По-божески

***

      — Хули ты тут опять забыл?       Хван скалится, пытаясь обогнуть чужую массивную шею. Усидеть на плече этого борова само по себе задачка со звёздочкой, а уж пытаться вести праздную беседу с соседом на правом — такое себе развлечение. Хёнджин привык, что в выполнении его прямых обязанностей ему всегда кто-то мешает, но последние примерно три десятка лет, а то и полвека, злодейка-судьба (смешное выражение как для слуги Дьявола) потешается над ним и сталкивает его нос к носу с этим ангельским отродьем.       — Ты же не думал, что всё будет так просто, а, Джинни?       Гадёныш лыбится и поправляет нимб. Чтоб ты, сука христианская, наебнулся!       — У меня задание! Не мешай выполнению плана, свинти в закат, по-братски!       Боров, само собой, и в ус не дует. Шлёпает по лужам, пока на его плечах мокнут под проливным дождём представители враждующих группировок. Ангелы и демоны не в ладах со времён зачатков мироздания. И нет, это не тогда, когда Марайя Керри ещё прикидывалась невинной овечкой, а Джексон был чёрным. Это длится примерно… ну, типа… всегда? Хёнджина тогда ещё не было, он в душе не ебёт, окей?       Его вообще мало волнуют столь глобальные вопросы. У него всё просто: есть задача и срок, есть отчёт о результатах. И если он снова проебётся, то его… ну, не уволят, конечно. Но и по головке никто не погладит. Дьявол — это вам не тот рогатый мужик в плаще и с огнём по периферии изображения. У него там очень чёткие KPI, система бонусов и вознаграждений, а ещё штрафы. И с появлением этого мудилки с крылышками, Феликса, портрет Хёнджина перестал красоваться на доске почёта, а в рейтинге демонов преисподней его позиция ниже той самой преисподней, ближе к ядру земли.       То есть в жопе, проще говоря!       — У меня так-то тоже установка от босса. Так что давай, подключай свои софт-скиллы и базу по сейлз менеджменту. Кто проиграет, с того кофе, идёт?       Вот же проныра, ещё пари предлагает.       — Идёт!       Шепчет Хван в левое ухо борова, из правого вылетает. Феликс паскудно потирает ладошки и что-то нашёптывает уже напрямую без пяти минут грешнику. Вербует на светлую сторону. Братан, если ты не заметил, мы уже на крыше, а этот клиент коллекторов под таблетосами и готовится сигануть. Тут вообще работы на раз плюнуть, главное — не мешать.       Хёнджин нашёптывает во второе ухо всю кредитную историю, припоминает что-то про ушедшую к соседу жену, про детей, которые… как их там вообще? Чен и Чун? Тлен и ещё какая хреновина? — не важно, не любят они своего отца, в том-то и суть. Пора прыгать.       Феликс шуршит крыльями и вкрадчивостью баритона. Мужик разворачивается…       Не-не-не, погоди! А как же синдром самозванца, эдипов комплекс и вот это вот всё, что ты пытался разобрать на терапии? Столько бабок влил, а мог бы кредит оплатить. И ипотеку за дом, из которого съехала жена.       Мужик, вернись!!!       Хлопает входная дверь, под массивными стопами скрипят металлические ступеньки. Боров возвращается обратно в квартиру и что-то строчит в телефоне бывшей жене, а Феликс одаривает Хёнджина сияющей — буквально ангельской — улыбкой с соседнего плеча:       — Я люблю фраппучино и побольше сливок, пожалуйста.       Сука!

***

      — Ты угораешь? Ты серьёзно привёл меня в макдак?       Феликс в земном обличии похож на вчерашнего школьника. Растрёпанные жёлто-белые патлы из-под бейсболки с логотипом Лос-Анджелес Лэйкерс, обыкновенный шмот — джинсы и бомбер — вместо его проституточной… что это вообще на нём обычно? Кружево, ажур-гипюр и вечно гусиная кожа в мурашках. Потому что по погоде одеваться надо, а не в этот комбидресс и штаны-шаровары, из чьих-то занавесок сшитые. Всё это, конечно, смотрится отпадно — то ли посланник божий, то ли модель Виктории Сикрет, хрен проссышь — но вот такого Феликса Хёнджин за годы их плодотворной конкурентной вражды ещё ни разу не видел.       — Прости, дорогуша, но в два часа ночи всё закрыто, так что пей кофе из автомата и не выделывайся.       Фраппучино пффф…       Хёнджин закатывает глаза до небесной канцелярии и шагает в разъезжающиеся перед его носом стеклянные двери. Тепловая завеса на входе обдаёт жаром — почти по-домашнему — Хван чувствует, как расслабляются окоченевшие за ночь мышцы. Вроде, весна, а погода совсем ублюдская. Рано он зимнюю униформу сдал. Тот кожаный плащ с меховой окантовкой этой ночью был бы куда более кстати, чем эта недоделанная заготовка для рыбацкой сети с закосом под дизайнерскую одежду. Хоть брюки кожаные оставили, и на том спасибо. Хвост по ним прикольно лупцует. Звонко так.       — Если б ты этому жирдяю в уши не ссал, быстрее бы закончили.       Резко огрызается Феликс и обгоняет, высматривает взглядом кассира и что б сожрать. У него желудок урчит так громко, что, если б какой-то прыщавый студент-подработчик и спал бы в своей подсобке, уже давно проснулся бы. Хван запоздало догоняет, что рога и хвост лучше всё же спрятать…       Как раз вовремя.       На кассе вырисовывается помятая физиономия лет двадцати — в башке ноль вменяемых мыслей, в глазах желание убивать. Феликс штудирует меню, тянет большой рот кривой загогулиной улыбки. Взгляд такой добрый-добрый, а интонации звенят молотом по наковальне и эхом разносятся по пустой закусочной.       — Большой латте с карамельным сиропом и наггетсы. Ты что будешь?       Оборачивается через плечо. Хёнджин тупит недолго — он вообще первый раз видит Феликса вот так: без крыльев, нимба и… у него что, веснушки? Прикольно.       — Мне тоже самое.       Хван в человеческой еде не силён. Она вся пресная, безвкусная и ещё так быстро меняется, что он не успевает отслеживать — сейчас, вроде, снова в моде жрать сельдерей и быть тощим. Но это не точно, он мог и промахнуться с эпохой. Обычно своё тело Хёнджин питает страхами и греховными мыслями будущих посетителей Ада. В человеческом теле ему находиться решительно не нравится. В нём как будто ярче ощущается возраст — каждый прожитый век отдаётся то прострелом в пояснице, то ломотой в коленных суставах. Непереносимость лактозы, опять же…       Интересно, а сколько Феликсу лет?       Судя по борзоте, которой ему не занимать, не больше века. Не похож он на того, кто застал эпоху Чосона. Там бы из него эту дурь и выбили, чтобы не лез куда не просят и не мешал другим, более зрелым и опытным, выполнять свою работу.       Кассир выставляет на поднос две картонные коробки и отворачивается к автомату, жмёт на кнопку, косится изредка на притихшую за его спиной странную парочку. Да, смотрятся они наверняка несуразно: Феликс в своей потрёпанной куртке и Хёнджин — в рабочем, то есть в той самой москитной сетке и кожаных штанах. И с цацками, это он уже сам дополнил, а то совсем унылый прикид.       — Ты замёрз?       Спрашивает Феликс, когда один стакан с завитками сладкого пахучего пара выставлен на поднос, а кассир усиленно делает вид, что не греет уши, вслушиваясь в разговоры странных посетителей. В Сеуле они вообще или где? Тут каждый третий фрик, а Хван всего-то светит красным неоном волос и затвердевшими сосками.       — Я демон, у меня кровь горячая.       — У тебя мурашки.       Феликс стоит слишком близко и стреляет глазами в его сторону. И у Хёнджина действительно покрывается мурашками шея и свод ключиц. Но это не от холода, просто… просто вообще непривычно стоять вот так с кем-то плечом к плечу, чувствовать тепло чужого тела и странный запах — парфюм или кондиционер для волос. От Феликса приятно пахнет, и он определённо слишком горячий и слишком близко… а ещё его голос…       С таким голосом ему бы в «секс по телефону» или к ним в колл-центр на первую линию. Когда всякие придурки взывают к Дьяволу в надежде сбагрить ему свою душу и ещё торгуются за более выгодные условия. Напорись они на Феликса, душа была бы продана за банку кошачьего корма, а не за должность в совете министров, виллу на Мальдивах или любовь до гробовой доски.       Да за такой голос можно…       — Ваш заказ!       От тотального помутнения демонического разума Хвана спасает студент-третьекурсник, подрабатывающий в ночную, который думает даже громче, чем говорит. Феликс забирает поднос, а Хёнджин пользуется служебным положением — внушает мальчишке, что говно-кофе уже оплачен безналом, по пути успевает зацепить пару мыслишек не самого приличного содержания. Побочка у их работы такая — знать, что…       — Чё он? Думает, что мы ебёмся?       Феликс-язык-без-костей-Ли ставит поднос на столик в самом углу, отсюда их не видно и не слышно, а кассир-извращуга скрывается за дверью с табличкой «Стафф». Хван кривит лицо — и от чужих мыслей, и от приторно сладкого запаха сиропа, который перебивает аромат кофе. Усаживается напротив. Кивает.       — Ну и? Ты меня или я тебя?       Не унимается Феликс. В молочно-бежевую бадягу с шапкой пены отправляется содержимое двух стиков сахара. Жопа у него не слипнется? Хёнджин только морщит нос и открывает коробку с наггетсами. На вид не так плохо.       — Мы можем поговорить о чём-то другом?       В идеале бы помолчать. А ещё лучше — вернуться в свою конуру, называемую домом, и отключиться до следующего вызова. Провозились они сегодня, конечно. Он думал закончить к полуночи и полюбоваться на кроваво-бурое месиво на асфальте под завывание сирен скорой помощи. Дурацкий Феликс.       — Надо было расплачиваться картой, а не внушать пацану мысль о несуществующей транзакции. — Феликс говорит с набитым ртом, а Хван старается не слушать, хули толку-то с его слов. Но божий одуван не унимается. — Так и всё-таки?       — Ты меня.       — Хм. Прикольно! Тебе бы точно пон…       — Жри давай и помалкивай!       Обрывает. Наверное, излишне резко, но в целом плевать. Ему одна эта мысль в чужой башке не понравилась! Куда уж там до реализации…       Хёнджин отпивает блевотный кофе — на зубах скрипит сладость карамельного сиропа, аж челюсть сводит. Закусывает кусочками курицы, чтобы хоть как-то перебить вкус и отсрочить надвигающуюся углеводную кому. Феликс щурит глаза по-особенному хитро и облизывает измазанную молочной пенкой верхнюю — пиздец, залипательно.       — В следующий раз предлагаю спорить не на кофе…       Детская игривость усмешки и болотная топь во взгляде. Ему место в Чистилище, а не среди посланников божьей воли на Земле. Феликс даже в лучах сияния нимба та ещё скотина, а без него… Обыкновенный мальчишка, что потешается над уставшим и заёбанным службой демоном. Да уж, не о такой карьере Хван когда-то мечтал. Надо было соглашаться на должность демона-искусителя, там и зарплата больше, и условия поприятнее, чем на крышах с суицидниками мокнуть.       И ни с какими Феликсами потом не надо пить мерзкий макдаковский кофе.       — Не будет никакого следующего раза. Держись подальше!       Металлические ножки скребут кафельную плитку пола. Хёнджин хватает стакан со столика — эту бурду он допьёт по дороге — и вышагивает в сторону выхода. Просторное помещение полнится эхом басовитого смеха.       — С нетерпением жду встречи, Джинни-и!       Мудила! Чтоб тебя отправили дом престарелых оберегать!       Или личным хранителем к байкеру.       Или к сапёру.       Или…       Ой, в пизду его этого Феликса!

