Его будни - мой кошмар

Паша появился в "Трёх кабанах" с привычной небрежностью, но Фома сразу почувствовал: что-то изменилось. Он сидел за стойкой, прихлёбывая остывший кофе, и не мог оторвать взгляда от Паши. В его осанке, в том, как он вёл себя, сквозило что-то новое - не просто усталость, а тяжесть, которую он пытался скрыть. - Привет, Лёха, - хрипловато произнёс Паша, стараясь, чтобы фраза прозвучала как самая обычная. - Как дела? Фомин поставил чашку на блюдце - и в ту же секунду его взгляд намертво зацепился за лицо Паши. Разбитая губа с засохшей кровью в уголке, рассечённая бровь... Из пореза тонкой струйкой сочилась свежая кровь и стекала по виску, будто подчёркивая, насколько этот вечер вышел за рамки обычного. - Паша, мать твою... - голос Фомы дрогнул, и он тут же закашлялся, будто пытаясь спрятать это. Злость, тревога, нежность - всё сплелось в одну короткую фразу. - Что с тобой? Паша махнул рукой, будто от назойливой мухи. - Да так, ерунда. Ничего серьёзного. Ты мне лучше виски налей, а то я сегодня... - Ничего я тебе не налью, - перебил Фомин, вставая с барного стула. Его лицо было напряжено, а глаза горели непривычным огнём. - Пошли. Паша удивлённо поднял бровь, тут же поморщившись от боли. - Куда? Я же сказал, что всё нормально. - В кабинет, - спокойно, но так твёрдо, что спорить не хотелось, произнёс Фомин и пошёл вперёд, давая понять, что это не просьба. - И не спорь. Паша привык всё решать сам, но сейчас в голосе Фомы звучала такая стальная уверенность, что возражать не хотелось. Он знал эту интонацию: когда Алексей так говорит, спорить бесполезно. К тому же перед глазами слегка плыло, а губа ныла с каждым ударом сердца. В кабинете Фомина царили тишина и полумрак. Пахло выдержанным виски, старой кожей кресел и чем-то едва уловимым - будто здесь, за закрытыми дверями, прятался крошечный островок уюта. Фомин щёлкнул выключателем, рассеяв темноту, подошёл к шкафчику и достал аптечку. - Садись, - сказал он, головой кивая на кресло. Паша опустился в кресло, откинув голову и замер. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь торопливыми движениями Фомы. Тот доставал вату, перекись и пластырь. - Ну, давай, рассказывай, - голос Фомина стал мягче, но тревога никуда не делась. - Что случилось? - Да ерунда, Лёш, - Паша хотел улыбнуться, но тут же поморщился: губа напомнила, что улыбаться пока рано. - Задержали типа, а он вдруг решил поиграть в бойца. Ну, я и... - Получил по морде, - закончил за него Фомин, подойдя ближе. Ватный диск в его руке был насквозь мокрым от перекиси. - Не двигайся. Держи голову ровно. Паша замер, не смея даже дышать глубже. Холодная жидкость скользнула по рассечённой брови - он дёрнулся, будто от внезапного удара. Фомин действовал без суеты: уверенно стирал кровь, аккуратно обрабатывал рану. Паша ощущал знакомое жжение антисептика, но куда сильнее врезалось в сознание другое - это тихое, почти незаметное тепло от прикосновений Фомы. - Ты хоть знаешь, как я переживаю, когда ты вот так приходишь? - прошептал Фомин, склоняясь над Пашей так низко, что его дыхание опалило кожу. Алексей наклеил пластырь на бровь, разгладив его кончиками пальцев без лишней суеты. С губой так не выйдет. Он взял другой ватный диск, аккуратно смочил его антисептиком и принялся обрабатывать разбитую кожу - медленно, чтобы не сделать хуже. Паша стиснул зубы. Боль была резкой, настойчивой, но он не издал ни звука. - Для тебя это пустяки, - в голосе Фомы сквозила горечь, но звучала она не как упрёк, а как усталое признание. - Очередная царапина. Но для меня... Он замолчал, не отводя взгляда от Паши. В его глазах плескалась такая боль и тревога, что Паша вдруг остро почувствовал себя не героем, а просто человеком, у которого ноет губа и кружится голова. Он привык держать дистанцию, не подпускать никого близко, не показывать, что бывает тяжело. Но сейчас эта неприкрытая забота пробиралась сквозь все его щиты, и от этого становилось неловко - будто его увидели насквозь. Фомин отложил аптечку. Его руки дрожали. Он медленно опустился на колени перед Пашей, его глаза не отрывались от лица опера. - Паш, я