Творческий подход

Утро в Агентстве выдалось на редкость тихим. Подозрительно тихим. Куникида Доппо сидел за своим столом и смотрел на часы. Стрелка перевалила за одиннадцать. Окна были распахнуты настежь, впуская в кабинет летний зной. Легкий ветер лениво шевелил бумаги на столе. Все были на местах. Не было только одного человека. Дазая. Куникида сделал пометку в ежедневнике: «11:15. Дазай опоздал на 1 час 45 минут». Потом зачеркнул и исправил: «Скотина». — Может, он просто проспал? — с надеждой спросил Ацуши, заметив, как побелели костяшки пальцев идеалиста. — Дазай не просыпается, а воскресает, — мрачно ответил Куникида. — И обычно где-то в канаве. Как только он это произнес, дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял Дазай Осаму собственной персоной. Выглядел он странно: глаза горели маниакальным блеском, а в руках он сжимал толстую потрепанную тетрадь, будто это было Евангелие. — Доппо-кун! — провозгласил он с порога так, что Кёка вздрогнула. — Ты мне нужен! Срочно! Это вопрос жизни и смерти! Куникида даже бровью не повел. — Если ты опять хочешь, чтобы я вытаскивал тебя из реки, то забудь. У меня нет времени на твои... — Нет-нет-нет! — Дазай подлетел к его столу и шлепнул тетрадью по раскрытому планировщику, смяв пару страниц. Куникида дернулся. — Никаких рек! Только высокое искусство! Ты должен меня выпороть. В комнате повисла звенящая тишина. Даже насекомые за окном, кажется, заткнулись, чтобы послушать. Ацуши выронил письмо. Кёка подавилась чаем. Танидзаки медленно сполз под стол, делая вид, что его здесь нет. Куникида поправил очки. — Что я должен сделать? — Выпороть меня, — радостно повторил Дазай, как будто предлагал сходить за кофе. — Отшлепать. Отхлестать. Наказать розгами. Ну, знаешь, поставить в угол и сделать «ай-ай». Только желательно линейкой или ремнем. У меня сцена сложная, нужна достоверность. Куникида медленно стянул очки и начал протирать их платком. Этот жест у него заменял желание убивать. — Дазай. Я сейчас встану. И убью тебя. — Но Доппо-кун! — Дазай плюхнулся на стул напротив и закинул ногу на ногу. — Ты же идеалист! Ты должен поддерживать творческие порывы коллег! Я пишу роман! — Ты? Роман? — Куникида фыркнул. — Ты дальше первой строчки никогда не продвигаешься. — А вот и нет! — Дазай торжествующе раскрыл тетрадь. Со страниц посыпались какие-то листочки, огрызок веревки и засохший цветок. — «Исповедь недостойного грешника, или Дневник многострадального зада». Слышишь, какая глубина? Это, можно сказать, мой magnum opus. Автофикшн. В главной роли — мой персонаж, списанный с меня. А его строгий наставник, списанный с тебя... — Что?! — ...должен наказать его за проступки. Но вот беда, — Дазай картинно вздохнул, прижав руку к сердцу. — Я забыл, каково это на самом деле. Физические ощущения стерлись из памяти. Меня давно никто не порол. С мафиозных времен, наверное. А без этого описание выходит фальшивым. Ну сам посуди: «Его ягодицы горели адским пламенем». Банальщина! Мне нужно прочувствовать градацию боли. От «ой, щекотно» до «прощайте, кости»! И ты, с твоим педантизмом, просто идеальная кандидатура! Куникида закрыл глаза и досчитал до десяти. Потом до двадцати. Потом представил, как спускает Дазая с лестницы. Не помогло. — Ты хочешь сказать, — процедил он сквозь зубы, — что опоздал на два часа, потому что искал добровольного палача? — Ну да. Сначала я попросил Танидзаки, но он почему-то покраснел и убежал. Потом предложил Кёке, но ей стало жалко меня. Ацуши-кун был бы рад помочь, но у него дрожат руки, а я не хочу инвалидности, я хочу искусства. Ацуши, который как раз тянулся за упавшим письмом, замер. Вид у него был оскорбленный. — Я бы справился... — пробормотал он. — Ты бы размазал мне таз о позвоночник, — отмахнулся Дазай. — Так что ты, Доппо-кун, моя последняя надежда. Ты же у нас человек долга. Твой долг — помочь товарищу. — Мой долг — сдать тебя в психушку. — Скучный ты, — Дазай надулся и захлопнул тетрадь. — Ладно. Если ты не согласен по-хорошему, давай заключим пари. По-честному. Если я выигрываю, ты исполняешь мое желание. Если ты выигрываешь, я месяц не опаздываю на работу. Куникида замер. Месяц без опозданий? Месяц тишины и порядка? Предложение было чертовски заманчивым. — И в чем суть пари? — Шахматы! — Дазай выудил откуда-то из плаща маленькую дорожную доску с магнитными фигурками. — Одна партия. Я против твоего идеального разума. — Ты же мухлюешь в шахматах. — Конечно, мухлюю. А ты попробуй заметить, как именно. Куникида колебался ровно три секунды. Его аналитический ум просчитывал риски. С одной стороны, перспектива публичной порки коллеги (пусть и по его же просьбе) была дикой и нарушала кучу пунктов трудового кодекса. С другой стороны, месяц тишины. Месяц без Дазая, висящего на люстре. — Идет, — сказал он, садясь обратно. — Расставляй фигуры. И если ты попробуешь стащить моего ферзя, я его тебе в ухо засуну. Дазай расцвел, как