***

      В тесной квартирке на отшибе города воняет расползающейся по вентиляции плесенью и дешёвым Лаки Страйк. Мужик лет сорока пяти начищает купленную в даркнете беретту, калибр Хвану не разглядеть, но, судя по длине ствола, девятимиллиметровая 92S. Хотя… он может и ошибаться. В любом случае такой пушкой только с ближнего расстояния стрелять — двадцать метров, когда твой противник глава синдиката, считай как с соседней кабинки общественного толчка. Не был бы дураком, купил бы винтовку, бабки-то позволяли.       Но Хёнджин здесь не за этим.       Он поудобнее устраивается на плече, болтает ногами в кожаных брюках — ёбаное лето, жопа вся испрела — и нашёптывает на ухо заевшей пластинкой. Портрет покойного сына над неработающим телеком в углу комнатёнки сегодня выступает в роли его ассистента.       По плану не дать мужику зассать и провести по маршруту от задумки до реализации. Помочь съебаться от полиции в список задач не входило, но если всё пройдёт гладко, то Хёнджин не против впрячься. Так-то даже жалко мужика.       На соседнем плече в серебристо-белом сиянии материализуется… да, блять, вы прикалываетесь? У них там что один сотрудник на весь отдел по сохранению человеческих душ?       — Какая встреча, Джинни!       Да уж, обосраться от счастья!       Хёнджин кривит губы и делает вид, что ничего интересного не произошло. Подумаешь-ка, лидер по целевым показателям группировки «Благими намерениями выстелена дорога сами-знаете-куда» Феликс Ли собственной персоной. И снова на его, сука, задании! У Бога всё совсем дерьмово с чувством юмора.       — Ну же, даже не поприветствуешь старого друга? Я думал, нам удалось хоть немного сблизиться в прошлый раз. Может, я ошибся, но у тебя так красноречиво стояли соски…       — Пока ты здесь разглагольствуешь, где-то в Элизии чахнут божественные цветы на райских полях. Съебни в закат, Христа ради!       Жемчужный смех — переливы музыки ветра. Феликс поправляет перламутр выбивающихся из-под нимба прядей. Смотрит на Хвана, перекинув ногу через плечо их «клиента» и ухватившись своими руками за тонкую шею. Мужику бы питаться нормально и завязать с бухлом, глядишь, тогда б и ангелов посылать не пришлось — совсем мозги поплыли, раз решил в одну каску с главой мафии потягаться. Но не в интересах Хёнджина его останавливать.       — Тартар закрыт на реконструкцию? Сизиф докатил наконец-таки свой камень, оставив тебя без работы, раз ты снова здесь, «наверху»?       Это можно продолжать бесконечно. Шутки про загробный мир и места царствия небесного регулярно сводятся к тому, что в Сукхавати трава зеленее, хотя в Вальхалле более любопытный дизайн интерьера.       — Не мешайся. У меня задание, если ты не заметил.       И всё на мази! Двухрядный магазин забит под завязку патронами, как бочки на рыбном рынке — треской. Мужик проверяет спусковой механизм, играется с предохранителем.       Башку себе не прострели, растяпа!       — На что спорим, что я его отговорю?       — На очко своё небритое поспорь!       Огрызается Хван и между делом ввинчивает в бритую голову «клиента» пару картинок, выловленных из его же воспоминаний. На похоронах его сына было всего три человека. Даже бывшая жена не пришла. Хёнджин её не осуждает — у неё там новая семья, двойняшки по акции от плодовитого забугорного хуя, а в прошлое, где муж-алкаш и сторчавшийся первенец, возвращаться никому не хочется. Но всё-таки…       Всё-таки сука!       — Или на твоё…       У Феликса идиотский смех и совершенно неубедительные аргументы: в правое ухо мужика стелется сахарная дичь из серии «одумайся, тебя же посадят». Совсем он ещё зелёный, не понимает людской психологии. Человек способен на всё, когда терять уже нечего кроме жизни, да и та не в радость.       Хёнджин поправляет массивные кольца, заправляет за уши алый прядей, почти ласково поглаживает мужика по бритому виску — шепчет слова поддержки, а вслух выдаёт пустое, с едва ли заметным налётом тоски и усталости:       — Если твой босс так печётся о благополучии человечества, то мог бы отправить кого посерьёзнее. Не сейчас, а тогда, три года назад, когда его сыну в клубе впервые предложили дозу. Или пять лет назад — к тому обмудку, который решил подзаработать деньжат на продаже наркоты старшеклассникам. Или восемь лет назад, когда тот хер с горы из японского клана надумал ввозить в Корею африканскую синтетику и прочую дурь. Где был твой Бог, когда люди совершали подобное?       Феликс молчит. Даже не улыбается.       В тусклом освещении комнатушки — одинокая лампочка под потолком давно перегорела, а мигающий за окном фонарь такой себе источник света — его крылья кажутся серыми. Даже нимб не блестит так ярко, как минуту назад. Хван уже почти жалеет, что вывалил это всё на мальчишку — у них там в небесной канцелярии всё по скрипту, сплошной расцвет бюрократии. Нет инструкции на то, как вести себя, когда твой оппонент бес, а клиенты — мудилы, но мудят с благими помыслами.       Раздумья Феликса затягиваются. Хёнджин ворошит чужую память, перебирает события годичной давности. Походы по государственным службам, от полиции до приёмной какого-то брюхастого местечкового политикана. На жалобы мужика разводили руками и предлагали заполнить кучу бумажек. Бюрократия как термиты — прожирает любое общество.       Феликс прокашливается. Его низкий голос ерошит карминовый пушок на загривке.       — Знаешь, Хёнджин, нельзя исправлять последствия одного греха, совершая другой. Убийство главы мафии сына нашему клиенту не вернёт.       — Захлопнись, Святоша. Поправки в закон о контроле оборота наркотиков, знаешь ли, тоже не лучшая мера по воскрешению. Если у тебя нет более серьёзных доводов, то нарисуй ветер. Так, чтоб я только сияющий след от твоего нимба мог наблюдать. Лады?       Хёнджин вцепляется в шею мужика, чтоб не грохнуться ненароком. Этот Феликс его уже допёк своими пустыми разглагольствованиями. Откуда хоть понабрался этой библейской дури? Уж в их академии священного служения должны были преподавать уроки логики и здравого смысла. Мужик тут практически на подвиг решается — один выстрел сократит работу целому подразделению таких как Феликс. А этот праведник туда же — сидит вон, губы поджал обиженно.       Такой он нелепый, когда силится понять то, чему не учили. На воробушка похож, птенец неоперившийся.       — Ладно, мешаться не буду. Но и помощи моей не проси.       О! Гляньте-ка, видать, всё же прикинул хер к носу и допёр своими куриными мозгами, что мужик так и так уже готовый — беретта отправляется за пояс брюк, на экране смартфона уже выстроен маршрут до клуба, в котором, по данным одного неизвестного добродетеля (Хёнджин так и оставил ту записку без подписи), сегодня планирует провести ночь мафиозник.       — Можешь охране того бугая нашептать, чтоб в толчке подольше задержались, когда Торгаш белой смертью будет из клуба выходить.       Хван не подначивает, но мало ли… вдруг Феликс свои знания захочет применить хоть раз во благо мира во всём мире. Кто его знает. Он вообще дурной какой-то. Ладошки вон потирает и лыбится как-то подозрительно.       — Может, даже удастся заставить их ну… это… пососаться.       Дурила!       — Прелюбодеяние — грех, если ты не в курсе.       Информирует его Хёнджин, когда мужик уже захлопывает за собой дверь квартиры. На ключ не закрывает — какой смысл. Маловероятно, что сюда он ещё вернётся. Да и брать толком нечего.       Ночь обвевает тёплым ветром и окутывает запахом цветущей гортензии. Феликс на правом всю дорогу до клуба травит байки про какого-то качка из службы Купидона.       Бестолочь он, но забавный.