боюсь, - прошептал Лёша, почти не размыкая губ, и от этой сдавленной, вымученной тишины у Паши внутри всё оборвалось. - Боюсь потерять тебя. Ты же знаешь, что я... Алексей не договорил. Вместо слов он медленно, почти с колебанием, коснулся своими губами разбитой губы Паши. Это был не страстный поцелуй, а скорее нежное, трепетное прикосновение, полное заботы и невысказанной любви. Паша ощутил лёгкое покалывание от раны, но гораздо сильнее было чувство тепла, разливающегося по всему телу. Фома отстранился, но его взгляд по-прежнему был устремлён на Пашу. В его глазах читались вопросы, просьбы и надежда. Паша смотрел на него, и в этот момент все его привычные защитные барьеры рухнули. Он видел перед собой не просто криминального авторитета, а человека, который любил его до безумия и боялся за него больше, чем за себя. Паша медленно поднял руку и нежно коснулся щеки Алексея. Его пальцы скользнули по щетине, ощущая тепло кожи. - Лёш... - прошептал он, и в его голосе прозвучало то, что он так долго скрывал. - Я... Фомин не позволил ему закончить. Он снова прильнул к губам Паши, на этот раз с большей уверенностью, но всё ещё бережно. Паша ответил на поцелуй, позволяя себе погрузиться в этот момент, в эту нежность и заботу. Он ощущал вкус крови на своих губам, смешанный с привкусом Фомина, и это было странно, но невероятно правильно. Поцелуй становился всё более глубоким и страстным, но при этом не терял своей нежности. Паша ощутил, как руки Фомы обвились вокруг его шеи, притягивая его ближе. Он ответил на объятиях, чувствуя под ладонью его сильное, бьющееся сердце. В этот момент не существовало ни преступлений, ни погонь, ни разбитых губ. Были только они вдвоём в тишине кабинета, где слова были излишни. Фомин отстранился, тяжело дыша. Его глаза, которые ещё недавно выражали тревогу, теперь светились нежностью и облегчением. Он провёл пальцем по губам Паши, осторожно, боясь причинить боль. - Ты не должен так рисковать, Паша, - тихо сказал Алексей, его голос дрожал. - Ты мне нужен. Живой. Паша посмотрел на него, и в его глазах, которые обычно были холодными и расчётливыми, появилось что-то новое. Что-то, что он сам, возможно, ещё не совсем осознавал. - Я понимаю, - сказал Паша тихим, но уверенным голосом. - И я тоже не хочу тебя терять. - Твоя работа слишком опасна, - выпалил Фома, будто эти слова копились в нём неделями и наконец прорвались. - Переходи ко мне. Зарплата хорошая, кабинет нормальный, и не надо ни за кем гоняться. А ещё безопасно. - Опять за своё? - Паша чуть приподнял бровь, и тут же поморщился: движение отозвалось болью в рассечённой брови. - Я же уже всё сказал. Да, я у тебя работал телохранителем. И знаешь, что скажу? Там было ничуть не спокойнее, чем в полиции. На тебя чуть ли не каждый день кто-то покушался. Так что не надо мне говорить про "безопасную работу". У кого она вообще безопасная? Тут не поспоришь. У обоих она опасна, просто в разной степени. Сравнивать криминального авторитета и обычного полицейского - глупо. - Ладно. Хорошо, - выдохнул Фомин, будто сдаваясь, но тут же снова потянулся к этой теме, не в силах отпустить. - Но хотя бы дай мне слово, что будешь осторожен. - Фома... - Обещай, - настаивал Лёша, не сводя с Паши глаз. - Хорошо. Я обещаю, что буду осторожен. Доволен? - Более чем, - сказал Алексей, целуя Пашу в щёку. Вряд ли он сдержит обещание. Паша и сам это понимал, когда кивао в ответ на Лёшину просьбу. Но он постарается. Не потому, что риск вдруг стал ему страшен, а потому, что видел, как темнеют Лёшины глаза, когда он замечал на нём свежую ссадину или размазанную кровь. Сам через это проходил: помнил, как дрожали собственные пальцы, пока он протирал антисептиком очередную рану Фомы. Как внутри всё сжималось от мысли "в этот раз могло не повезти". Теперь эта тяжесть легка на Лёшины плечи - и Паша не хотел добавлять к ней ещё и своё легкомысленное "да ладно, со мной всё нормально". - Я тебя люблю, - тихо произнёс Паша, смотря, как Лёша убирает аптечку в шкафчик. Алексей повернулся к Паше, и на его лице появилась такая нежная улыбка, какой Паша давно не видел. - Я тебя тоже люблю.