Виридис

В старых летописях Талассара говорилось, что север не прощает слабости. Мороз приходил сюда раньше осени, задерживался дольше весны и за долгие столетия стал такой же частью этих земель, как высокие горы, темные хвойные леса и глубокие озера, вода в которых даже летом оставалась ледяной. Люди, рожденные под этим небом, привыкали к холоду раньше, чем учились ходить, а потому говорили, что настоящий житель Талассара чувствует себя дома лишь тогда, когда дыхание превращается в белый пар. И действительно, снег здесь шел почти всегда. Он ложился на зубчатые стены крепостей, скрывал под собой дороги, серебрил ветви елей и медленно опускался на темно-синие знамена, развевавшиеся над башнями королевского дворца. Даже ветер казался окрашенным в синий цвет, настолько прочно этот оттенок вплелся в жизнь северного народа. Высоко над столицей, там, где отвесные скалы поднимались к самому небу, возвышался дворец короля Вароса. Он был построен из серого камня, добытого в северных горах, и больше походил на крепость, чем на королевскую резиденцию. Толстые стены надежно удерживали тепло, узкие окна не пропускали холодный ветер, а длинные коридоры были настолько широкими, что по ним могли пройти сразу несколько всадников. Во дворце не любили лишнего шума. Слуги разговаривали вполголоса, придворные тщательно следили за каждым словом, а звонкие детские голоса почти никогда не нарушали тишину огромных залов. Когда первые лучи солнца только начали окрашивать вершины гор в бледно-золотой цвет, в восточном крыле дворца уже горела одинокая свеча. Ее тусклый свет отражался в стеклянных колбах, выстроившихся вдоль деревянных полок, скользил по страницам раскрытых книг и терялся среди десятков баночек с высушенными травами, аккуратно подписанных тонким почерком. Комната больше напоминала мастерскую алхимика, чем покои принца. Тяжелый дубовый стол был почти полностью заставлен ступками, весами, ретортами и небольшими пузырьками, внутри которых переливались настойки всех оттенков синего. Возле окна стоял старый шкаф, заполненный книгами по алхимии, ботанике и медицине, многие из которых были настолько зачитаны, что их кожаные переплеты давно потеряли первоначальный цвет. Лишь широкая кровать у дальней стены и темно-синий камзол, аккуратно сложенный на спинке стула, напоминали о том, что хозяин этой комнаты принадлежал к королевской семье. Вейлин проснулся задолго до рассвета. Эта привычка появилась у него так давно, что он уже не помнил, когда именно перестал спать до звонка утреннего колокола. Иногда ему казалось, будто тело само научилось просыпаться раньше всего дворца, словно опасаясь опоздать туда, где никто его не ждал. Он некоторое время лежал неподвижно, прислушиваясь к звукам за окном. Ветер. Снег. Далекий скрип ворот. Шаги стражников. Каждый звук был знаком ему с детства. Только убедившись, что за дверью никого нет, кроме привычного караула, юноша поднялся с постели и подошел к окну. Столица медленно просыпалась. Из труб поднимался дым, внизу расчищали внутренний двор, а несколько солдат уже тренировались среди сугробов, будто мороз вовсе не существовал. Вейлин любил смотреть на город именно в такие часы. Издалека он казался спокойным. Не было слышно ни приказов, ни споров знати, ни тяжелых шагов советников, спешивших к королевскому залу. С высоты дворцовой башни Талассар выглядел почти красивым. Юноша провел ладонью по холодному стеклу и тихо вздохнул. Ему редко позволяли покидать дворец. Даже прогулки по внутреннему саду происходили только в сопровождении стражников или наставников. За пятнадцать лет жизни он видел северные земли лишь из окон кареты да с высоких башен, и потому иногда ловил себя на мысли, что знает книги гораздо лучше собственного королевства. Отвернувшись от окна, Вейлин подошел к шкафу и осторожно отодвинул в сторону несколько толстых томов. За ними, словно тщательно скрываемая тайна, стояла небольшая деревянная шкатулка. Он открыл ее привычным движением. Внутри лежали деревянный гребень, широкая кисть и тяжелая баночка с густой темно-синей краской. Несколько мгновений Вейлин просто смотрел на нее. Каждое утро начиналось одинаково. Он распустил волосы. Они были чуть ниже плеч и, освободившись от кожаного ремешка, мягко легли на спину. Голубые. Совсем не такие, какими должны были быть волосы принца Талассара. Этот цвет невозможно было спутать с синим. Он был светлее, мягче, словно в привычную северную лазурь