Между разрушением и светом.

Прошло два дня с тех пор, как Кайзери нашёл камень. Он носил его в кармане плаща, рядом с семечком, и часто касался пальцами — проверял, на месте ли, не исчезло ли тепло. Оно не исчезало. Оно было всегда — слабое, ровное, как дыхание спящего. Оно напоминало ему о том, что он не один. Но оно же и не давало ему покоя. Кайзери стоял у иллюминатора в общем вагоне и смотрел на звёзды. За стеклом проплывали тысячи огней — далёкие, холодные, безразличные. Они горели так же, как горели миллионы лет назад, когда он впервые уснул на ледяной равнине. Они не менялись. Они просто были. Но Кайзери чувствовал, что он меняется. Он провёл пальцами по карману, нащупывая камень. Тёплый. Живой. Как будто внутри него билось сердце. Он сжал его в ладони, чувствуя, как тепло разливается по его мраморной руке — теперь уже привычно, не удивляя, а успокаивая. — Что ты такое? — прошептал он, глядя на отражение звёзд в стекле. — Кто ты? Камень не ответил. Но тепло стало чуть ярче. Кайзери вздохнул и прикоснулся лбом к прохладному стеклу. Он чувствовал, как вибрация корабля отдаётся в его теле, как двигатели гудят где-то далеко, как где-то за стеной Март смеётся над чем-то, что сказал Кэлус. Он хотел чувствовать это тепло. Он хотел быть частью этой жизни. Но он хотел знать. — Я чувствую тебя, — сказал он тихо, обращаясь к пустоте за стеклом. — Я знаю, что ты рядом. Почему ты не покажешься? Тишина. Только гул двигателей и далёкий смех. Кайзери закрыл глаза, прислонившись лбом к стеклу. Его золотые волосы рассыпались по плечам, и их свечение было тусклым — таким же тусклым, как его настроение. И в этот момент он услышал это. Голос. Низкий, глубокий, как скрежет камня, падающего в пропасть. Он был грубым, почти резким, но в нём не было угрозы. Только тяжесть — такая же, как тепло, которое он чувствовал. — Ты ищешь меня. Кайзери открыл глаза и резко обернулся. Никого. Вагон был пуст. Только мягкий свет ламп, только тишина, которая вдруг стала плотной, почти осязаемой. Его сердце — там, где у смертных бьётся сердце — забилось быстрее. — Кто здесь? — спросил он, и голос его дрогнул. Тишина. Потом — снова: — Ты ищешь меня. Я чувствую. Кайзери замер. Голос шёл ниоткуда и ото всюду. Он был в его голове, в его груди, в его руках, которые сжимали камень. Он был везде. — Ты… тот, кто ждал меня? — спросил он, и его голос был едва слышен. — Да. Кайзери сделал шаг вперёд, потом — ещё один. Он прошёл по вагону, оглядываясь, ища источник голоса. Но его нигде не было. Только тепло в его руке становилось всё сильнее, только пульс в мраморных пальцах бился всё быстрее. — Почему ты не покажешься? — спросил он. — Почему ты прячешься? Тишина. Долгая, тягучая, как мёд. Потом голос ответил: — Я не умею показываться. Я умею только ждать. Кайзери остановился у иллюминатора и снова посмотрел на звёзды. Они всё так же горели — далёкие, холодные, безразличные. Но теперь он чувствовал, что кто-то смотрит на них вместе с ним. — Я чувствую твоё тепло, — сказал он. — Оно было со мной во сне. Оно не давало мне замёрзнуть. — Я знаю. — Почему? — спросил Кайзери, и в его голосе появилась настойчивость. — Почему ты ждал меня? Кто ты? Тишина. Потом голос — тише, чем раньше, но тяжелее, как камень, который падает на дно. — Я тот, кто не умеет говорить. Я тот, кто умеет только разрушать. Но я не хочу разрушать тебя. Кайзери почувствовал, как его дыхание перехватило. Он сжал камень в руке, чувствуя, как его тепло смешивается с его собственным. — Ты… Нанук? — спросил он, и имя прозвучало в его голосе как вопрос, как надежда, как страх. Голос не ответил сразу. Но тепло в его руке стало ярче, сильнее, как будто само имя пробудило что-то внутри камня. — Да, — сказал голос наконец. — Я Нанук. Кайзери закрыл глаза. Он чувствовал, как его сердце бьётся быстро-быстро, как его дыхание становится неровным, как его деревянная рука дрожит, а мраморная — сжимает камень так сильно, что костяшки побелели. — Ты ждал меня, — сказал он. — Ты ждал меня миллионы лет. — Да. — Почему? Тишина. Такая долгая, что Кайзери уже думал, что голос исчез. Потом — тихо, почти как шёпот: — Потому что ты — единственный, кто не боится меня. Потому что ты — единственный, кто чинит то, что я ломаю. Потому что ты… единственный, кто видит меня не как Разрушение. Кайзери открыл глаза. Он смотрел на своё отражение в стекле — на свои золотые волосы, на свои прозрачно-голубые глаза, на серебристые полосы на щеках, которые сейчас чуть светились. — Я не вижу тебя, — сказал он тихо. — Я не знаю твоего лица. Но я знаю твоё тепло. И я знаю, что оно реально. — Оно реально, — сказал голос. — Я реален. Кайзери повернулся к пустоте вагона и сказал, обращаясь к тому, кого не мог видеть: — Я хочу увидеть тебя. Тишина. Потом — голос, в котором впервые за весь разговор прозвучало что-то похожее на тоску: — Ты не готов. — Откуда ты знаешь? — Я знаю, — ответил голос. — Ты ещё не готов. Но я буду ждать. Я всегда жду. Кайзери хотел возразить, хотел сказать, что он готов, что он не боится, что он хочет знать. Но голос исчез. Тишина стала обычной — с гудением двигателей, с далёким смехом