***

      — Ты же понимаешь, что мужик наш всё равно не жилец?       Рассвет расползается по горизонту тонким слоем абрикосового джема. Феликс натягивает до самых ушей дурацкий балахон — когда он успевает так быстро менять свой облик на человеческий, включая шмот, Хёнджин никак не возьмёт в толк. Но в обыкновенных толстовках и джинсах Феликс ему почти даже нравится. Выглядит как мальчишка, каким он по сути и является, а не как порнозвезда, свалившаяся с небес в этом ажурном блядстве вместо униформы.       Вот кого надо было в купидонов отдел отправлять. Хотя есть риск, что влюблённые выбирали бы объектом любви исключительно этого… даже мысленно язык не поворачивается назвать его ангелом.       — У нас его уже ждут.       Сухо отвечает Хван, когда за их спинами стихает вой полицейских сирен. Мерцания сигнальных огней скорой помощи красят улицу впереди неоново-красным.       — И что для него приготовили?       — Будет охранять приёмную у Дьявола и перебирать входящую почту. Там, знаешь, сортировка — по дате, по отправителю/получателю, ещё каждому письму надо присвоить номер, зарегистрировать в каком-то реестре…       Блять, Хёнджин от одной мысли об этой волоките офисной уже заёбся как мог. Он так на заданиях не уставал ни разу. Хвост мерно постукивает по коже брюк в такт каждому шагу. Хван потихоньку меняет наружность — рога прячутся среди алых прядей, а стук упругого хвоста постепенно стихает.       Они подходят к оживлённому перекрёстку — бухие офисники после празднования пятницы возвращаются домой первым поездом. Увидь кто Хвана с рогами, может, призадумался бы да сократил количество спиртного. Но не в его характере пугать народ своим видом чисто из профилактики алкоголизма.       — Это даже не наказание!       Парирует Феликс и выглядит при этом слишком восторженно для того, кто сегодня провалил миссию и до кучи помог посланнику Дьявола в осуществлении человеческого «греха». Тех амбалов-маргиналов из охраны якудза он вывел, конечно, здорово — смешно было наблюдать, как два бронетранспортёра сосались на танцполе.       Отдел Купидона лишился своего лучшего бойца.       — Так он и не грешник.       Хёнджин косится в его сторону — малой потешный, лыбится во все тридцать два и играется верёвками на капюшоне изношенного худака. Желание щёлкнуть по веснушчатому носу или растрепать гнездо чужих волос растёт с какой-то геометрической прогрессией. Хван гасит его, сминая пальцами подкладку брючных карманов. Похудел что ли? Штаны болтаются на костях и норовят свалиться.       Куда они идут Хёнджин даже не задумывается. Взгляд плутает в стыках брусчатки под ногами. Феликс по правую руку бредёт, не сбавляя шага, едва поспевает семенить ногами в каких-то моднявых кроссовках. И думает громко настолько, что Хван может почувствовать сладость сиропа на корне языка.       — Может, выпьем кофе?       Долго же ты решался, птенчик.       Хёнджин коротко усмехается, поглядывает на наручные часы. Чисто теоретически… во сколько там начинают продавать мак-завтрак?       — Я бы не отказался от двойного МакМаффина с яйцом. Как насчёт того, чтобы навестить нашего знакомого?       — Только в этот раз плачу я. — Феликс бренчит спрятанной в карманах худи мелочью и недвусмысленно ведёт бровями. — А то ты там опять в его мыслишках зависнешь…       Придурок!

***

      — Вот же гнида!       Хёнджин матерится под нос, перескакивает с одного плеча на другое — оба покатые, мальчишка весь как из учебника по биологии или геометрии. Сплошь углы да прямые линии, набор костей в кожаном чехле — заготовка под человека. Весьма хуёвая, кстати.       Где только Херувимы носят этого крылатого, когда он так нужен?       Хвану одному тут не справиться. Пацан, дебила кусок, гуглит, как заряжать двустволку, собранную из говна и палок. И всё это в семь утра, пока его мать на смене, а отец-алкаш в отрубе после бурной ночки. Мог бы и сильнее поколотить своего отпрыска, чтоб мозги на место встали. Может, мелкий придурок и не надумал бы взаправду совершать вооружённый налёт на школу. Это ж уже даже не грех, это просто…       — Что за ебанина?       У Феликса голос сонный и ломанный, как шорох гравийки под колёсами мусоровоза во дворе. Но Хёнджин даже рад ему, облегчённо выдыхает и расслабляет булки на левом, пока правое плечо оккупирует ангел в пижаме и с гнездом на голове. Из-под нимба во все стороны солома волос, а на лице след от подушки поперёк щеки. Веснушки в нём забавно морщатся помятые, но Хвану некогда на это вдоволь позалипать, тут проблема куда более серьёзная.       — Будильник себе купи! Давай уже, отговаривай его. Иначе…       — Ты совсем больной подбивать школьника на теракт?       Ну… вообще-то, в бланке задания так и было написано. Но Хёнджин на одном месте вертел тот бланк, потом задницу им подтёр и спустил в унитаз — всё это, конечно, метафорически. Он уже почти час пытается справиться с подзуживающей корпоративной крысой и выкрутиться, обойдясь малой кровью и без лишних жертв:       — Я его пытаюсь направить на путь истинный. Пусть лучше себе башку разнесёт, чем с этой заряженной лопатой в школу суётся. Но он меня не слушает…       Феликс хмыкает. Потирает сонно глаза и концентрируется — ловит связь с космосом и сигнал из головы старшеклассника. Хван уже прочекал: там такая срань, что после посещения чужих мыслей даже ему хочется помыться. Понятно только, что пацана буллят в школе, родители забили на него болт, учителя принижают умственные способности (тут Хёнджин на их стороне, если что), и в целом обиженный жизнью и окружающими ребёнок, но!       Но при чём тут, блять, другие?! Сходи к школьному психологу, займись спортом, девчонку себе найди, нет, блин, он не придумал ничего лучше, чем…       — Пиздюк собирается разнести половину школы, ты в курсе?       — О, свет моих очей, хорошо, что ты пришёл, как же я без тебя-то этого не заметил!       На препирания нет времени, но мистер Кэп в святящемся ободке реально подбешивает. Смысл озвучивать очевидное, когда надо что-то делать. Хван пытался, но толку… сварганил бы мальчишка подобие кольта, можно было б силой заставить поднести дуло к виску — ошмётки бы потом замучался отстирывать, но это поправимое. А с такой дурой почти метровой длины вся надежда только на то, что пацана школьная охрана скрутит быстрее, чем он успеет достать пропуск из нагрудного кармашка форменного пиджака.       Феликс пыхтит и пыжится. Жмурится от натуги. Шепчет чего-то мальцу прямо в ухо — реакция нулевая.       — Он вообще непробиваемый! — снова констатирует очевидное и машет крыльями возмущённо, тут хоть завозмущайся, а делу это не поможет. — Он не слышит меня!       — Он и меня не слышит. Я без понятия, что делать…       Хёнджин впервые подписывается под собственной беспомощностью. А главное — ему-то в целом можно ничего не делать, его задание при любом раскладе будет выполнено. Но вот только что-то внутри не даёт так запросто смириться с подобной несправедливостью. Жизнь вообще штука несправедливая, с этим Хван давно свыкся, но сегодняшнее дело перебор даже для него, прожжённого почти трёхвековым опытом.       Дьявол то ли проснулся не с той ноги, то ли решил проучить Хёнджина за прошлые факапы, раз отправил именно его к этому двинутому. И, хвала небесам, Бог всё же смекнул прислать сюда Феликса. С кем другим Хван бы не решился показать свою профнепригодность, а этому… этому он отчего-то доверяет. Если удастся отговорить пацана, то Феликс точно не станет упоминать, как ему сотрудник преисподней поспособствовал. По крайней мере, Хёнджин на это очень надеется.       Ну, не растрепал же он нигде, что они кофе пили. Дважды.       — Давай так: ты сейчас мчи в школу, подсуетись там, чтобы охрана на посту была сегодня в полном составе и вооружённая, пусть наготове будут. А я… пойду школоту подначивать, чтоб ссылались на грипп, несуществующую температуру и прочие воспаления хитрости. Пусть напиздят предкам, но останутся дома. Начну с его… — Хёнджин кивает на их «подопечного», на чьих плечах они с Феликсом почти комфортно восседают, — класса, потому что туда он намеревается пойти в первую очередь.       Феликс выглядывает из-за вихрастого затылка старшеклассника. У него от удивления глаза как у персонажа из японской манги, на половину хлебала. Ресницами хлопает быстрее, чем крыльями за спиной шуршит. Сбитый с толку и немного сконфуженный — может, тем, что ему самому такая мысль не пришла, а может… Хёнджину некогда разбираться, он уже готовится спрыгнуть с плеча, чтобы по лёгкому щелчку пальцев оказаться в первом из списка домов.       — Ты же понимаешь, что нарушаешь приказ своего начальства?       — Вертел бы я такие приказы на х… хвосте! — Хван фыркает и бросает короткое ровно перед тем, как щёлкнуть пальцами: — Увидимся в школе, не подведи!       Ответ он уже не слышит. Вместо него чей-то пластиковый будильничек с Хэллоу Китти своей мерзкой трелью проезжается как бульдозер по барабанным перепонкам. Выключать его никто не торопится. Хёнджин жмёт на кнопку выключения и спускается вниз, чтобы посоветовать готовящей завтрак мамаше отвлечься на сериал.       Что ж, здесь он справится быстро.

