33 несчастья Савады Тсунаеши

Несчастье первое

      Утро босса могущественной мафиозной семьи просто по определению не могло быть добрым. Сотни раз Тсунаеши просыпался от пинков, криков, взрывов, ора сигнализации, звука битв или визга почувствовавшей что-то интуиции. Тсунаеши привык, нет, правда привык к тому, что его утро начинается с бедлама и даже приноровился урвать себе пару лишних минут сна, прежде чем все пойдет наперекосяк, и день снова превратится в девятый круг ада — не меньше.       Но сегодня все должно было — просто обязано, — пойти хорошо. Хранители отправлены на миссии, Ламбо и Ипин в школе, Фуута в университете, девочки в отпуске, а Вария в кой-то веке всем составом укатила готовить новобранцев, прихватив и большую часть Аркобалено. Тсунаеши ждала тишь да гладь, дом пустовал, если не учитывать персонал, который давно привык вести себя тише воды, ниже травы, предпочитая передвигаться по стеночке, чтобы не нарваться на неприятности или еще чего похуже. Он планировал выспаться впервые за много лет, насладиться тишиной за завтраком и со спокойной душой заняться подготовкой к международной встрече глав союзных семей, честь принимать которую выпала на долю Вонголы. Тсунаеши хотел осмотреть места, — они с Гокудерой остановились на замках и крепостях, что принадлежали семье, — составить предварительный список гостей из политиков и знаменитостей, прикинуть бюджет. Дел было много, времени мало, а Тсунаеши тщательно подгадал момент так, чтобы никто, ни одна живая душа во всей Италии не могла его потревожить. И накануне с предвкушением забрался в кровать, обнял подушку Реборна и провалился в сон.       Но могло ли хоть что-то действительной пойти по плану?       Утро Савады Тсунаеши началось не с будильника, который он предусмотрительно завел на семь утра, предвкушая множество дел, не с солнечного луча, который никак не мог пробраться сквозь плотно задернутые с вечера шторы, и уж точно не с приятного пробуждения в объятиях любимого человека, ведь сам спровадил Реборна присматривать за Варией, кхм, то есть за новобранцами, да. Из глубин сна Саваду Тсунаеши вырвало скользкое, влажное прикосновение к щеке — оно, лишенное тепла губ или пальцев, и полное безмятежности молчание интуиции, напугали так сильно, что он распахнул глаза и рывком поднялся на локтях. Точнее, попытался подняться на локтях. Мир от резкости движений качнулся перед глазами мутной предрассветной дымкой, чтобы уже в следующую секунду взорваться ярким ужасом, что овладел им, и сузиться до одной точки — острая, покрытая зеленой чешуей морда змеи замерла прямо перед лицом, и тонкий язык ее неспешно дрожал на раздвоенном кончике. Змеиное тело толщиной в предплечье, а то и в два, свернулось в кольцо на груди, придавливая немалым весом к кровати, и Тсуна понял, почему не смог встать раньше — хвост обвился вокруг грудины и сдавливал ребра, да так, что сделать каждый вдох и выдох было настоящей проблемой. Раздвоенный язык снова мелькнул в воздухе, точно пробуя его страх на вкус, и Тсуна чувствовал как страх скользил от позвонка к позвонку и скапливался у основания шеи. Успеет ли он зажечь Пламя быстрее, чем эта тварь его сожрет? — Доброе утро, Никчемность, — знакомый голос раздался где-то у двери, Тсуна сразу узнал легкую хрипотцу в бархатном тембре, пропитанную ядом насмешки. Реборн, ну конечно, кому бы еще в голову пришло натравить на него змею с утра пораньше? — Будь добр, не ори на все поместье, не позорься перед персоналом. И прояви уважение к нежным чувствам Леона — за день разлуки он так соскучился, что захотел разбудить тебя лично.       Реборн стоял в дверях, расслабленно опершись плечом о резной косяк, и являл собой картину сюрреалистического совершенства, к которому Тсунаеши, даже спустя десять лет после снятия проклятия с Аркобалено, так и не смог привыкнуть. Одетый лишь в свободные домашние брюки из темного шелка, расслабленные и сидящие настолько низко, что держались, казалось, на одной лишь божьей воле — хотя о чем это он, перед ним стоял сам Бог во плоти и крови, — он походил на хищную кошку. Которая только что закончила ночную охоту и теперь снисходительно наблюдает за агонией мыши — не из жестокости, а из исключительно природного интереса. Хищную и очень опасную, напомнил себе Тсуна, протягивая руку, чтобы коснуться осторожно головы змеи. Реборн держал в руке чашку эспрессо, от напитка поднимался легкий дымок и разносился запах по всей спальне, да такой сильный, что Тсуна сам невольно повел носом и ощутил привычную горечь на языке. Запах смешивался с другим — дорогого табака с едва уловимым сандаловым оттенком его туалетной воды, и создавал ту самую неповторимую атмосферу