кто-то добавил белый зимний свет. Для любого жителя Виридиса одного взгляда оказалось бы достаточно, чтобы понять простую истину, которую во дворце старались скрыть уже пятнадцать лет. Вейлин был смешанным. Он никогда не спрашивал, почему должен красить волосы. Ответ был известен ему раньше, чем он научился читать. Так было нужно. Так говорил король. Так говорили наставники. Так повторяли слуги. И однажды это “так нужно” стало такой же частью жизни, как снег за окном. Юноша опустил кисть в краску. Комнату сразу наполнил терпкий запах хвои, смолы и каких-то незнакомых трав. Он аккуратно проводил кистью по каждой пряди, не позволяя себе спешить. Если хоть одна голубая полоска останется незакрашенной, кто-нибудь обязательно заметит. За долгие годы движения стали настолько привычными, что почти не требовали внимания. Мысли сами собой унеслись далеко отсюда. Сегодня был день тренировок с Гареном. А значит, Кайрос наверняка снова найдет повод напомнить младшему брату о его месте. Вейлин давно перестал отвечать. Некоторые споры невозможно выиграть, особенно если один человек сражается словами, а другой своим происхождением. Он закончил окрашивать последнюю прядь и поставил баночку обратно в шкатулку. За дверью послышались легкие шаги. Не тяжелые сапоги стражника. Не уверенная походка наставника. Кто-то шел спокойно, почти бесшумно, словно боялся потревожить тишину этого утра. На губах Вейлина впервые появилась едва заметная улыбка. Он уже знал, кто сейчас постучит в дверь. С удовольствием. Мне очень нравится направление, к которому мы пришли. Я продолжу сразу после того момента, где Тея входит в комнату, и постараюсь сохранить неторопливый, насыщенный описаниями стиль. Тея переступила порог, осторожно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь, и на несколько мгновений замерла, позволяя глазам привыкнуть к теплому полумраку комнаты, где единственным источником света оставалась одинокая свеча, догоравшая на краю письменного стола. За годы службы она настолько хорошо изучила покои Вейлина, что могла бы пройти их с закрытыми глазами, не задев ни одного стула и не опрокинув ни одной стеклянной колбы, однако каждое утро, входя сюда, она невольно задерживалась на пороге, словно надеялась однажды увидеть перед собой не комнату юного принца, а обычную спальню пятнадцатилетнего мальчика, в которой нашлось бы место беспорядку, разбросанной одежде, деревянным игрушкам или хотя бы книгам, оставленным открытыми просто потому, что их хозяин уснул, не дочитав страницу до конца. Но этой комнате всегда была присуща почти болезненная аккуратность. Каждая книга возвращалась на свое место. Каждая колба стояла именно там, где Вейлин поставил ее накануне. Даже кисть, которой он только что наносил краску на волосы, уже лежала в деревянной шкатулке так ровно, словно ее никто и не касался. Тея знала, что эта привычка появилась не сама собой. Во дворце, где любой беспорядок считался признаком слабости характера, дети очень быстро учились оставлять после себя идеальный порядок, а принцы - быстрее остальных. Она молча поставила поднос на небольшой столик возле окна, после чего медленно подошла к юноше, внимательно всматриваясь в его волосы. Вейлин терпеливо ждал, прекрасно понимая, что сейчас произойдет, ибо каждое утро повторялось почти без малейших изменений, и Тея, как всегда, подняла руку, осторожно убрала несколько темно-синих прядей с его виска, а затем, нахмурившись, едва заметным движением большого пальца стерла тонкую полоску краски, оставшуюся на коже. Вот теперь все хорошо, - тихо произнесла она, и в ее голосе послышалось скорее облегчение, чем удовлетворение. Вейлин невольно улыбнулся. Иногда мне кажется, что ты замечаешь даже то, чего не существует.Это моя работа.Нет, - покачал он головой, - это ты. Тея ничего не ответила. Лишь на одно короткое мгновение уголки ее губ дрогнули, но улыбка так и не появилась, словно годы, проведенные в этих стенах, давно научили ее быть осторожной даже с такими простыми проявлениями радости. Она помогла Вейлину надеть темно-синий камзол, аккуратно расправила воротник рубашки и застегнула последнюю серебряную пуговицу, после чего отступила на шаг, внимательно рассматривая юношу так, как художник рассматривает законченную картину, пытаясь понять, не осталось ли на ней чего-то, способного испортить впечатление. Со стороны он выглядел именно так, как и должен был выглядеть младший принц Талассара. Темно-синие