Между разрушением и светом.

       Он помнил всё. Каждый мир, который он восстановил из пепла, каждое имя, которое прошептал на ухо умирающему, каждую слезу, упавшую на его мраморные пальцы, пока он складывал руины обратно в дома, а дома — обратно в города. Он помнил первый мир, который спас. Там были дети, которые смеялись, когда он сажал деревья, и старики, которые кланялись ему, называя богом. Он не хотел быть богом. Он хотел просто сидеть с ними у костра и слушать их песни. Но они смотрели на него снизу вверх — с трепетом, с благоговением, с тем холодным уважением, которое отделяет смертного от бессмертного. Он помнил последний мир, который не смог спасти. Там была девочка. Она держала его за руку — деревянную, тёплую, живую — и смотрела ему в глаза, полупрозрачные, цвета утреннего неба. Она не просила о чуде. Она просто сказала: — Ты устал. Я вижу. Он не ответил. Потому что она была права. А потом она умерла. И он не мог её вернуть. Только восстановить её тело — идеальную копию, которая улыбалась, но не смеялась. Которая дышала, но не жила. Он оставил её там, в том мире, и больше никогда не возвращался. --- Теперь он стоял на краю ледяной пустоши. Планета называлась Архаия-7. Она была красивой — зелёной, золотой, живой. Он восстановил её трижды. Первый раз — от вторжения. Второй — от пожара. Третий — от обвала, который похоронил целый город. Он восстановил её снова. И каждый раз, когда трава прорастала сквозь пепел, он чувствовал, как часть его самого уходит в землю. Сейчас он стоял на краю обрыва и смотрел вниз, на равнину, покрытую льдом. Снег падал медленно, почти невесомо, и оседал на его плечах, на его волосах, на его ресницах. Он не чувствовал холода. Он чувствовал только усталость. Она была в нём всегда — как второй скелет, как вторая кожа, как третий Путь, который он не выбирал. Она была с ним с самого первого восстановления, с самого первого раза, когда он понял, что не может создать ничего нового. Только помнить. Только восстанавливать. Только цепляться за прошлое, которое уже не вернуть. Он поднял руку — мраморную, холодную, гладкую — и посмотрел на неё. На ней не было следов. Ни ран, ни шрамов. Только прожилки, похожие на трещины в древней статуе. Он провёл по ним пальцем другой руки — деревянной, тёплой, с зелёными ростками на кончиках. Она всегда была живой. Она тянулась к свету, даже когда света не было. — Почему ты не даёшь мне забыть? — спросил он шепотом. Рука не ответила. Она никогда не отвечала. Он опустился на колени — медленно, как старик, у которого болят все кости, хотя он был бессмертен. Снег хрустнул под ним, и он почувствовал, как холод проникает сквозь одежду, касается кожи, забирает тепло, которого у него почти не было. Он не хотел спать. Он боялся сна. Потому что во сне он всё равно помнил. Каждую смерть. Каждого, кого не спас. Каждую планету, которую восстанавливал по сто раз. Сон не давал покоя. Он просто откладывал боль — но она всё равно была там, в темноте за закрытыми веками. Но сейчас он устал настолько, что даже страх стал далёким. Он лёг на спину, глядя в серое небо. Снег падал на его лицо, таял на губах, скатывался по щекам, смешиваясь со слезами, которые он не замечал. — Я больше не могу, — сказал он пустоте. Он не знал, кто его слышит. Может быть, никто. Может быть, вселенная. Может быть, те, кто спал вместе с ним в других мирах, кто тоже устал быть богами. — Я помню всё. Каждое имя. Каждый крик. Каждый раз, когда я не успел. Он закрыл глаза. — Пожалуйста. Позвольте мне просто… не быть. Хотя бы немного. Иней начал покрывать его ресницы, его щёки, его руки. Трава вокруг него, зелёная и живая, всё ещё тянулась к нему, как к солнцу, но он чувствовал, как она замерзает, как лед сковывает её стебли. Он не боролся. Он просто лежал, чувствуя, как холод поднимается от земли, как льдинки оседают на его плаще, как дыхание становится всё реже, всё тише. — Ты же знаешь, — прошептал он, обращаясь к кому-то, кто мог быть далеко или близко, кто мог быть настоящим или просто плодом его уставшего воображения. — Ты же знаешь, что я не могу умереть. Он улыбнулся — грустно, почти детски. — Я просто усну. Ненадолго. На время. Чтобы забыть, как тяжело помнить. Последнее, что он почувствовал перед тем, как провалиться в темноту, — это странное ощущение. Будто кто-то стоял рядом. Не враждебно. Не угрожающе. Просто — стоял. И ждал. Он не видел лица. Он не слышал голоса. Но он чувствовал тёплую тяжесть присутствия. — Ты ждёшь меня? — спросил он, и голос его был едва слышен, как шёпот умирающего света. Никто не ответил. Но ощущение не исчезло. Оно осталось с ним, когда его сознание провалилось в сон, когда лёд покрыл его лицо, когда трава замёрзла вокруг него, а снег начал падать всё гуще, всё быстрее, превращая его в белую статую посреди белой равнины. И в этом сне — в самом первом, в самом глубоком — он снова услышал тот голос. Глубокий, низкий, почти шёпот. — Ты спишь, — сказал голос. — Но я буду ждать. Я всегда буду ждать. Кайзери хотел спросить, кто это. Кто стоит рядом в темноте и держит его руку так, будто боится, что он исчезнет. Но он не смог. Он провалился глубже, в ту часть сна, где не было ни голосов, ни образов, ни боли. Только темнота. И чувство, что он не один. --- Где-то далеко, на краю вселенной, Эон Разрушения стоял неподвижно и смотрел в пустоту. Его трещины пульсировали алым — не яростно, а неровно, как сердцебиение, которое сбивается с ритма. — Ты уснул, — сказал он тихо, и в его голосе впервые за миллионы лет прозвучала не угроза, а что-то иное. — Я знаю. — Но я буду ждать. Он сжал руку в кулак, и трещины на его теле вспыхнули ярче, но не разрушили ничего вокруг. — Я всегда буду ждать. --- На Архаии-7 снег всё падал и падал, укрывая спящего Эона белым одеялом. Трава под ним замёрзла, но не умерла. Она ждала. Так же, как ждал кто-то на краю вселенной. Так же, как ждал мир, который помнил имя своего бога. Кайзери спал. И впервые за тысячи лет ему не снились кошмары. Ему снилось тепло. Которое не давало ему замёрзнуть окончательно. --- Конец пролога.