмин род, знает, что цена той любви — один лепреконский золотой?       Вот только пока не пройдёт — всё равно чертовски больно. А ему, как Чимину, ни черта рану не залижешь...       Джин вздохнул, тоскуя по белому волчонку, привычно отпил глоток из заранее припасённой бутылки и снова уставился на закат.