абсолютной обреченности, которая давно стала синонимом домашнего уюта. Губы Реборна изгибались в улыбке, которая не сулила ничего, кроме неприятностей, страданий и боли, а в глубине серых глаз плясали искры веселого садизма, что смахивал на радость ребенка, которому в голову взбрело запустить палку в муравейник и с восторгом наблюдать за учиненным им же самим хаосом. — Реборн… — прохрипел Тсуна, стараясь не делать резких движений, — Леон, конечно, признавал его и был не опасен, но о его весе в форме змеи говорить так же не приходилось. — Ты с каждым годом становишься все изобретательнее в своих методах пыток, и мне, честно говоря, становится уже даже страшно представить, что ты подаришь мне на наш пятидесятилетний юбилей. — Он охнул, чувствуя, как питон перетек тяжелой волной мышц с солнечного сплетения куда-то в район печени. — Прошу, сделай так, чтобы твой… нежный боевой товарищ… проявил ко мне немного того уважения, о котором ты просил, и перестал использовать мой мочевой пузырь в качестве матраса.       Тсунаеши осторожно, миллиметр за миллиметром, снова попытался приподняться на локтях, но Леон, явно не оценив предпринятой попытки бегства, издал низкое, отдающееся тяжелой вибрацией внизу живота, шипение и сильнее обхватил его хвостом. И выглядел при этом настолько довольным, что у Тсуны даже не было возможности, да и желания, на него злиться. Только жалобно заскулил, умоляюще смотря на Реборна, и, думал, что он — Десятый Вонгола, переживший сотни покушений, засад и битв, путешествие в будущее и прошлое, битву с Вендиче, конкретно эту — проиграл. Потому что самые страшные пытки в его жизни начинались с довольного лица Реборна, стоящего в дверях с чашкой кофе. И, судя по тому, с каким предвкушением бывший репетитор сделал глоток, не сводя с него глаз, этот день обещал стать достойным пополнением в коллекции из тридцати трех несчастий, которую он, кажется, начал собирать невольно в тот день, когда на порог его дома заявился младенец в шляпе.

Несчастье второе

      С кухни тянуло свежемолотым кофе и чем-то сладким — кажется, карамелью, ванилью и, может, корицей, — и этот запах, густой и манящий, уже добрался до спальни и пропитал одеяло и подушки, вынуждая Тсунаеши все-таки вылезти из кровати. Свобода от змеиных объятий досталась ему крайне дорого — уговорами, парой жалобных стонов и обещанием, лично данным Леону, за завтраком скормить ему лучший кусок мраморной говядины, который только найдется на землях Италии. Реборн наблюдал за этими переговорами с выражением глубочайшего удовлетворения на лице, а в его глазах, Тсуна мог поклясться, плясали настоящие черти. Он все еще оставался чертовски невозмутимым и выглядел так, словно заполучил в коллекцию редчайший кадр — так оно, впрочем, и было. А потом фыркнул что-то насмешливо, и ушел в только ему известном направлении, оставив бывшего ученика приходить в себя. Тсуне потребовалось несколько минут, чтобы избавиться от фантомного ощущения холодного тела рептилии, восстановить дыхание, натянуть домашние штаны и рубашку, попутно размышляя о том, что чувствует мышь перед тем, как кот все-таки решит съесть ее на завтрак. Потому что именно так — безвольной напуганной мышкой, — он себя и чувствовал в холодных объятиях смерти. В прямом и переносном смысле.       Когда Тсуна, ведомый ароматом корицы, — это все же была она, — и карамели, прошлепал босыми ногами в кухню, застал картину до того идиллическую, что интуиция, молчавшая все утро, вдруг решила напомнить о себе и слабо кольнула где-то в районе левой лопатки, предупреждая, но не настаивая — будто сама еще не решила, стоит ли вмешиваться и орать об опасности.       Реборн сидел за массивным столом из красного дерева вполоборота к окну, и утреннее солнце, наконец-то нашедшее лазейку в легких занавесках, золотило его обнаженные плечи и подсвечивало легкую небритость, делая его похожим на какого-то средиземноморского бога, сошедшего на землю исключительно ради того, чтобы испортить одному конкретному мафиозному боссу жизнь. Кто там среди древнеримского олимпа был совершенно красив и обладал настолько же совершенно дерьмовым характером? Афродита, кажется, или Венера — черт их разберет, Реборн все равно был в сотни раз красивее и во столько же — злее.       Перед мужчиной стояли две чашки кофе — одна, судья по темным следам кофейной гущи на бортиках, уже опустошенная, над второй же еще поднималась тонкая струйка дыма. Реборн лениво поднял взгляд, и в его серых глазах промелькнуло что-то неуловимое — то ли одобрение, то ли предвкушение, то ли обещание скорой катастрофы. — Завтрак стынет, никчемный Тсуна, — он кивком указал на свободный стул, — а твой кофе, между прочем, заварен уже как пять минут назад. Это вопиющее неуважение к труду бариста, то есть ко мне.       