волосы. Темно-синий камзол. Серебряная вышивка на манжетах. Даже плащ, висевший у двери, был подбит темно-синим мехом северного волка. Все было правильно. Настолько правильно, что Тее становилось не по себе. Она слишком хорошо помнила маленького мальчика с голубыми волосами, который однажды спросил ее, почему отец никогда не берет его на руки. Тогда она не смогла ответить. Да и теперь не смогла бы. Вместо этого женщина подошла к окну и слегка отодвинула тяжелую занавесь. За ночь снег успел укрыть внутренний двор новым белым покрывалом, поверх которого уже тянулись длинные следы первых слуг, спешивших на кухню, в конюшни и оружейные мастерские. Чуть дальше, у тренировочной площадки, несколько молодых солдат, кутаясь в меховые плащи, расчищали снег широкими деревянными лопатами, потому что мастер Гарен никогда не отменял занятия из-за непогоды, а если кто-нибудь осмеливался пожаловаться на мороз, неизменно отвечал, что снег не выбирает, когда начнется битва. Он уже на дворе, - негромко сказала Тея, не оборачиваясь. - Сегодня пришел раньше обычного. Вейлин тоже посмотрел в окно. Даже отсюда фигуру Гарена невозможно было спутать ни с кем другим. Высокий, широкоплечий, с длинным мечом за спиной, который казался слишком тяжелым для человека его возраста, мастер неторопливо пересекал двор, оставляя за собой глубокие следы в свежем снегу. Он никогда не спешил, однако каким-то необъяснимым образом всегда оказывался на месте раньше остальных, словно само время в его присутствии текло иначе. Значит, Кайрос уже тоже там, - тихо произнес Вейлин. Тея медленно кивнула. Она прекрасно понимала, почему он сказал именно это. За последние годы ни одна тренировка не обходилась без старшего принца, и почти каждая из них заканчивалась одинаково: Гарен спокойно разбирал ошибки учеников, Кайрос неизменно одерживал победу, а придворные наставники, наблюдавшие за занятиями, вновь и вновь убеждались в том, что наследник трона оправдывает все возложенные на него надежды. О младшем принце они вспоминали гораздо реже. Иногда Тее казалось, что для большинства обитателей дворца Вейлин был похож на тень, существование которой замечают лишь тогда, когда она случайно оказывается на свету. Тея еще несколько мгновений стояла в дверях, наблюдая за тем, как Вейлин застегивает последнюю серебряную пуговицу камзола, и лишь после этого молча отступила в сторону, освобождая ему проход, хотя оба прекрасно понимали, что причина этой короткой заминки заключалась вовсе не в тесном дверном проеме, а в том неуловимом чувстве тревоги, которое сопровождало каждое его утро с тех самых пор, как он достаточно вырос, чтобы самостоятельно покидать свои покои и идти навстречу очередному дню, почти не отличавшемуся от предыдущего. Возвращайся к обеду, - тихо сказала она, поправляя тяжелую складку его плаща. - Сегодня кухарка обещала приготовить твой любимый рыбный пирог. Вейлин невольно улыбнулся. Она обещает это уже третий день.Потому что ты третий день не приходишь вовремя.Значит, сегодня постараюсь. Тея внимательно посмотрела ему в глаза, словно пытаясь понять, действительно ли он верит собственным словам, затем коротко кивнула и осторожно прикрыла за ним дверь. Тепло комнаты осталось позади. Стоило Вейлину сделать всего несколько шагов по длинному каменному коридору, как холод вновь напомнил о себе, пробравшись под воротник плаща и заставив глубже вдохнуть морозный воздух, который всегда казался особенно свежим ранним утром, когда дворец только начинал просыпаться, а многочисленные слуги, придворные и стражники еще не успели наполнить его привычным шумом. Коридоры королевской резиденции были настолько широкими, что по ним без труда могла проехать карета, а высокие сводчатые потолки терялись где-то в полумраке, едва освещенном редкими факелами, чье пламя лениво покачивалось от сквозняков, гулявших между бесчисленными лестницами и галереями. По обеим сторонам тянулись длинные ряды мраморных колонн, между которыми висели тяжелые темно-синие знамена с серебряной снежинкой - древним символом дома Вароса, существовавшим задолго до рождения нынешнего короля и, как любили повторять летописцы, пережившим не одно поколение правителей, войны и суровые зимы. Вейлин шел неторопливо, не столько потому, что до начала тренировки оставалось еще достаточно времени, сколько потому, что давно заметил одну странную особенность этого дворца: стоило человеку ускорить шаг, как сами