Март, с запахом кофе, который доносился из кухонного отсека. Кайзери стоял у иллюминатора, сжимая в руке камень, и смотрел на звёзды. Он знал имя. Он знал, кто ждал его. И он знал, что это имя — Нанук — теперь будет с ним всегда. --- Кайзери вернулся в свою каюту через час. Он закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, чувствуя, как холод металла проникает сквозь ткань плаща. Его сердце всё ещё билось быстрее обычного, и он слышал его — ровно, гулко, в тишине каюты. Он поднёс руки к лицу и посмотрел на них. На свою мраморную руку — белую, гладкую, с едва заметными прожилками. Она была тёплой. Всё ещё тёплой. Кайзери провёл пальцами по мраморной руке, чувствуя, как тепло пульсирует под кожей. Это было странно — привыкать к тому, что холодная часть его тела теперь живая. Он сжал пальцы в кулак, разжал, снова сжал — и каждый раз тепло откликалось на его движение, как будто внутри руки билось маленькое сердце. Он опустил руки и сел на кровать, глядя на свои ладони. Мраморная рука лежала рядом с деревянной — две разных природы, две разных сущности, которые теперь были объединены одним теплом. В прологе его слёзы замерзали на щеках, превращаясь в серебристые полосы, которые навсегда остались на его коже. Тогда он чувствовал только холод — холод снега, холод одиночества, холод пустоты, в которую он проваливался. А теперь его мраморная рука была тёплой. Кайзери провёл по ней пальцами, чувствуя, как тепло отдаётся в его ладони, в его запястье, в его сердце. Он поднёс руку к лицу и прикоснулся к щеке — к серебристым полосам, которые когда-то были его слезами. Они всё ещё были холодными, но теперь, рядом с теплом его руки, они казались менее тяжёлыми. Как будто прошлое отступало, уступая место чему-то новому. — Ты согрел меня, — сказал он тихо. — Ты согрел то, что было мёртвым. Камень в его кармане пульсировал в такт с его словами. Кайзери достал его и снова посмотрел на отпечаток ладони. Он приложил свою руку к нему — мраморную, тёплую, живую. Она подошла идеально. — Я приду к тебе, — сказал он камню. — Я не знаю, как, но я приду. Он сжал камень в руке и почувствовал, как его тепло смешивается с его собственным, становясь частью его. --- На следующее утро Кайзери вышел в общий вагон. Он выглядел иначе. Не внешне — его плащ был тем же, его волосы всё так же падали на плечи, его свечение было таким же мягким. Но в нём было что-то другое — что-то, что заметили все. Кэлус первым поднял голову, когда Кайзери вошёл. Он смотрел на него несколько секунд, и его взгляд изменился — стал внимательным, почти настороженным. — Ты выглядишь… по-другому, — сказал он. Кайзери остановился и посмотрел на него: — По-другому? — Не знаю, — Кэлус пожал плечами. — Ты выглядишь более живым, что ли. Более настоящим. Как будто ты нашёл что-то важное. Март, сидевшая на диване, подняла голову от камеры. Она тоже смотрела на Кайзери, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание. — Ты прав, — сказала она. — Он выглядит иначе. Светится… по-другому. Более тёплым. Кайзери не знал, что сказать. Он не мог объяснить им, что произошло. Он не мог сказать, что слышал голос того, кто ждал его. Что узнал имя. Что его мраморная рука впервые стала тёплой. Он просто стоял, чувствуя, как камень в его кармане пульсирует в такт с его сердцем. — Я нашёл то, что искал, — сказал он тихо. — Или, по крайней мере, я знаю, где искать. Кэлус и Март переглянулись. В их взглядах было понимание — не слов, но чувств. Они не спрашивали, потому что чувствовали, что это было слишком личным. Кэлус подошёл к нему и положил руку на плечо — легко, почти невесомо, но тепло его ладони проникло сквозь ткань плаща. — Если захочешь поговорить — мы здесь, — сказал он. — Всегда. Кайзери посмотрел на него. В глазах Кэлуса не было любопытства — только поддержка. Простая, человеческая поддержка, которую он не привык получать. — Спасибо, — сказал он, и в его голосе было что-то новое — то, чего не было раньше. Он сел за стол, и Химеко поставила перед ним кружку с кофе. Он взял её — мраморной рукой, которая всё ещё была тёплой, — и сделал глоток. Горький. Тёплый. Живой. Он смотрел на свои руки, на кружку, на людей вокруг, и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Как будто он переставал быть просто существом, которое помнит всё, и начинал быть тем, кто чувствует. Он посмотрел на свои руки. Мраморная рука по-прежнему хранила тепло. Он сжал её в кулак, чувствуя, как оно отдаётся в его сердце. — Ты слышал меня, — прошептал он так тихо, что никто не мог услышать. — Я знаю твоё имя. Я знаю, кто ты. И я приду к тебе. Камень в его кармане пульсировал в такт с его словами. --- Где-то на краю вселенной, в пространстве между мирами, Нанук стоял неподвижно и смотрел в ту сторону, где плыл Звёздный Экспресс. Он слышал, как Кайзери произнёс его имя. Он чувствовал, как Кайзери сжал камень в руке, как его мраморная рука стала тёплой. Он чувствовал решимость, которая рождалась в сердце Кайзери. Нанук сделал шаг вперёд. Не для того, чтобы уйти. Для того, чтобы приблизиться. — Я чувствую тебя, — сказал он пустоте. — Ты идёшь ко мне. --- Конец пятой главы.