***

      — А заебись из нас команда вышла!       Феликс на школьном крыльце в пижаме с цыплятами и тапках-медвежатах смотрится совершенно нелепо. Крылья ещё так и ходят ходуном от зашкаливающего адреналина. Хорошо, что простые смертные их сейчас не видят.       Хёнджин неопределённо мычит, наблюдая, как полиция усаживает на заднее сидение машины скрученного старшеклассника. Его самопальное ружьё разряжают где-то в сторонке. Охранники уводят столпившихся во дворе детей, пока директор и пара учителей обзванивают непришедших в школу и их родителей. Дозваниваются не до всех — в некоторых домах пришлось провода пообрезать, но то были уже чисто механические меры на грани отчаяния и в агонии бессилия.       — Да брось, мы отлично сработались!       Отстанет он вообще или нет? Девяти ещё нет, а Хёнджин за сегодняшнее утро заёбся уже так, будто неделю вагоны с углём разгружал. Ему бы в горячий душ и поспать. Но Феликс толкает в плечо, мол согласись, иначе хрен ты от меня отделаешься. Хван закатывает глаза под мозжечок и вымученно кивает.       — Ладно, нарушать все правила мне понравилось, но…       — Какой же ты упрямый. — перебивает его резко Феликс и укладывает руку на плечо, совсем, знаете ли, по-свойски так. — Как тебя жена терпит.       — Я не женат!       Хёнджин провожает взглядом полицейские огни и вместе с ними свою квартальную премию. Дёргает плечом и шагает к школьным воротам. Надо бы свалить отсюда поскорее и добраться до дома без приключений. В идеале — по пути позавтракать. Сил остаётся только на то, чтобы слушать шелест ангельских крыльев по правую руку и дурацкий бубнёж.       — Вот поэтому ты до сих пор и не женат, потому что такой упрямый.       Феликс сам ржёт со своей плоской шутки и нагоняет Хвана уже у ворот. Втискивается следом за ним, по пути облачаясь в человеческое — шорох перьев стихает, свечение над головой меркнет, остаётся только дебильная пижама и тапочки. Но в округе ни души, все остались там, на периметре школьного двора, и его растрёпанный вид не травмирует ни одну неподготовленную юную душу.       — Долго эту несмешную шутку придумывал?       — Два дня перед зеркалом репетировал.       И снова смеётся.       Хёнджин даже не хочет просить его заткнуться — бессмысленно, только воздух сотрясать. А ещё… он сам почему-то в ответ лыбится. Прячет хвост и рога, даже одежду меняет на более подходящую — кожаные форменные брюки буквально растворяются в воздухе, а на их месте материализуются обыкновенные узкие джинсы. Феликс от удивления присвистывает и запинается об собственные ноги, пока по грудине Хвана вместо сетчатой херни с небольшой заминкой расползается застиранная надпись принта на хлопковой майке.       — Балбес, не пялься так и пижаму смени! И… — Хёнджин от чужого пристального взгляда путается в словах, глотая междометия и собирая в кучу мысли. — Ну… может… Это… где тут поблизости твой макиато делают?       Улыбка озаряет веснушки на лице похлеще нимба. Губы растягиваются от уха до уха. Феликс без крыльев, но окрылённый фигурально — снова приобнимает за плечи одной рукой и выуживает из кармана пижамных штанов человеческий девайс. Разворачивает какие-то карты, вбивает название. По пути, конечно же, подтрунивает и умничает.       — Не макиато, а фраппучино.       — Однохуйственно. Веди, сегодня я угощаю.       Если уж и проёбываться перед начальством, то по полной программе. Заодно и кофе после всего свалившегося на них дерьма выпить. Фраппучино, мокачино — Хвану без разницы. С Феликсом после заданий бывает… неплохо бывает, да.

***

      — А в целом даже терпимо…       Хёнджин отхлёбывает говно со сладкой шапкой из сливок. Кофе отстой, но потенциал углеводной комы греет душу — сладкий как финал дорамы по третьему. В кофейне почти нет людей, оно и понятно — офисный планктон просиживает штаны, охраняя табуретки опенспейсов, а студенты постигают… что-то там постигают. За соседними столиками парочка подружек-сплетниц, что перешёптываются сейчас о Феликсе, разглядывая его беззастенчиво и нагло (суки!), и какой-то фрилансер с макбуком и нервным тиком под левым глазом.       Купленное после большого растянутого по слогам нупжалста-а-а пирожное оставило после себя на блюдце пару крошек и след от крема. Такой же, только пожирнее и куда более заметный в уголке феликсовых губ. Хёнджин почти инстинктивно тянется рукой, но замирает на полпути и тут же находит увлекательными клочки разноцветной бумаги в хитровыебанной салфетнице. Из одной салфетки даже складывает самолётик, другая удостаивается стать недоделанным журавликом.       Недоделанным, потому что Феликс дожёвывает своё тошнотворно сладкое пирожное, облизывает губы демонстративно и пялится в упор на Хёнджина. Вот же ж… чего он вечно так глазеет, что аж пальцы трястись начинают? Журавлик выходит каким-то подстреленным, а Феликс довольно улыбается, забирая оригами из хвановых рук:       — Пойдёшь со мной на ужин?       Пальцы у него тёплые. Хёнджин закашливается, будто весь воздух из груди одним ударом выбили.       — Ну если в следующий раз закончим…       — Нет. Без всяких заданий. Ты, я, угловой столик в каком-нибудь укромном местечке. Ты любишь европейскую кухню?       Феликс тараторит, наглаживая его костяшки и путая мысли в карминово-алой черепушке своими хаотичными словами и действиями. Хван представляет всю эту картинку, складывает вразнобой как пазл в голове и почему-то не придумывает ни одной причины, чтобы его отшить. Или не хочет придумывать… он хочет пасту, с большим количеством сыра и сливочным соусом. И красное вино тоже хочет. А отшивать Феликса… нет, совершенно не хочет. Не тогда, когда его пальцы уже берёт в плен небольшая ладошка, окутывая своим теплом.       — Итальянскую… тебе придётся раскошелиться.       — Боюсь, после сегодняшнего меня лишат премии. — да уж, налажали они оба, но Феликс хотя бы своё задание выполнил. Он улыбается и подмигивает: — Надеюсь, ты не против семейных ресторанов. У тебя, кстати, человеческая связь есть, типа какао-ток или лайн? Вичат тоже сойдёт, китайские коллеги мне установили недавно, пока был на задании в Гонконге.       Хёнджин пишет на салфетке выуженной из воздуха ручкой (вообще он её держит про запас для грешников, которые отказываются контракт с дьяволом скреплять кровью, неженки чёртовы) и протягивает Феликсу.       — Вот мой номер, позвони.       — Старпёр…       Феликс фыркает, но по-доброму. С нескрываемым озорством в глазах и чуть заметным расползающимся по щекам румянцем.       Блять, Хёнджин только что согласился на свидание с ангелом. Это к какой категории относится — грехи или нарушение корпоративной этики? Главное не разболтать лишнего, а то у него штрафные санкции по NDA жёсткие, а от хорошего сицилийского вина развязывается язык.       Ноги, кстати, тоже разъезжаются, но Феликсу об этом лучше не знать.

***

      — Тебе идёт вино…       Топлёная карамель слов. Собственные щёки припекает от красного полусухого и чужого прожорливого взгляда — таким только мясо с костей обгладывать. Феликс пялится не моргая, покручивает в руке Неро Дьябло урожая восемнадцатого года в изящном фужере на тонкой ножке. Между ними леность тишины, жирные как сардины из бочки намёки в обрывках фраз и остывшая пицца. Что-то острое, ещё что-то из местных овощей и всё это на тонком хрустящем тесте под трёхслойной моцареллой.       Они спорили при выборе пасты. Хёнджин голосовал за карбонару, Феликс хотел болоньезе — сошлись на никому не интересном феттучини с соусом песто, что остывает в тарелках.       За первым бокалом Феликс спрашивал о работе. Хёнджин больше кивал, меньше говорил — хули тут скажешь, третий век на привязи в рядах посланников Ада. На втором — Феликс рассказывал о себе. Юность, пришедшаяся на первую половину прошлого столетия. Технологический прогресс, расцвет человечества. По мнению Феликса, скорее его закат.       Водородная бомба и холодная война с процветанием или его зачатками и правда как-то не вяжутся. Из плюсов…       — Ну зато они стали больше заботиться о здоровье. Один пенициллин чего стоит…       Разговоры с философским уклоном — не конёк Хёнджина. Могут они снова вернуться к теме вина? Он делает осторожный глоток, подушечкой большого стирает отпечаток губ с края бокала.       — Ты спрашивал, что я думаю о своей работе. — Хван замолкает на несколько секунд, пока официант разливает остатки кроваво-красного по почти опустевшим фужерам. — Так вот… я занимаюсь этим уже почти три столетия и чем дальше, тем хуже. У них в головах так насрано, что я не знаю, на что ты и твой Бородатый вообще надеятесь.       Разговор не клеится. Как ни крути. Хёнджин в своей социальной непригодности расписывается очередным жадным глотком. Вино не сделает его более человеколюбивым, но возможно — чисто теоретически и с недюжинным списком «но» и «если» — он в какой-то момент начнёт просто глупо хихикать над тем, как забавно шлёпает лапша по огромным губищам Феликса, оставляя в уголках сраный соус песто.       Его кстати (или совсем нет) хочется так же, как след с бокала, стереть собственным пальцем. Чтобы потом облизать, конечно же.       — Ладно, давай всё же вернёмся к вину. Заказываем вторую?

