Крылья, дархи, обезьяны

У Буслаева высокий упрямый лоб, конвенционально красивые, очень правильные черты лица (подарок Кводнона бонусом к дару), высокий рост, волосы-почти-как-из-рекламы-шампуня и складное, сильное (спасибо старине Арею) тело, а ещё крутой меч, крутейший дар в Тартаре и даже кубики пресса. Варсус с насмешливым любопытством глазеет на Буслаева из-под полуопущенных ресниц. Девчонки на него обращают внимание, липнут, оборачиваются, когда тот проходит мимо. Поди ж какой важный. Тупой, упрямый и чёрствый чурбан с эмоциональным интеллектом где-то между зубочисткой и инфузией туфелькой доброжелательно добавляет про себя пастушок. И его собственные заслуги есть только, пожалуй, во вторых характеристиках. Первое — издёвка природы и перформанс капризной фортуны, явно криворуко уронившей на Буслаева целый вагон удачи. Но всё это меркнет перед одним. У Буслаева есть Дафна. Даф-на. Даф. Перезвон колокольчиков, когда смеётся, свежий яблочный запах утреннего Эдема, лёгкая, как дуновение ветра, звонкая, как весенняя капель, яркая, как высокая синева безоблачного неба, прекрасная, как само счастье. Нет, нет, нет, Дафна, Даф, Дафночка, Даф-на, она и есть счастье. Нежные руки, мечтательная улыбка на сладких губах, воздушные хвосты; вся такая тонкая, хрупкая, невесомая и неземная… Что ангелу эта постылая земля, с её холодом, грязью и людьми. Варсусу больно смотреть на то, как это произведение Света страдает земной жизнью. Живёт в убогом общежитии рядом с чем-то похожим на бабуина. Повадками уж точно. Загоняет себя в бытовые дела, кастрюли и чужие грязные носки. Эти маленькие девичьи ладошки были созданы держать кисть, и творить шедевры на холсте, эти чудные ушки должны быть созданы слушать чудные трели птиц Эдема, эти медовые губы — выдыхать мелодии флейты. Нездешняя, НЕ земная. Райская птица, загнанная в земную клетку, сковавшую крылья. Варсус видит трагедию, сердце пастушка обливается кровью, а глаза вот-вот готовы наполнится слезами. Она достойна большего, она достойна лучшего, рядом с ней должен быть кто-то ей равный, кто-то смелый, сильный, но нежный, заботливый, и такой же неземной. Человеческой обезьяне не место рядом с небесным ангелом. Но он… он сам мог бы стать кем-то достойным ее. Варсус спускается с небес Эдема на землю и наблюдает за людьми, которых ему — им всем, светлым стражам — было вверено оберегать. И чем больше он смотрит на людей, чем дольше делит с ними один воздух, одну землю, одно небо, тем страннее ему, горше и тяжелее. Здесь столько грязи и порока, земля такая грязная, и чудится ему — чудится ли? — что он сам пачкается и тяжелеет. Будто с каждой секундой райский воздух Эдема покидает его лёгкие, клетки, и саму его сущность, заменяя на что-то другое — вязкое, грязное и земное. И тем страшнее ему за светлую славную Дафну, находящуюся здесь невероятно, ненормально, опасно долго. Варсус начинает бояться и в тайне не любить — ненавидеть (?) — какое страшное, кощунственное слово — людей, и всё чаще недоумение мучает его, зачем, зачем этим глупым, грязным обезьянкам подарили щедрый кусочек неприкосновенной вечности — души — настоящей души, какой у Варсуса, и его подобным не было, нет и никогда не будет. И эти мысли — тяжёлые, тучные, душные выбивают из него всё больше светлого райского воздуха, и той невероятной невесомости, какая бывает лишь в ярком, солнечном Эдеме. Эти мысли сковывают его голову стальным обручем, и липкие сны дурманом окутывают голову. И когда он проваливается в сон, видит он чьи-то такие невесомые белесые волосы, и солнечную улыбку, и нежные, удивительно правильные и красивые черты лица, и высокий лоб, и сине-голубой, яркий как Эдемская синева, глаз… кого-то, Варсус совсем не помнит на утро кого. мужчину, ли женщину ли… и только в профиль, и голоса не вспомнить, и были ли слова, и музыка, была ли музыка — может быть, арфа или флейта. Или это голос так мелодичен, что Варсус принял его за арфу или флейту. Варсусу не дано вспомнить ничего. Только тоскливее возвращаться в реальность. И с благоговением он касается своей флейты, чтобы сотворить нечто чудесное. Но та откликается лишь глухим, укоризненным звуком. И чувство брошенности захватывает его. И отчего-то с сознании маячит нечто угловато-холодное, но ярко сверкающее и манящее в руках у его таинственного гостя из снов. Но кто… И зачем? Варсус был иногда прилежным в Эдеме, и знает: бойся снов, во снах часто скрывается мрак.