Тсуна, наученный десятилетиями горького опыта, замер на пороге кухни, медленно переводя взгляд с чашки на Реборна и обратно. Кофе, приготовленный наставником, всегда содержал в себе какой-то подвох, так что надо бы поосторожнее с ним. Однажды в чашке оказалась пуля Посмертной воле, а Тсуна потом бегал по всему Риму в одних трусах за преподавателем итальянского — последним, о чем он хотел перед смертью, было желание рассказать про Японию без ошибок. Так что невысокий мужчина в конечном итоге не только перепугался до бела, но и узнал про родной город своего очень странного ученика. Во второй раз, когда Реборн угощал его кофе, он умолчал о том, что добавил туда немного своего Пламени Солнца, и Тсуна зарос волосами до пяток и волочил все отрастающую и отрастающую заново гриву за собой, как какая-нибудь Рапунцель, потому что, ну естественно, концентрация Пламени в разы превышала все допустимые нормы. А третий случай Тсуна и вовсе старался не вспоминать, и сейчас относился к подарку «судьбы» крайне настороженно. Но интуиция молчала, упрямо и настойчиво, а кофе пах так хорошо, а Реборн смотрел на него с таким выражением лица, — ну, с таким, какое бывает, когда он еще не решил, будет ли утро наполнено страданиями или смехом, — что Тсуна просто сдался. Ну не умрет же он от простой чашки кофе, правда же?       Тсуна чуть опасливо сел за стол, морщась от холода дерева, ведь в мыслях снова всплыл Леон в форме змеи и его леденящие душу и тело объятия, взял чашку в ладони, ощущая жар фарфора, и поднес к губам. Первый глоток показался просто идеальным — насыщенный, с правильной горчинкой и легким карамельным послевкусием, за которое Тсуна еще когда-то в детстве, будучи неуклюжим школьником, и полюбил кофе. Второй глоток показался даже лучше, чем первый, и Тсунаеши позволил себе расслабить плечи, которые все это время были напряжены и напоминали камень, расслабиться и сделать третий глоток. А потом мир вспыхнул ярким пламенем. Не метафорически, нет, а в самом прямом смысле: глаза ослепило оранжевой вспышкой, Пламя Неба вырывалось из тела необузданной волной, и Тсуна никак не мог его утихомирить, оно, словно взбесившись, выплескивалось из глаз, рук, покрывало кожу и даже волосы, заставляя его буквально светиться изнутри. Кухня озарилась так, словно стала эпицентром ожесточенной битвы пламенных, а Тсуна беспомощно смотрел на наставника и чувствовал, как бурлит в жилах энергия. Реборн удовлетворенно хмыкнул, всматриваясь в маленький приборчик, и убрал его в карман, прежде чем невозмутимо сделать глоток кофе, откинувшись на спинку стула. — Да какого хрена, Реборн?! — Тсуна раздраженно уперся ладонями в стол и уставился на наставника требовательно. — Что ты опять придумал? — Остынь, — бывший Аркобалено Солнца перекинул ногу на ногу, наблюдая за тем, как красиво пламя огибает кожу Тсуны, подсвечивая ее изнутри. — Концентрация пламени в норме, ровно 98.8 процентов, как я и рассчитывал. Ты бодр, полон энергии, и твоя Гипер-Интуиция работает на пике возможностей. Идеальное состояние для продуктивного рабочего дня. — Он хмыкнул и на его губах расцвела та самая улыбка, после которой у Тсуны обычно появлялись новые седые волосы. — А теперь, пока ты не прожег мне сто, будь добр, перенаправь Пламя во что-нибудь полезное.       Тсуна опустил взгляд и с ужасом обнаружил, что на дубовой поверхности уже начал проявляться обугленный след, медленно, но верно превращающийся в отпечатки его рук. Он попытался взять Пламя под контроль, но яд змеи-Леона, или что там подмешал наставник в кофе, оказался слишком капризной субстанцией, и вместо того, чтобы угаснуть, тщетные потуги Тсуны успокоиться привели к тому, что скатерть вспыхнула оранжевым огнем. Реборн невозмутимо трансформировал Леона в маленький огнетушитель и залил стол зеленоватой пеной, поправил прическу и сел обратно, отпивая кофе из чашки. И когда, только, успел обзавестись новой порцией?! В кухне слабо пахло дымом, а на столе остался выжженный след, очень сильно напоминающий очертания Италии на карте мира. — Сапог Сицилии у тебя вышел особенно хорошо, — заметил Реборн, делая еще один глоток, — но рекомендую тебе потренироваться еще: список того, что ты сегодня спалишь, я подготовил заранее. Считай это новой тренировкой.       Тсуна, глядя на дымящийся стол, на свои собственные ладони, что все еще светились тускло оранжевым, и на Реборна, невозмутимо попивающего кофе, вдруг понял: несчастье номер два было лишь разминкой. И, судя по тому, как Реборн смотрел на него поверх ободка чашки, список на сегодня еще даже не начат.