***

      — Я не сплю с кем попало. И вообще я… пра…п-п…       — Праведник?       Глупая шутка.       Феликс и его веснушки что тычутся в лицо — это всё лишь глупая шутка. Горячая ладонь на талии, пальцы ныряют под подол пиджака, мнут рубашку. Приятно до чёртиков, но всё же…       — Прагматик!       Собственный язык спотыкается о верхний ряд зубов. Пить вино — красиво, напиваться вином — какая же пошлость! Хёнджин достаёт портмоне из внутреннего кармана пиджака, Феликс перехватывает запястье и кивает администратору. Его карта уже прикладывается к ридеру для оплаты.       — Любовь моя, убери. Забыл, кто в нашей семье работает, а кто красивый?       Смеётся. Реально насмехается. Цирковое представление и клоунада для администратора за стойкой и двух официантов, что притулились у входа в основной зал. Стоило встать, как пол уплыл из-под ног — вторая бутылка была явно лишней — а божественный Феликс Ли оказался рядом слишком быстро и отчего-то слишком трезвый.       — Какая же ты сука…       Шипит Хёнджин в чужое ухо. Там тоже веснушки. На мочке, на кончике — аккурат на сгибе, забавно. Настолько мило, что даже бесит. Зубы прихватывают лишь слегка, не до боли, но Феликс резко вздыхает.       Чужие пальцы впиваются под рёбра. Из лёгких вырывается тихий стон. Администратор передаёт Феликсу чек и счёт — дались они ему, сдаст в небесную канцелярию как представительские расходы? В отчёте напишет мол водил конкурента в ресторан, пытался выведать стратегию развития организации, напоролся на…       Хёнджин обводит кончиком языка миниатюрное ухо и прикусывает мочку. Металл серёжек бьётся о зубы, а Феликс лишь крепче прижимает его к себе и прячет за коротким зевком сбившееся дыхание. Игра на дурака — на это не ведётся ни Хван, ни администратор, к которому Феликс обращается, ни даже парочка усталых официантов.       — Простите нас, пожалуйста. — лицо половинит расползающаяся загогулина улыбки, одной из самых лучезарных в его запасе, между прочим. — Что там с такси?       Чего?!       Вопрос с губ сорваться не успевает, Хёнджин проглатывает своё возмущение вместе с послевкусием красного полусухого, что въелось в язык. Администратор уже выходит из-за стойки и радушно указывает на выход.       Рука Феликса с его талии пропадать никуда не собирается.

***

      Ночь обдаёт лицо тёплым запахом приближающегося дождя. Костюм Феликса шуршит дороговизной ткани о его собственный, пока администратор шуршит присущей хорошим заведениям вежливостью:       — Ваша машина. Спасибо, что выбрали наш ресторан. С удовольствием будем ждать вас снова.       Официанты на пороге натягивают заготовки улыбок — скулы сводит даже у Хёнджина, но вот они кивают болванчиками и кланяются, а его уже нагибают… не в том самом смысле, а чтобы макушкой не стукнулся, пока Феликс всё с той же ангельской улыбочкой усаживает его на заднее сидение такси и забирается следом.       С хлопком двери дежурная лыба пропадает с веснушчатого лица, а её место занимает какое-то совершенно нечитаемое выражение. Что-то вроде усталости с налётом сожаления. Хван не в том состоянии, чтобы играть в шарады — на плечи давит свинцовая тяжесть, голову уже заранее обнимает обручем грядущей похмельной боли.       — Куда мы едем?       — Ко мне.       Как ни в чём не бывало. Феликс откидывает макушку на подголовник и прикрывает веки. Водитель заводит двигатель и включает фоном какой-то джаз. Между висков неприятно постукивает мысль: надо попросить остановить, добраться до дома он может и сам, а этот спектакль в идеальную парочку по ощущениям затянулся.       Ладонь Феликса поглаживает его колено — бесхитростно, больше механически и инстинктивно, чем с намёком. Язык едва ворочается во рту, каша из мыслей на слух оказывается не более чем вымученным, с привкусом намечающегося сушняка:       — Я не буду с тобой спать.       — Можешь спать на диване.       Или у себя дома — додумывает Хван, но почему-то молчит. Вместо ответа укладывает голову на соседний подголовник. Безопасное расстояние, но запах Феликса всё равно щекочет ноздри. Потребность оспорить решение лениво перекатывается в груди, путается в хмельном тепле и нежелании напрягать не только язык, но и мозг.       — Пижама… мне нужна пижама.       Последний рубеж. Огни за окнами мажут по пересохшей сетчатке. Хёнджин моргает, вокруг становится темно. Только голос Феликса мурчит куда-то в ухо, окутывая своей вкрадчивой насмешливостью:       — Ты можешь спать голым, я не собираюсь тебя трахать. Не когда ты так пьян…       В смысле? Зачем они тогда столько пили, если не для того, чтобы на утро у Хёнджина была отличная отмазка для… для…       Темень под веками густеет — Феликс укладывает его голову на своё плечо, приобнимая. Маленькие пальцы перебирают пряди волос, ладонь закрывает отсветы неона с улицы. Большие губы касаются лба. Жар хмельного дыхания и весёлость сладким сиропом между гласных:       — Ты мне нравишься, Хёнджин. Я тебе тоже. Я подожду, когда ты будешь к этому готов и не станешь потом прикрываться количеством выпитого.

***

      Пробуждение — больше как факт, нежели чем процесс — врывается в сознание всполохами солнечных бликов по заднику век. В голове играют Токкату Баха на неисправной органе. Монументальное вступление духовых бьёт по вискам, резкая смена клавишных пассажей прокатывается контрастом многозвучия между ними — нескладная католическая панихида раннего утра по хмельному угару ночи в самом худшем своём проявлении. Когда Хёнджин в человеческом теле, нагой и плотно припаян к чужому горячему боку под одеялом. Давненько с ним такого не было… ох уж эти лихие семидесятые, лучше не вспоминать.       Так, стоп! Чего?!       Он рваным движением сбрасывает с себя облако одеяла с остатками сна — и правда голый. То есть абсолютно. Даже носков на нём не осталось. А рядом такой же обнажённый…       О не-е-ет!       Из груди вырывается сдавленный звук тревоги — что-то среднее между стоном и булькающим кряхтением подстреленного зверя. Отголоски сожаления в невнятном мычании.              Тело по правую сторону приходит в движение. Влажная от испарины кожа неприятно отлепляется, и Хёнджин чувствует прохладу кондиционерного воздуха всей своей бочиной. Хочется снова укрыться, а лучше бы провалиться сквозь землю до самого ядра — ну, домой то есть хочется.       — Тш-ш-ш… не шуми.       Это точно Феликс? Голос у него как у предвестника апокалипсиса. Он лениво перекатывается на бок — напротив, в нескольких сантиметрах от Хвана, застывает лицо в солнечных брызгах-веснушках с лучиками морщинок в уголках глаз. Кнопка-нос скукоживается и утыкается в подушку, Феликс недовольно щурится потревоженным во сне котом и своей лапой уже притягивает Хёнджина к себе за талию, даже не глядя.       Поясница под требовательной ладонью инстинктивно прогибается едва ли не до хруста между позвонков. Липкая от пота кожа вновь приваривается к жару чужой. Дышать становится решительно нечем — возмущение в груди миксуется непонятным тревожным предвкушением, что отзывается тянущим чувством внизу живота. Хван послушно переворачивается и прижимается ближе, позволяя острой коленке Феликса вклиниться между бёдер.       Возбуждение разливается в теле талой водой многолетних ледников и даже треклятая головная боль ему не помеха. Хёнджин укладывает руки на обнажённые плечи — не чтобы оттолкнуть или притянуть ближе, чтобы просто хоть как-то держаться за эту реальность. Потому что обрывки воспоминаний из прошлой ночи закручиваются воронкой торнадо в голове и рискуют вынести его на орбиту самобичевания и рефлексии.       Мягкая подсветка над столиком в углу небольшого ресторана. Дурацкое феттучини с соусом песто. Вторая бутылка вина, которая — теперь уже однозначно и безапелляционно — была лишней. Руки Феликса на его коленях в такси. Ворс пиджачной ткани под щекой. Феликсу идёт костюм, но без костюма идёт ещё больше. Чужой галстук, что болтается как поводок и хлещет по обнажённой грудине. У Феликса золотистая кожа и нежно-розовые ореолы сосков. И это точно не то, что Хёнджин хотел бы знать или помнить.       Учитывая, что дальше он помнит только стенки душевой кабины, упругие капли воды, столь яро лупцующие по плечам, саднящие ощущения между ягодиц и алые разводы, стекающие в водосток. Но это было с волос (надо бы обновить цвет). А дальше… ничего.       Кажется, в душе он вообще был один, тогда… Последний вопрос остаётся незакрытым — отчего так зудит и тянет между булок при всяком маломальском движении?       — Феликс?       Как монетку в фонтан бросать и зажмуриваться от яркости бликов. Феликс неспешно приоткрывает глаза и дёргает порванным уголком губ в намёке на улыбку. Тут же от боли стонет и утыкается макушкой — благо, что без нимба — Хвану между ключиц.       Нет, так дело не пойдёт!       — Феликс, мы вчера…       Хёнджин сжимает пальцы на чужом плече. Веснушки под подушечками аж припекают. Что калёную кочергу пятернёй обхватывать. Но Хван не убирает руку — сдавливает чуть сильнее и вынуждает Феликса отстраниться, чтобы посмотреть в его заспанное лицо. Может, хоть там ответы найдутся.       Находится, впрочем, только растянутая несмотря на свежие коросты (это что, укусы?) самодовольная лыба и издёвка, что остротой лезвия полосует по горлу:       — Что последнее ты помнишь?