стены будто начинали подгонять его еще сильнее, заставляя забывать о том, что происходит вокруг, тогда как медленная прогулка позволяла увидеть вещи, на которые большинство придворных никогда не обращало внимания. Вот молодой оруженосец, с трудом удерживая в руках связку деревянных тренировочных мечей, почти бежал к внутреннему двору, то и дело опасаясь выронить свою ношу, а следом за ним торопилась пожилая служанка, недовольно ворчавшая себе под нос из-за растаявшего снега, который солдаты успели натоптать в только что вымытом коридоре; немного дальше два переписчика, прижав к груди тяжелые свитки, оживленно спорили о каком-то древнем указе одного из прежних королей, настолько увлекшись разговором, что едва не столкнулись со стражником, несшим длинное копье, и лишь в самый последний момент успели почтительно склонить головы. Ваше Высочество. Эти слова сопровождали его почти всю жизнь. Их произносили одинаковым голосом, с одинаковым поклоном и одинаково спокойным выражением лица, словно всех жителей дворца с раннего детства учили одному-единственному способу приветствовать членов королевской семьи, не оставляя места ни искреннему уважению, ни неприязни, ни любопытству. Иногда Вейлину казалось, что, закрой он глаза, все эти люди сольются для него в один бесконечный поток лиц, голосов и поклонов, потому что никто из них никогда не говорил с ним как с обычным человеком. Он отвечал легким кивком и шел дальше. Только возле северной галереи, где огромные окна почти от пола до самого потолка открывали вид на весь Талассар, его шаг сам собой замедлился, а затем и вовсе стих. За прозрачным стеклом, покрытым тонкими ледяными узорами, простирался город, который, несмотря на ранний час, уже жил своей привычной жизнью. Узкие улицы, извивавшиеся между каменными домами, постепенно заполнялись людьми; где-то внизу открывались лавки ремесленников, кузнецы разводили огонь в горнах, рыбаки, закутавшись в тяжелые меховые плащи, спускались к замерзшему озеру, надеясь успеть до того, как ветер усилится, а над всем этим бескрайним белым морем крыш возвышались сторожевые башни, на вершинах которых лениво развевались темно-синие знамена, казавшиеся особенно яркими на фоне снега. Вейлин положил ладонь на холодный камень подоконника и задержался у окна немного дольше, чем собирался. Иногда ему казалось, что он знает этот город лишь по силуэту. Он видел его каждое утро, мог безошибочно назвать почти каждую башню, различал крыши храмов, дворцов знати и казарм, однако ни разу не ходил по большинству этих улиц, никогда не разговаривал с людьми, которые сейчас спешили по своим делам, и почти ничего не знал о жизни за пределами дворцовых стен, потому что для младшего принца Талассара существовал лишь один мир - тот, что начинался у ворот дворца и заканчивался его же стенами. Мысль эта была настолько привычной, что давно перестала казаться несправедливой. Она просто была частью его жизни, подобно снегу, который не таял даже летом, или северному ветру, каждый год приносившему новые метели с ледяных гор. Лишь однажды, когда ему было не больше восьми лет, он спросил Тею, далеко ли простирается мир за пределами Талассара, и та, оглянувшись по сторонам, будто опасаясь, что кто-нибудь услышит их разговор, улыбнулась и сказала, что однажды обязательно расскажет ему о местах, где деревья остаются зелеными круглый год, где зимой можно увидеть дождь вместо снега и где живут люди с такими цветами волос, каких он даже представить себе не может. Тогда он решил, что она просто хочет его развеселить. Теперь же, глядя на горизонт, терявшийся среди снежной дымки, он все чаще ловил себя на мысли, что хотел бы узнать, действительно ли существуют такие земли. Когда шаги юного пажа окончательно растворились в бесконечных коридорах дворца, Вейлин еще несколько мгновений неподвижно стоял у высокого окна, наблюдая за тем, как крупные снежинки медленно опускаются на городские крыши, башни и узкие улочки Талассара, словно сама зима стремилась скрыть под белым покрывалом все, что происходило внизу, оставив лишь очертания домов да темные линии крепостных стен, которые отсюда казались игрушечными. С этой высоты город выглядел спокойным и почти безмятежным, хотя Вейлин знал, что уже через несколько часов площади наполнятся торговцами, кузницы огласятся ударами молотов, а по главным улицам потянутся длинные обозы с рыбой, мехами и железом, прибывшие из северных поселений еще