Несчастье третье

      Добрых полчаса Тсунаеши потребовалось на то, чтобы окончательно взять пламя под контроль, еще десять минут на то, чтобы переодеться в незапятнанный сажей и пеной домашний костюм, и еще целая вечность чтобы перестать светиться в темноте коридора, как флуоресцентная лампа, точно он не глава мафиозной семьи, а бракованная неоновая вывеска. Реборн, ну разумеется, никуда не ушел и в покое его оставлять тоже не стремился — расположился на в гостиной с новой чашкой кофе и свежим выпуском Avvenire, всем своим видом демонстрируя, что утро только началось, а список несчастий, по его мнению, пока что выглядел удручающе коротким. Ну просто вопиющая недоработка с его стороны.       Проходя мимо, Тсуна бросил на него полный усталой обреченности взгляд и получил в ответ лишь ласковую улыбку и ленивый взмах рукой — мол, иди уже, никчемный ученик, твой рабочий день сам по себе в катастрофу не превратится. Именно в этот момент, стоя босиком на холодном мраморе в коридоре, Тсуна вспомнил, что где-то в недрах его гардероба висит новый костюм, пошитый специально для завтрашнего благотворительного ужина в Риме, а он до сих пор его даже в глаза не видел, что уж говорить о примерке. Идея заняться этим прямо сейчас, пока интуиция молчала, не предупреждая об опасности и новых катастрофах, а Реборн был увлечен газетой, показалась ему очень даже здравой, насколько вообще может быть здравой идея, возникшая в промежутке после двух утренний катастроф и ожидания новой.       Гардеробная Десятого босса Вонголы представляла собой отдельную комнату, больше похожую на небольшой бутик — с рядами костюмов, отстроченных вручную, с полками для обуви, начищенной до блеска, и с огромным зеркалом в полный рост в тяжелой резной раме, которое, как Тсунаеши всегда подозревал, обладало собственной, крайне злобной, волей показывать его в самые позорные моменты в жизни. Он нашел новый костюм именно там, где и ожидал — на специальной вешалке у окна, завернутый в тонкую папиросную бумагу и пахнущий дорогой тканью. На это указывала почти незаметная бирка ателье, прикрепленная к бумаге, которое обслуживало еще самого Примо. Ткань цвета черного угля, простроченная серебристой нитью, красиво переливалась в утреннем свете, что пробивался из больших окон. Тсуна осторожно коснулся кончиками пальцев лацкана, ощущая мягкость, и завороженно выдохнул с легкой тенью сожаления — насколько же красивой была это вещица, которую он наденет лишь раз.       Пиджак сел идеально — лег на плечи так, словно его шили не месяц назад по снятым меркам, а прямо сейчас, вживую подгоняя каждый шов под колебания грудной клетки. Брюки струились вниз темной волной, не скрывая движений, и, покрутившись перед зеркалом, Тсуна был вынужден признать — выглядел он как настоящий дон, которым пугали конкурентов и простых бедолаг, решивших вдруг пойти по кривой дорожке мира мафии. Но стоило ему сделать шаг к выходу из гардеробной, как боковым зрением он уловил нечто странное в глубине пиджака — там, где располагался внутренний карман, что-то тихо, едва-едва слышно, шуршало. Тсуна настороженно замер, шуршание замерло тоже, а интуиция блаженно молчала, словно и не происходило сейчас ничего странного. Но происходило ведь, маленькая предательница, еще как происходило! Он осторожно запустил руку за отворот пиджака и вытащил на свет двумя пальцами сложенный вчетверо листок бумаги, исписанный до боли знакомым каллиграфическим почерком. «Ты забыл про тренировку. Срок действия костюма истек. С любовью, твой Репетитор»       В следующую секунду раздался негромкий, почти издевательски вежливый хлопок, и костюм — новый, идеально сидящий на нем костюм, что только что заставил испытать собственное величие, взорвался. И в воздух взметнулось облако оранжевого конфетти, перемешанного с мелкой серебристой пыльцой, и Тсуна, оглушенный и ослепленный, униженный до обидно поджатых губ, обнаружил себя перед зеркалом — тем самым, что показывало лишь самые позорные моменты в его жизни и в этот раз не подвело, — в одних лишь трусах. На шее сиротливо остался висеть ворот рубашки, застегнутый красивой жемчужной пуговицей, и пестрые конфетти запутались в волосах. И в зеркале больше отражался не грозный Десятый Вонгола, а всего лишь глубоко несчастный человек, чья прическа теперь напоминала новогоднюю елку — в худшем ее состоянии. — Мило, — произнес голос от двери.       