***

      Феликс — смешинки-блядинки во взгляде и река слов, на поверку оказывающаяся водами Стикса. Харон на минималках улыбается той своей улыбкой, от которой хочется ослепнуть или лучше бы сразу сдохнуть, и вещает подробности минувшей ночи. От перечисленных фактов одеяло подтягивается сантиметр за сантиметром, пока не оказывается у самого кончика носа. Феликс же напротив — усаживается среди подушек своей огромной кровати, чтобы удобнее было потешаться, глядя сверху вниз на пристыженного Хёнджина.       Не иначе!       — А потом ты залил мне ламинат в прихожей, потому что не нашёл полотенце, хотя я тебе три раза показал, где оно висит.       Это всё, конечно, очень интересно, Хван готов оплатить уборку и даже ремонт, но вопрос в другом — почему у него болит жопа? Ладно, остаётся только слушать и закапываться глубже в ворох постели, как в кокон.       — Ты был собой очень доволен, когда вернулся в спальню. Рухнул звездой на кровать, сказал, что растянул себя сам в ванной, и мне осталось только… — у него забавно вспыхивают яблочки щёк, тогда как Хвана по ощущениям от стыда пропекло уже до румяной корочки. — В общем, ты заявил, что хочешь меня и отрубился.       Хёнджин, конечно, родом из преисподней, но так низко — вот так каламбур — на своём веку ещё ни разу не падал. Признаться ангелу в том, что хочешь его… да уж, ниже и правда некуда. Хотя… ангелов все хотят, разве нет? Попытка в самооправдание не срабатывает, потому что обычно как раз-таки никто не может устоять перед демоном, а этот…       — То есть ты меня, значит, не хочешь?       Писк вылетает крошечной пташкой из-под одеяла. Хван прячется обратно, потому что Феликс зыркает в его сторону как-то излишне… грозно?.. и наваливается сверху. Просто упирает ладошки по бокам и нависает, заглядывая в глаза. Пшено прядей облизывает острые выступы скул, покусанные губы — они всё же целовались на пороге, хотя Хёнджин этого и не помнит — дрожат в уголках. Усмешка вспарывает пух одеяла и рёбра.       — То, что я тебя, пьяного чертилу, не трахнул, вовсе не означает, что я тебя не хочу.       Возмутиться Хван не успевает — в следующий миг Феликс освежает его воспоминания глубоким напористым поцелуем. Внезапным, как смерч в пустынных долинах Ахерона. Он точно ангел?       Потому что целуется Феликс просто чертовски горячо. Жарче только в аду, когда Дьявол не в настроении. Его развязный язык толкается Хёнджину в рот, и голову планомерно затягивает дурманом. Будто он снова накатил того полусухого, не меньше трети бутылки одним глотком.       Собственные руки находят покой на чужой шее, пальцы зарываются в волосы — у затылка чуть влажные от испарины, до того приятно, что хочется впиться в пряди и оттянуть. Хван себе в удовольствии не отказывает: царапает кожу заострившимися когтями и целует жадно в ответ, вгрызаясь удлинившимися клыками в пухлые губы. Дёсны горят, всё тело выламывает — демоническая сущность рвётся наружу (то-то голова прошла, а, вы посмотрите). Лежать на спине совсем неудобно; ороговелая чешуя хвоста цепляется за простынь, а собственные рога вот-вот пропорют подушку.       Но Феликс его не отпускает. Он продолжает душить поцелуем, пока за его спиной с хрустом расправляются огромные крылья. Перья на самых кончиках шелестят по одеялу, и сияние нимба прожигает сетчатку даже через плотно зажмуренные веки.       Целоваться с ангелом в своём истинном обличие — до дрожи во всём теле восхитительно!       Хёнджин стонет в раскрытый рот, оголодало лижется и толкается языком, когтями раздирая нежную кожу на шее. Феликс только взрыкивает в ответ — слишком неподобающе ангелу — и отстраняется.       — Всё ещё считаешь, что я тебя не хочу?       Он наваливается, притираясь бёдрами, а Хван даже через одеяло чувствует окрепший налитый член, что упирается ему в лобок. Собственный ответно дёргается и напрягается. Ещё чуть-чуть и… ох… Хёнджин слизывает чужую кровь с губ — привкус металла благословением господним оседает на корне языка — прочищает горло и тянет лукавство ухмылки:       — Считаю, что мне снова нужно в душ. Подождёшь?       Хах, конечно, подождёт. Куда он денется… Из объятий Хёнджина выпускают крайне неохотно. Даже перья на крыльях шуршат нетерпением. Феликс утирает разорванную губу и паскудно усмехается:       — Если понадобится помощь, зови.

***

      Ждать приходится Хёнджину. Быстрый душ, быстрая растяжка. Тонкие складки, мелкие трещинки — после вчерашнего немного саднило, но Феликс как косточку обронил наводку: смазка на верхней полке за зеркалом. Хёнджину хватило пяти минут и трёх пальцев.       Феликса нет уже минут десять. Что он там так долго делает? Пёрышки свои начищает?       Хван дёргано отстукивает секунды ожидания острой пикой наконечника — бьёт хвостом по матрасу, разбирая чужую спальню на составляющие. Высокий этаж, из окна вид на город: мелкие домишки, что мнутся толпой паломников у высокого монумента, статуи божества. Феликс хочет быть ближе к истинному «дому»? Другого оправдания для пентхауса в небоскрёбе не находится.       Минимализм в дизайне, максимализм (или даже гигантизм) в размерах — на территории кровати можно потеряться, огромный шкаф, от входа до окна славно было бы прокатиться на велосипеде. Не удивительно, что вчера по пути из ванной он заблудился и в итоге вырубился — пока дошёл успел устать.       Интересно, насколько громким будет эхо, когда Хёнджин начнёт стонать? А он обязательно начнёт, он просто не умеет быть тихим.       Что-то подсказывает, что Феликс великолепный любовник. Слишком молод по меркам их мира и слишком дерзок и горяч для кого-то из приспешников Бородатого парня в балахоне. Ангельский лик и выкрученная на максимум доминантная сексуальность. Если признаться себе честно (теперь уже можно, чего уж), лечь под него хотелось давно. От одного этого голоса коленки подрагивали, а мурашки скатывались по хребтине прямо в трусы.       Хёнджин растягивается на кровати, пытаясь удержать в себе смазку — расплескать собственные старания, не дождавшись своего ангелочка? какое, право, богохульство. Дверь негромко поскрипывает доводчиком. Феликс мокрый и голый. Воистину ангел! И выглядит лучше любой из статуй или гравюр эпохи Возрождения, что Хван видел когда-то в Италии.       Широкий разлёт плеч, литая грудина, пресс так и хочется очертить языком. Влажное золото волос — пряди липнут к светящейся коже, крапинки веснушек на ней вспыхивают тысячей бликов. На него невозможно смотреть — склеры до глазниц прожигает, но отвернуться или прикрыть глаза не хватит сил. Хёнджин продолжает залипать, вылизывая столь желанное тело зрачками. Феликс замирает в шаге от кровати, а крылья за его спиной приходят в движение.       Перья легонько колышутся, брызги воды с них попадают на простыни и на кожу. От прохлады мурашит всё тело. Хёнджин приподнимается и усаживается на самый край постели — заглядывает снизу вверх, складывает руки в молитвенном жесте будто и вправду взывать к всевышнему собрался, одно но… что крепнет, зажатое между ладоней, а губы уже замирают в миллиметрах от головки.       Феликс смотрит на него потемневшим взглядом — в зрачках ничего святого, лишь помноженная на мучительное ожидание и возведённая в абсолют похоть. Он зарывается пальцами в хвановы волосы у самого загривка, словно нерадивую псину за холку чешет, и Хёнджин стекает на пол, оседая у его босых ног.       — Никогда не думал, что скажу это, но… я влюблён в этот вид. Ты…       С больших искусанных губ срывается тихий хрип. Хван обхватывает жаром рта головку, влажно причмокивает и смотрит снизу вверх самым невинным своим взглядом. Мол, продолжай, я внимательно тебя слушаю. Феликс натурально рычит, толкаясь между губ и слегка надавливая на затылок.       — Для потомка Сатаны ты излишне покорен.       Комментирует, пока губы Хёнджина растягиваются вокруг его стояка. Язык ощупывает вздувающиеся венки. Так быстро заводится, а выёбывается, будто прожжённая опытом блядина. Ну-ну…       Хван не отвечает словами, но задействует рот. Чуть втягивает щёки, покачивает головой. На языке расцветает привкус природного естества — мускусный, тяжёлый. За лобной — рубильники в пол и сплошное мракобесие. Хёнджин впивается пальцами в бёдра, пропускает член в горло, насаживается до упора, когда кончик носа трётся о выбритый лобок, и снова взыркивает снизу вверх сквозь пелену слёз и алый занавес растрёпанных прядей. И Феликс…       Он вот-вот взлетит. Крылья хлопают за спиной вхолостую, его ладони обнимают лицо Хёнджина за щёки, а во взгляде столько… греховного. Но больше всего впечатляет даже не это. Феликс впервые впускает его в свои мысли. Добровольно.       Ни одному демону не прокрасться в голову ангела, а тут гляньте-ка, какое приглашение. На плотном картоне с золотыми вензелями. У него не разум, а чёрт пойми что — там слишком светло и просторно, так же, как в его квартире. И только одно отличие: в каждой его мысли, в каждом его ощущении — везде он.       Хёнджин.       От такой откровенности собственный разум плывёт. Водовороты эмоций смешиваются: свои, чужие — не разобрать. Хван качает головой, заглатывая, обвивая жаркой глоткой член Феликса, сам же едва не тонет в его желаниях и мыслях, что обрушиваются сокрушительной волной. Минуты встреч, затяжное молчание, робкие попытки в шутливое соперничество… всё — ничто против самого первого кадра.       Феликс щедро делится с ним, барахтаясь в пучине ощущений, на грани оргазма.       На Хёнджине чёрная кожа плаща. Редкие алые пряди в смоляной черноте волос, остриё рогов. Его хвост тогда обвивал шею какого-то паренька, пока сам он нашёптывал ему что-то дурное. Он даже не помнит то дело, но Феликс… Феликс помнит всё до мельчайших деталей — его позу, его голос, как Хван заправлял за уши отросшую чёлку, как щурил глаза хитрой кошкой, увидев своего противника на соседнем плече. В тот момент Феликс и…       — Как дурак в тебя тогда втрескался.       Член изо рта пропадает так быстро, что Хёнджин даже челюсти свести не успевает — сидит на полу, хлопает глазами, смаргивая слёзы, а Феликс обрушивается рядом. Огромные крылья обвивают за плечи, смыкаясь за спиной Хвана и отрезая их двоих от всего внешнего. Феликс хватает руками за шею и врезается в его губы. Целует жадно, скулит невпопад и прикусывает нижнюю. Растяпа. И лижется довольный. Бормочет сбивчиво между поцелуев:       — Прости. Не сдержался. Хотел, чтоб ты знал.       И снова целует, закрывая крыльями солнечный свет. Хёнджину он и не нужен — ему хватает сияния нимба над белокурой бедовой башкой и свечения веснушчатой кожи. Он обнимает в ответ и льнёт ближе. Тоже глупо, наверное, но почему-то хочется. Впервые так сильно и неотвратимо.       — Ты такой балбес. Но ты мне тоже… ну…