затемно. Иногда ему казалось, что он знает Талассар только таким. Издали. С высоты дворцовых стен. По рассказам наставников, картам в библиотеке и редким поездкам в сопровождении целого отряда стражников, когда даже простая прогулка превращалась скорее в церемонию, чем в возможность увидеть настоящий город. Он никогда не заходил на рынок один. Никогда не сидел в трактире, слушая чужие разговоры. Никогда не спорил с ремесленником о цене новой книги или не помогал рыбакам вытаскивать сети из проруби, как это, наверное, делали многие мальчишки его возраста. Порой ему казалось, что он знает о собственном королевстве меньше, чем летописцы, годами не покидавшие стен библиотеки. Эта мысль появилась давно и уже успела стать настолько привычной, что больше не вызывала ни обиды, ни удивления. Она просто существовала. Так же неизменно, как снег за окном. Так же неизменно, как холодный ветер, каждое утро проникавший в дворцовые галереи. Так же неизменно, как чувство, что весь окружающий мир начинается сразу за воротами дворца и именно там заканчивается его собственная свобода. Вейлин медленно убрал ладонь с холодного каменного подоконника и, бросив на город последний взгляд, направился дальше по галерее, где каждый шаг отдавался негромким эхом под высокими сводами, терявшимися в полумраке. Дворец постепенно просыпался, и вместе с ним просыпались сотни людей, чьи жизни были подчинены одному и тому же размеренному распорядку, почти не менявшемуся десятилетиями. Навстречу ему прошла пожилая служанка, осторожно неся корзину свежего белья; следом двое оруженосцев, переговариваясь вполголоса, тащили длинные деревянные манекены для тренировок, а немного поодаль молодой писарь, прижимая к груди тяжелую стопку свитков, так увлекся чтением какого-то донесения, что едва не налетел на мраморную колонну, вызвав сдержанный смешок у проходивших мимо стражников. Все эти люди жили своей жизнью. Спешили. Работали. О чем-то беспокоились. Строили планы. И лишь Вейлин иногда ловил себя на мысли, что каждый его день похож на предыдущий настолько, что различить их можно было разве что по погоде за окном или по настроению Гарена, которое, впрочем, менялось значительно реже северного ветра. Он свернул к широкой лестнице, ведущей во внутренний двор, и остановился у первых ступеней. Отсюда открывался вид почти на всю тренировочную площадку. Снег там уже успели расчистить, оставив лишь широкие белые сугробы по краям, а в самом центре ровной площадки темнели многочисленные следы сапог, пересекавшиеся между собой в причудливый узор. У дальней стены несколько оруженосцев заканчивали устанавливать соломенные мишени для лучников, конюхи вели через двор двух молодых жеребцов, недовольно фыркавших от мороза, а возле оружейной мастерской поднимался густой серый дым, растворявшийся в холодном утреннем небе. Почти у самого центра двора уже собрались ученики. Они стояли полукругом, переговариваясь вполголоса, однако стоило высокой фигуре Гарена сделать всего один шаг вперед, как разговоры смолкли сами собой, без единого приказа, словно вместе с появлением мастера сама тишина становилась частью обучения. Гарен стоял спиной к лестнице, сложив руки за спиной и слегка расставив ноги, как человек, привыкший часами сохранять одно и то же положение, не испытывая ни малейшего неудобства. Его длинный меч покоился в простых кожаных ножнах, потертых временем настолько, что на них почти не осталось следов прежнего узора, а темно-серый плащ едва заметно колыхался под порывами ветра. Со стороны могло показаться, будто старый мастер совершенно не замечает происходящего вокруг. Но Вейлин слишком хорошо его знал. Гарен замечал все. Он замечал, кто пришел на тренировку сонным, кто плохо держит равновесие после вчерашних упражнений, кто пытается скрыть боль в плече, а кто, наоборот, слишком уверен в собственных силах. И уж тем более он не мог не заметить ученика, остановившегося на верхней площадке лестницы. Вейлин едва заметно выдохнул, поправил ремень тренировочного меча и начал неторопливо спускаться вниз, ощущая, как холодный воздух становится все острее с каждой ступенью, а вместе с ним возвращается и привычное чувство, возникавшее перед каждым занятием, - не страх и не волнение, а спокойная готовность снова взять в руки меч, снова услышать немногословные замечания Гарена и снова провести несколько часов среди людей, рядом с которыми он всегда чувствовал себя одновременно своим и чужим.