Реборн стоял, прислонившись плечом к косяку, и в его руках, помимо неизменной чашки кофе, теперь был еще и небольшой блокнотик с яркой обложкой, в которую он что-то записывал, даже не скрывая довольной улыбки. Это была та самая улыбка, которая человеку, хоть немного знающему Аркобалено Солнца, сигнализировала о муках и страданиях, что ждали бедолагу в ближайшее же время. Тсуна гулко сглотнул вязкую слюну. Реборн, явно довольный полученным результатом, смерил Тсуну взглядом с ног до головы, задержавшись на трусах с узором из маленьких львят — подарок Ламбо, будь он неладен, — и удовлетворенно кивнул. — Что ты вообще здесь делаешь, Реборн? — стряхивая с волос конфетти, решил поинтересоваться Тсуна. — Ты ведь должен быть с Варией на учениях. — Соскучился, — сообщил он будничным тоном, переворачивая страницу в блокноте. — Резервный костюм, кстати, тоже истек. Как и резервный резервному. Все три были заминированы с разницей в пять минут. У тебя есть примерно две минуты до взрыва второго и еще семь — до третьего. Советую бежать.       И Тсуна, не тратя время на споры и проклятия, рванул с места прямо как был. Босиком, в одних трусах со львятами, разбрасывая конфетти с волос и чувствуя, как серебристая пыльца щекочет нос. Он бежал, не оглядываясь на размеренные шаги Реборна за спиной, который следовал за ним с кофе в одной руке и блокнотом в другой, точно ученый, наблюдающий за лабораторной мышкой в лабиринте. Где-то в глубине души Тсуна уже начинал подозревать, что список из тридцати трех несчастий был не пророчеством, как у семейства Бодлер, а тщательно выверенным планом, утвержденным, подписанным и приведенным в исполнение тем единственным человеком, который знал его даже лучше, чем он сам. И, что самое ужасное, этот человек, судя по шагам за спиной, совершенно никуда не торопился — ведь третий взрыв, запланированный через семь минут, должен был произойти именно в тот момент, когда Тсуна, уже почти добежав до спальни, обнаружит резервный костюм номер три в спальне, аккуратно разложенным на подушке Реборна.

Несчастье четвертое

      Второй взрыв настиг его в восточном крыле — там, где коридор делал крутой поворот к библиотеке, а на стенах висели портреты предыдущих боссов Вонголы, сурово взирающих сейчас на позор наследника. Хлопок вышел особенно громким из-за хорошей акустики старого крыла, стены которого были сделаны из камня, Тсуна успел лишь инстинктивно пригнуть голову, прежде чем его накрыло новой волной конфетти — на этот раз золотого, с вкраплениями крошечных блесток, которые в отличие от серебристой пыльцы имели свойство намертво прилипать к коже.       Прихрамывая на одну ногу, он Тсуна ворвался в спальню ровно за тридцать секунд до назначенного срока и обнаружил именно то, что и ожидал: резервный костюм номер три был аккуратно разложен на подушке Реборна, которую он всего час назад так сладко обнимал во сне. К лацкану была прикреплена булавкой записка, которая гласила: «Ты опоздал на тридцать секунд. Штрафное задание: сегодня ты моешь всю посуду после ужина». Тсуна, задыхаясь от бега и сверкая блестками в лучах солнечного света, что пробивались сквозь раскрытые шторы, позволил себе ровно три секунды тихой ненависти, после чего третий костюм взорвался сам по себе и спальня наполнилась облаком бронзового конфетти. — Тренировка на скорость провалена, — констатировал Реборн, появляясь в дверях спальни ровно в тот момент, когда последняя блестка опустилась на пол. Он оглядел пристально помещение, напоминающее теперь больше место проведение бразильского карнавала, а не их общую спальню, затем перевел взгляд на Тсуну — раскрасневшегося, запыхавшегося, в одних лишь трусах со львятами и ворохом разноцветных бумажек в волосах, — и уголок губ его едва заметно дрогнул. — Но я оценил скорость. Семь минут и сорок три секунды с первого взрыва до третьего без использования Пламени. Твой личный рекорд. — Я тебя ненавижу, — выдохнул Тсуна, сдирая с плеча прилипшую блестку. — Всем сердцем ненавижу, Реборн. Глубоко, искренне и с каждым годом только сильнее. — Знаю, — промурлыкал Реборн в ответ, сделал пометку в своем блокноте и, подойдя ближе, убрал с щеки Тсуны блестку, задержавшись пальцами на коже. — А теперь марш в душ. Ты весь в блестках, а у тебя совещание через час. И не забудь про штрафное задание, я уже отпустил весь персонал на вечер.       