***

      Потолок в спальне Феликса белый. Хёнджин всматривается в него, лёжа на спине в беспорядке постели, пока по телу играют симфонию поцелуев губами, а шорох крыльев вплетается в это причмокивающее звучание чем-то столь естественным, будто без него мелодия была бы неполной.       Чужие ласки жгут кожу — слишком много света и любви на один квадратный сантиметр. Хван не грешник, но склонял к греху тысячи раз. Слуга Дьявола, что добровольно растекается всхлипывающей лужицей под дитём добра. Где подобное видано?       Хёнджину плевать.       Максимально.       Он оглаживает поцелованные солнцем плечи, теребит волосы за ушами, пока Феликс продолжает выцеловывать мурашки на его теле и чертить языком неведомые узоры. Чересчур участлив, излишне осторожен — попросту влюблён. От осознания Хван мгновенно дурнеет.       Спина выгибается, бёдра устремляются навстречу — волна дрожи от макушки до пят, между позвонков искрит и прокатывается по конечностям, отдаваясь тремором в пальцах. Феликс раздвигает его ноги и оглаживает подушечками промежность. Проверяет. Кончики указательного и среднего заныривают внутрь, а внизу живота закручиваются тугие пружины.       — Не больно?       Взволнованный шёпот. Тревожится каждое перо на крыльях за его спиной. Нимб бликует золотом всполохов — от восторга. Всё естество Феликса выдаёт его предвкушение. Нужно отдать должное этому малышу, он так долго ждал и был столь галантен. Хёнджин улыбается самой мягкой из арсенала своих улыбок.       — Приятно.       И это правда. Феликс ласкает нерасторопно, с непривычной бережностью. Всматривается в лицо и выдыхает, лишь когда морщинка между бровей Хвана разглаживается. С губ слетает стон, отдаётся тихим блёклым эхом от стен спальни — зрачки Феликса вспыхивают чем-то по-звериному алчным.       Сухие поцелуи в висок, слова не жалят — сулят неизбежное.       — Если станет больно, скажи.

***

      Даже если бы Хёнджин мог, он бы не сказал.       Феликс заполняет его идеально — медленно, сдерживая себя из последних сил. Целует, грызёт хвановы губы невзначай, сразу же зализывает. Тыкается носом в щёку, шумно тянет воздух, упарываясь запахом чистой кожи — влюблённый, дурной, заполошный. Никак не поймёт, что можно не осторожничать. Хёнджин намекает — приподнимает бёдра, отрывая задницу от простыни, пикой хвоста скользит по предплечью и впивается клыками в пухлую нижнюю до крови.       Его Ангел дичает.       Обманчиво мелкие ладошки. Хвану не больно, но Феликса… много. Изнутри буквально распирает, а Феликс рычит куда-то в гренадин волос за ухом и клацает зубами у мочки. Его челюсть щёлкает и скрипит, но попытки в сдержанность рушатся карточным домиком с первым хлёстким шлепком кожи о кожу. До звона в ушах и вибрации под диафрагмой.       Хёнджин всхлипывает и замирает. Стенки растягиваются с непривычки мучительно туго и долго. Феликса аж потряхивает, капли пота с его лица звонко ударяются о хвановы щёки, а этот похотливый ангел…       — Я хочу тебя всего вылизать и сожрать!       …слизывает их своим языком и всё же прикусывает за ухо. Хёнджина будто током прошибает. Когти сдирают веснушки с мякоти плеч, зубы до боли прикусывают изнутри щёку — лишь бы не загрызть этого дичалого до смерти. С ним невозможно. Он раскачивается, выходит постепенно и мелкими толчками погружается. Хвана наизнанку выворачивает от ощущений — всё нутро ноет, но хочется большего.       Он знает, что дальше будет приятно. В разы приятнее. Ему это нужно.       Хёнджин вскидывается бёдрами и оплетает ногами за талию. Укладывает скрещенные лодыжки в ямочки на поясницу, аккурат под перьевым занавесом — это щекотно, но от распирающего чувства внутри всё остальное меркнет. Перед глазами плывёт, из связи с реальностью — только мерцание нимба, что помогает не отъехать окончательно. Он и правда бредит, собственный рот тому и причина, и свидетель:       — Не сдерживайся, трахни меня уже…       Феликс мажет губами по скуле, выпрямляется, напоследок проезжаясь сосками по хвановой грудине, и подхватывает его бёдра, натягивает на себя до упора. Смотрит сверху вниз и в его лице от человека хуй да нихуя — сплошная похоть и разврат в бликующей россыпи веснушек. И шалая, до одури влюблённая лыба.       — Тебя по-божески или от души?

***

      Хёнджин не умеет выбирать.       Простыня сбивается гармошкой под поясницей и цепляется за чешуйки хвоста. Треск нитей не возвращает в реальность и здравого смысла не добавляет тоже. Хван гнётся дугой, вбиваемый резкими поступательными в матрас, а Феликс так гортанно стонет и матерится вслух, что эхо множит звук его голоса, пуская резонансом вибраций по всему телу. Хёнджин буквально плавится, натягивается как струна, готовый в любой момент взорваться. Но ритм рвётся тонкой нитью пульса, что большие губы сцеловывают с шеи, и оргазм в очередной раз ускользает у него из-под носа…       Феликс горяч и безбожен в плане ёбли. Под таким не жалко и сдохнуть. Только после того, как Хван кончит.       — Фели-ы-ыкс, пожалуйста…       Он уже даже не всхлипывает — натурально хнычет и канючит. Ему так нужно, а Феликс…       — Ты сам попросил — от души.       Кто ж знал, что вне работы, Феликс бездушен! Иначе почему он издевается уже… сколько? Хёнджин не замечает хода времени — оно словно зависло и циркулирует на бесконечном цикле из нарастающего вожделения, бьющего по вискам предвкушения разрядки и… и спазмы по новой сводят живот, а между булок уже подпекает.       Феликс добавляет смазку — она как хиллеровский стафф, словно из воздуха материализуется початым флаконом в его руках. Ладони любовно оглаживают трясущиеся бёдра, пальцы заталкивают внутрь прохладный лубрикант. Хван готовится отъехать от ощущений и едва сжимается вокруг чужих фаланг. Раскрытый, растянутый и совершенно беспомощный под этим… ангелом его язык не повернётся назвать. Язык, если честно, уже вообще еле ворочается и не помещается во рту.       Шелест перьев, мигающий отсвет по нимбу. Феликс оставляет поцелуи у кромки волос, шепчет благородное Щавсёбудет и снова входит в него до упора. У Хёнджина аж яйца звенят от напряжения, а Феликс… он и не думает отстраняться — наваливается всем собой, упираясь локтями по обе стороны от макушки. В глаза глядит домашней собакой и толкается.       И ещё…       Ещё…       Он наращивает темп, сбивается в кусачих поцелуях, шипит и лижется. И ебёт вот уж действительно от души.       Кровать долбит изголовьем о стену и скрипит болтами в основании. Хёнджин впивается когтистыми пальцами в лопатки, не даёт отстранится — обвивает ногами за поясницу, вжимая в себя. Жмурится, когда собственная головка скользит по поджарому животу, а внутри Феликс точечными короткими движениями подталкивает его к черте…       — Хён…джин-ни…       Сипит.       Целует.       Заливает своим потом хваново лицо и хлещет мокрыми прядями волос по щекам. Хёнджин подстраивается, вскидывается навстречу каждому движению, чувствует, как наливается тяжестью нутро. Стенки плотно сжимаются вокруг, ступни сводит предоргазменной судорогой. Он заглядывает в лицо Феликса — там столько любви и совсем нихрена из адекватного.       Чернь зрачков, признание, что курсирует бликами по кайме радужки. Нимб мигает дважды и гаснет.       — Я… почти…       Кислород застывает в груди. В голове бьёт напалмом. Внутри что-то взрывается и обрушивается.       Горячо. Тесно. Жарко и липко.       Тело пронзает будто тысячей осколков снарядов, а Феликс валится на него, содрогаясь и кончая глубоко внутрь. Укрывает тяжёлыми крыльями как одеялом, пока Хёнджин расплёскивается между их телами.       — Это пиздец…       — Пиздец — это ты.       Едва выдыхает в его рот Хван и обмякает.

***

      — Закажем доставку? Китайскую или японскую еду предпочитаешь?       Хёнджин предпочитает, чтоб у него голова с похмелья не болела. Возвращаться в человеческое тело после секса было ошибкой, но его вчерашний костюм не предполагает прорези под демонический хвост. А домой добираться как-то надо… в любой момент могут вызвать на работу, а это…       Виски будто копьём насквозь пробивает. Хван морщится и выбирается из-под одеяла. Тело предательски дрожит в каждой мышце. Кажется, гудят даже пятки.       — Ты куда?       Феликс — невинный взгляд человеческого дитёныша из-под сырой болтающейся чёлки. Телефон с развёрнутым на нём приложением откладывается в сторону. Кольцо мягких пальцев смыкается наручником у запястья.       — Ты же не собираешься уходить?       Вот и как его оставить? Хёнджин усаживается обратно на кровать. Поправляет отсыревшие золотистые прядки, любовно заправляя их за уши. Веснушки на чужом лице всколыхиваются ожиданием недоброго.       — Слушай, Феликс… мне…       Слов решительно не находится. Что сказать? Мне было потрясающе, но мы всё ещё по разные стороны баррикад? Мне всё так понравилось, что я боюсь в тебя влюбиться и быть изгнанным из Ада в человеческий мир, где я состарюсь и умру? Мне… мне так жаль, что я не смог себя контролировать и теперь, возможно, мы оба будем вынуждены избегать друг друга или…       — Если это из-за работы, то я уже всё решил.       Чего?!       Выпалил и сидит как щенок нашкодивший — такого ни тапком по морде шлёпнуть за обоссанный коврик, ни приластить лишь бы глазки такие печальные не строил. Хёнджин разворачивается, натягивает одеяло, прикрывая наготу — разговоры о работе с вываленным напоказ членом не его конёк, конечно же.       Феликс мнётся немного, вырубает дисплей, убирает телефон на тумбочку — вся серьёзность намерений в паре нескладных действий — и тоже подтягивает к себе уголок одеяла. Как ещё не вспыхивает румянцем до кончиков ушей. Показушник хренов.       — В общем, последнее задание… помнишь, ну то, со школьником. Это была проверка от моего босса. И ты её прошёл. Он готов предложить тебе должность с испытательным сроком и под моим кураторством, но только если ты сам захочешь, конечно же…       На последних словах голос скатывается до шёпота, а пододеяльник комкается в подрагивающих пальцах. Феликс на него не смотрит, тупит взгляд в тиснение шёлкового белья, пока Хёнджин пытается прикинуть хер к носу и понять, где именно его наёбывают.       То, что его наёбывают — это факт. Не бывает вот так всё просто. Таких бизнес-кейсов за его триста лет он ещё не встречал. Скорее, обратные — Уджин из департамента распределения тому прямое доказательство. Загробники вообще мудилы ещё те, но этот… сразу понятно, почему его выставили из Поднебесной.       — Феликс, в чём подвох?       Прямо спрашивает Хван и слегка касается подушечками пальцев чужого подбородка. Феликс не сопротивляется — смотрит в его глаза своими округлившимися и принимается тараторить заготовку как последователь Иеговы на первой ходке:       — Никакого подвоха! Отвечаю! Зарплаты у нас хорошие, как видишь, — он окидывает взглядом огромную спальню пентхауса, мол не бедствую. — Бонусы два раза в год, есть социальный пакет, оплачиваемый отпуск и…       — А что там насчёт служебных романов и прелюбодеяния?       Хёнджин чувствует себя уже без пяти минут завербованным и тихонько подтрунивает. По-доброму. Из груди рвётся мягкий смех, когда Феликс складывает его слова в своей белобрысой голове, догоняя смысл сказанного, и его глаза становятся ещё шире в диаметре. Как у анимешки из мультфильмов.       — Да бли-и-ин! Никто на это вообще внимания не обращает! Думаешь, боссу есть дело, кто с кем спит? Пока люди друг другу зла не делают, остальное его не волнует. Чан-и у нас душка! Он вообще-то обещал за тебя с вашим Джупом перетереть, если потребуется. Так что…       Руки на груди складывает напыщенно и губёхи ещё поджимает — забавный такой, как воробушек нахохлившийся. Хёнджин не выдерживает: сгребает его в объятия и валит в постель. А Феликс и не отнекивается — позволяет себя целовать и сам липучкой липнет. Обнимает в ответ и чмокает губами, куда дотянется. Совсем разнеженный и домашний.       Ради такого и работу раз в триста лет сменить — не грех.       — Рассмотрю ваш оффер, только если тебя и впрямь сделают моим куратором.       Хёнджин стреляет звонким поцелуем в ухо и ржёт, наблюдая, как Феликс щурится до складывающихся нелепым узором в складочках на носу веснушек. И так отчего-то тепло внутри становится, что даже и уходить уже совсем никуда не хочется. Он тянется к тумбочке за чужим телефоном и приобнимает свернувшегося клубком под боком Феликса.       — Я хочу китайскую. И поострее.       — Не люблю острое…       Ну, начинается…

— ЭПИЛОГ —

      — Хё-ё-ёнджи-и-ин!!!       Упс…       Тяжёлые крылья за спиной аж всколыхиваются, когда где-то справа словно из текстур вываливается помятый и взбешённый Феликс. Орёт же ещё на всю улицу. Хорошо, что человеческие их в таком обличии не видят и не слышат, иначе б тут всю округу до инфаркта довёл. Хван вот уже чуть не изгадил (в прямом и переносном) новенькие форменные брюки от страха.       Рабочий шмот, конечно… — проститутки с Сонбук-гу подохли б от зависти. Но Хёнджин потихонечку привыкает. Крылья только вот к земле тянут, и от нимба есть риск облысеть раньше времени. Эта штука так подпекает — понятно теперь, почему Феликс постоянно в человеческое переодевается, стоит закончить задание.       Непонятно вот, чего он прилетел сюда с другого конца города и почему злится. Хван тут, вроде как, и сам справляется. Дело-то совсем плёвое.       — Ты в край оборзел? У тебя в задании что было написано?       — Чтоб они не поубивали друг друга…       Хёнджин кивает в сторону песочницы. Один пятилетка лупцует со всей дури другого лопаткой. Но пока ещё даже не до кровавых соплей. Лопатка-то пластиковая. Феликс что-то нашёптывает в ухо бунтарю и, пока тот пакует строй инвентарь для песочных замков обратно в салатовое ведёрко и топает к запиздевшейся с кем-то из подружек мамашке, обращается к Хвану:       — Джинни, твоё задание заключалось в том, чтобы остановить маленького мальчика от рукоприкладства. А ты что…       — В своё оправдание хочу заметить, что тот жиртрест сам его подначивал и обзывался, вот и выхватил лопатой по зубам! Двух передних у него и до нас не было, мы с моим клиентом не виноваты.       — Ага, ты никогда не виноват…       Бухтит Феликс, но всё равно разрешает Хёнджину себя обнять. Упомянутый жиртрест получает порцию моральных пиздюлей от отца и извиняется перед избившим его мальчишкой. Правильно, нечего безотцовщиной дразниться, когда сам в неполноценной семье живёшь. Мамаша драчуна как-то краснеет от комплиментов одинокого папочки, а Хван уже хочет шепнуть этому мужику на ушко пару советов, вот только…       — Даже не думай! — тянет его за кружевной рукав Феликс, добавляя по пути к выходу с детской площадки: — Бинни из купидоновой службы нас четвертует, если мы в его работу вмешаемся.       — Не четвертует. Ты забыл, это же грех!       Тычок под рёбра, и чужой басовитый смех ласкает слух. Они всего-то пару часов не виделись, а Хёнджин уже успел соскучиться. Он тычется носом за ухо и затягивается запахом волос. От Феликса пахнет любовью, домом и немного лавандовым шампунем. От Хвана, кстати, тоже.       Феликс ведёт их дворами, озирается и, лишь убедившись, что никто не смотрит, меняет свой вид на куда более удобный — привычная толстовка и джинсы, напяленная задом-наперёд бейсболка. Хёнджин с облегчением избавляется от крыльев и бухтит в завитки золота на макушке:       — Ну что, пойдём пить твой фраппучино или пообедаем в маке?       — Я буду наггетсы и латте.       С улыбкой выпаливает Феликс и переплетает их пальцы.       Интересно, тот студент-прыщалыга ещё не уволился? Вот он офигеет, наверное.