Горячая вода — вот что было жизненно необходимо Саваде Тсунаеши прямо сейчас. Не просто теплая, а почти обжигающая, способная смыть с кожи не только блестки и остатки конфетти, но и унижение последнего часа, фантомный холод змеиной чешуи и остатки неуправляемого Пламени, которое все еще слабо пульсировало где-то под диафрагмой. Он позволил себе задержаться в душе дольше обычного — стоял, упершись ладонями в прохладный кафель, и смотрел, как вода, стекая по плечам и спине, уносит с собой золотые искры блесток, кружащиеся в сливном отверстии сотней мертвых галактик. Пар заполнил ванную комнату плотной белой завесой, запах геля для душа смешивался с запахом лаванды, что исходил от конфетти, и на какой-то момент Тсуна позволил себе поверить в то, что жизнь налаживается. Не могло же в двадцать пять лет все быть настолько плохо, как рисовало его воображение? Нет, конечно же, нет, и, желая поверить в это, он насвистывал что-то из школьных времен, кажется, прилипчивую рекламу из телевизора или это был гимн средней школы?       Вода стихла. Тишину разбивали только падающие с волос на кафель капли, они ритмично разбивались о пол, отсчитывая время. Тсуна перешагнул через бортик ванны, потянулся за пушистым полотенцем и обернул его вокруг бедер, наслаждаясь теплом и мягкостью ткани. Это привычка Реборна — тот любил оставлять полотенце на батарее или полотенцесушителе, чтобы кутаться в тепло, и невольно приучил к этому и ученика. Тсуна еще раз провел рукой по волосам, откидывая мокрые пряди с лица, взялся за дверную ручку, потянул ее на себя, сделал шаг в спальню — и замер.       В его спальне, что еще всего пару минут назад напоминала безумный карнавал в Рио, а сейчас блестела чистотой, полукругом на стульях, креслах и, в случае с Хибари, на подоконнике, сидели все Хранители в полном составе. Даже Ламбо выдернули зачем-то с учебы — тот большую часть времени жил в пансионе, приезжая лишь на выходные, чтобы провести время со старшими, хоть ему самому уже и было пятнадцать. Гокудера сидел ближе всех к дверь с планшетом в руках и что-то сосредоточенно вычитывал в исписанном формулами и схемами экране, едва оторвав взгляд, тут же вспыхнул щеками и забубнил что-то, пряча глаза за волосами. Ямамото, по-хозяйски, развалившись на кровати, махнул рукой с привычным «привет, Тсуна», точно ничего из ряда вон выходящего не происходило. Рёхей начал свою экстремальную байку, но, осознав всю экстремальность ситуации, замолк, а Мукуро, закинув ноги на соседний стул, что занимала пунцовая от смущения Хроме, только рассмеялся в своей самой гаденькой манере и явно не жалел о том, что выбрался из лабораторий. Лишь Хибари, невозмутимо устроившийся на подоконнике, безразлично хмыкнул — ему откровенно не было дела до этого цирка, и он не забывал это периодически демонстрировать.       В центре этого импровизированного амфитеатра, прямо напротив двери в ванную, стоял стул из обеденного зала с резными ножками, а на нем, закинув ногу на ногу и держа в руках неизменную чашку с дымящимся кофе и раскрытый блокнот, сидел Реборн. Он выглядел как режиссер, наблюдающий за премьерой спектакля, который сам же и поставил. Встретившись взглядом с ошарашенным Тсуной, он сделал глоток кофе, перевернул страницу блокнота и ровным, деловым тоном обратился к Хранителям: — Босс немного задержался из-за утренних процедур. Приступим к ежемесячному докладу. Начинай, Гокудера.       Тсуна стоял в дверях ванной в одном лишь полотенце, мокрый, капли воды стекали по коже, впитываясь в полотенце и разбиваясь о пол, образовывая маленькую лужицу, и никак не мог понять какого черта все, абсолютно все, Хранители были в его комнате. Он же лично каждому дал задание, отправил на миссии, а Ламбо вообще сейчас должен был учиться. Так какого, спрашивается хрена? Вывод напрашивался однозначный. Тсуна посмотрел на своих друзей, на резной стул, явно притащенный из кухни, на бывшего репетитора, и медленно осознал, что к чему. Реборн, судя по его довольной роже, намеренно притащил этот чертов стул, намеренно выдернул Ламбо из школы, намеренно отозвал Хранителей с миссий, и все для того, чтобы выставить его полным идиотом. Совещание было явно назначено не через час, Реборн прекрасно знал это и изначально подстроил все так, чтобы Тсуна принял душ, все было абсолютно совершенно точно спланировано и приведено к исполнению идеально. Только Реборн уже выступил не исполнителем, как казалось раньше, а полноценным кукловодом, который дергал за ниточки и даже не скрывал этого.       Гокудера, отчаянно краснея и старательно не смотря на босса, открыл рот, чтобы начать доклад. Тсуна прикрыл глаза, медленно считая от одного до десяти. На счете «три» он понял, что полотенце, оставленное на полотенцесушителе с вечера тоже, скорее всего, было частью плана. На счете «семь» — что Хибари, кажется, все-таки было дело до всей этой ситуации, она его забавляла и повышала настроение, не меньше. На счете «десять» Тсуна открыл глаза и внимательно посмотрел на Реборна. — Я тебя когда-нибудь убью, — тихо сказал он с той особой интонацией, которая в арсенале Десятого Вонголы означала полное принятие происходящего и смирение с собственной судьбой. — Серьезно, убью. Медленно прикончу с особым удовольствием. — Запишу это как «мотивация к саморазвитию», — не отрывая взгляда от блокнота, хмыкнул Реборн и сделал какую-то пометку. — А теперь сядь, Никчемность, Гокудера уже минуту не может начать доклад.

Несчастье пятое

      Совещание, вопреки всем ожиданиям Тсунаеши, прошло на удивление продуктивно. Он даже сумел выдавить из себя пару осмысленных фраз, сидя на краю кровати в одном полотенце, пока Гокудера, запинаясь и смотря исключительно в планшет, докладывал о расходах на боеприпасы за последний квартал. Хранители быстро отчитались каждый о своей сфере влияния и поспешили покинуть спальню босса, чувствуя неразрешенное напряжение между ним и сильнейшим киллером мира. Когда дверь закрылась, отрезая их от мира, Реборн закрыл блокнот, поднялся со своего режиссерского трона и, проходя мимо Тсуны, небрежно уронил ему на плечо что-то теплое и пушистое. Халат, сразу понял он, его любимый темно-бордовый халат с гербом Вонголы на спине, который считался уже полгода как бесследно потерянным в недрах гардероба. Реборн, разумеется, знал, где он находился все это время, конечно же этот сукин сын все знал, и даже больше, уверен был Тсуна, сам лично приложил руку к его исчезновению и ждал подходящего момента, чтобы вернуть. — Одевайся, — бросил Реборн через плечо, уже направляясь к двери. — У тебя через пятнадцать минут звонок с Ноно. Постарайся не отвечать в одном полотенце, старик этого не переживет.       И вышел, оставив после себя легкий запах кофе, табака и сандала, который, казалось, намертво въелся в каждую поверхность спальни за годы их совместной жизни.       Тсуна стянул с плеча халат, провел пальцами по золотистой вышивке, ощущая подушечками гладкость ниток, и тяжело вздохнул. Пятнадцать минут на то, чтобы высушить волосы, найти приличную одежду и морально подготовиться к разговору с Девятым, который всегда мог почувствовать, что преемник не в духе. А сегодня Тсуна был не просто не в духе — он испытывал жгучее желание взорвать весь особняк к чертям собачьим, как какой-нибудь Занзас в его лучшие времена, и голыми руками придушить собственного репетитора. И последнее он бы сделал с особым удовольствием.       Ровно через четырнадцать минут Тсунаеши уже сидел в кабинете, облаченный в костюм с иголочки, зная, что на этот раз угрозы засветить труселя с львятами не было. Волосы все еще были влажными после душа, времени высушить их не хватило, но он смог их хоть немного пригладить и привести в более менее божеский вид. Для встречи по видео-звонку должно было сойти, а к последующим планам на день он как-нибудь успеет привести себя в порядок. Рядом дымился в кружке чай и темнел кусочек горького, прямо как жизнь Савады Тсунаеши в роли Десятого Вонголы, шоколада, который он припрятал для особых случаев. Квартет унижения за два часа бодрствования как раз подходили под это определение. Тсуна пододвинул шоколад поближе, глубоко вздохнул и нажал кнопку вызова.       Экран мигнул, и через секунду на нем возникло сухое лицо Девятого, покрытое морщинами и пигментными пятнами, но глаза его до сих пор горели здоровым блеском и видели насквозь, все сидели и все замечали, как не прячь, не поможет. Тсуна расправил плечи, нацепил на лицо выражение спокойной уверенности, которое за восемь лет отрепетировал до совершенства, и поздоровался.       Дверь в кабинет распахнулась, внутрь, не обременяя себя ни стуком, ни чувством такта, вошел Реборн. Пересек комнату в три шага, пружинистых и хищных, точно готовый к броску, ну, или новой порции унижения, в их случае. Но Реборн, не сказав ни слова, сел на подлокотник кресла Тсуны и, не утруждая себя объяснениями, прижался щекой к макушке ученика и поздоровался с Девятым. И выглядел при этом так спокойно, так совершенно расслабленно, словно это было нормально — вот так нарушать конфиденциальность разговора и вести себя столь развязно. Рука репетитора, не таясь, скользнула по талии Десятого, заставляя его вздрогнуть, и крепко сжалась. — Реборн, — прошипел Тсуна, краснея от макушки до пяток, — я разговариваю с Девятым! — Ага, я вижу, — отозвался Реборн, расслабленно прикрывая глаза. Его голос звучал до отвращения умиротворенно, а тепло и близость тела ощущались так правильно, что у Тсуны не нашлось внутренних сил согнать его. Бывший Аркобалено Солнца редко позволял себе проявлять чувства публично и почти никогда не заявлял о себе вот так. Задумал что-то, гаденыш, Тсуна готов был дать руку на отсечение, что все это какой-то изощренный план по унижению достоинства, очередная жесткая и жестокая тренировка. Но все равно не сгонял. — Тогда какого черта ты творишь, — Тсуна запоздало выключил микрофон, словно это могло хоть как-то спасти ситуацию, а его самого от позора. — Сплю, не мешай. Продолжай разговор.       И действительно, не прошло и двадцати секунд, как дыхание Реборна знакомо выровнялось, а тело обмякло. Уснул, или сделал вид — с ним никогда ничего нельзя было знать наверняка. Тсуна им даже невольно залюбовался, скользнул взглядом по лицу и завистливо выдохнул. Красивый блин, даже слишком, и невольно задумался, почему такая внешность досталась человеку, который использовал свою внешность исключительно как орудие пыток.       Девятый терпеливо ждал, не привлекая к себе внимание, и только движение на экране напомнило о том, что сейчас вообще-то происходит важный звонок. Тсуна встрепенулся и включил микрофон, нацепив на лицо дежурную улыбку. — Давайте продолжим, Девятый. — Вижу, Реборн все еще присматривает за тобой, — заметил Ноно негромко с легкой иронией и теплотой в голосе. Слово «присматривает» было неуместно сейчас, больше бы подошло «превращает твою жизнь в ад», но Тсуна не стал поправлять. — Передай ему, что я все еще хочу сыграть с ним партию в шахматы. Приезжайте навестить старика как-нибудь.       Тсуна скомкано промямлил что-то в ответ, чувствуя, как щеки снова обжигает краской. Да что же за день такой сегодня, а? Оставшаяся часть разговора прошла куда быстрее, но Тсуна чувствовал себя марионеткой, привязанной на нити к умелому кукловоду. Отвечал механически, кивал и поддакивал, пока Ноно обсуждал детали завтрашнего ужина, утверждал списки гостей и деликатные вопросы, касающиеся некоторых семей и требовавшие личного вмешательства Десятого. Он запомнил примерно половину, остальное надеялся восстановить по заметкам, которые Гокудера, несомненно, уже подготовил. Когда звонок завершился, Тсуна откинулся на спинку кресла и возвел глаза к потолку, вопрошая высшие силы за что ему все это вообще. — Ты невозможен, — сказал он тихо, ни к кому конкретно не обращаясь. — Знаю, — отозвался Реборн, не открывая глаз. — Но тебе это нравится.       И это была правда, невыносимая в своей честности, самая страшная и одновременно прекрасная правда. Он давно проиграл эту битву, даже не битву — войну. Проиграл само право чувствовать отвращение, страх или ненависть к бывшему репетитору. Ему осталась только глухая нежность, ироничная тоска по временам до Реборна и желание, чтобы все это никогда не заканчивалось. — Девятый зовет нас в гости, — после небольшой паузы добавил Реборн, — проследи, чтобы твой вид соответствовал тону встречи. Я не собираюсь делать тебе предложение, если ты будешь как оборванец. — Да знаю я, — Тсуна закатил глаза раздраженно, — Гокудера подберет мне лучш... погоди, чего?! Какое еще предложение, Реборн?!       Бывший Аркобалено Солнца взъерошил ему волосы, поцеловал в лоб и легко соскользнул с кресла. Через секунду его уже не было в кабинете, а Тсуна в панике хватался за волосы, не до конца осознавая, что только что вообще произошло. Это было пятое несчастье за день, но далеко не последние, и что-то подсказывало, что впереди его ждали не тридцать три, как в той детской книжке, а все триста тридцать три. Как минимум.

Конец