майская роза. — Договорились! Игру прервали через пять минут. Нет, Куникида не проиграл. Технически он даже не успел сделать ход конем. Потому что когда Куникида на секунду отвернулся, чтобы записать в блокнот время начала партии, Дазай успел стащить его королевского слона, спрятав его в рукаве, а затем, делая вид, что чешет нос, уронил фигурку в чашку с чаем Кёки. — Готово! — объявил Дазай, когда Куникида повернулся обратно. — Твой ход. Куникида тупо смотрел на доску. — Где мой слон? — Какой слон? — Черный. Стоял на С1. Где он, Дазай? — Откуда мне знать? Может, его сдуло ветром. Или он эмигрировал. Сейчас тяжелые времена, многие уезжают... Кёка молча выудила из чашки мокрую фигурку слона и с тихим стуком поставила ее обратно на доску. Дазай даже не покраснел. — Это была проверка твоей внимательности, Доппо-кун, — сказал он нагло. — Ты ее провалил. — Проверка?! — Куникида вскочил. — Ты спер моего слона! — Не спер, а тактически изъял. Шахматы — это война. Ты думаешь, на реальном поле боя противник будет играть честно? Вот Мори-сан в мафии всегда говорил: «Если не можешь выиграть партию — сломай доску». Я действую в рамках этой парадигмы. Последовала немая сцена. Куникида нависал над Дазаем, как грозовая туча. Дазай сидел с невинным видом, поигрывая фигуркой, которую он опять успел стянуть, пока идеалист орал. — Давай так, — вкрадчиво предложил Дазай. — Я признаю свое техническое поражение, но ты все равно меня выпорешь. В знак утешения проигравшему. — С какой стати?! — Потому что иначе я буду ныть. Весь месяц. Каждый день. С утра до ночи. Я буду сидеть на твоем столе и читать вслух свой роман. «Глава первая: Герой лежит ничком и рыдает...» — Заткнись! — взвыл Куникида. — «...его бледные ягодицы трепещут, как лепестки сакуры...» — Я сказал, хватит! — «...а строгий сенпай заносит свою линейку...» — Ладно! — рявкнул Куникида так, что штукатурка посыпалась. — Будь по-твоему! Я сделаю это! Но если хоть одна живая душа в Агентстве узнает о том, что я участвовал в этом балагане, я убью тебя. И спрячу тело. У меня есть план на этот случай. Дазай просиял. Он выхватил из-за пазухи какую-то помятую бумажку, оказавшуюся распиской, и сунул ее под нос Куникиде. — Распишись вот здесь, что ты действуешь добровольно. — Это еще зачем?! — Во избежание. Вдруг ты передумаешь. Или подашь на меня в суд за домогательства. Куникида вырвал бумажку, смял ее и бросил на пол. — Я сказал — сделаю, значит, сделаю. Но по моим правилам. Во-первых, никаких свидетелей. Во-вторых, после работы. В-третьих, ты заткнешься на ближайшие... — он задумался, — ...сутки. Просто заткнешься. — Годится! — Дазай вскочил и отвесил шутовской поклон. — Тогда жду тебя в архиве. Там темно, пыльно и атмосферно. Идеальное место для страданий! Он выпорхнул за дверь, прежде чем Куникида успел запустить в него пресс-папье. — Куникида-сан... — подал голос Ацуши из своего угла, который (как и все в офисе) слышал о чём говорили Куникида с Дазаем. — Вы... правда собираетесь... — Ацуши. Помолчи. Просто помолчи. И Куникида уткнулся в свои бумаги, делая вид, что изучает отчеты. Но уголок его левого глаза нервно дергался. Рабочий день прошел в гробовой тишине. *** К шести вечера все сотрудники разбежались с рекордной скоростью. Танидзаки сослался на больную сестру. Ацуши попятился к выходу, бормоча что-то про «срочную встречу с Рампо-саном», хотя Рампо еще утром уехал за сладостями в соседний город. Куникида остался один. Он сидел в опустевшем офисе и гипнотизировал взглядом дверь архива. Архив Агентства находился в конце коридора, в самой дальней комнате. Там хранились старые дела, сломанная мебель и всякий хлам. Именно там Дазай и устроил свое логово. — Ты просто идиот, Доппо, — сказал себе Куникида вслух, вставая. — Ты позволил втянуть себя в это. Ты мог бы просто послать его. А теперь иди и бей напарника по заднице. Он поправил галстук, как будто шел на переговоры с мафией, и направился к архиву. Внутри было сумрачно. Единственная лампочка под потолком тускло освещала стеллажи с коробками. Посередине комнаты, верхом на стуле, сидел Дазай. Он успел скинуть плащ и расстегнуть рубашку, оставшись в бинтах и брюках. Перед ним на столике лежала раскрытая тетрадь, а рядом аккуратным рядком были разложены инструменты: деревянная линейка, старый кожаный ремень, какая-то ветка (видимо, для «колорита») и мухобойка. — Ты пришел! — обрадовался Дазай, хлопая в ладоши. — Я уж думал, ты сбежал! — Я не бегаю от ответственности, — сухо ответил Куникида, закрывая дверь на защелку. — Что за хлам ты тут разложил? — Инструментарий! — гордо пояснил Дазай. — Я должен прочувствовать разницу материалов. Дерево — это классика, ремень — более интимно, мухобойка — для комического эффекта, а вот эта ветка... я нашел ее у реки. В ней трагедия, понимаешь? Природная скорбь. Куникида потер переносицу. Происходящее напоминало дурной сон. — Я пришел сюда не для того, чтобы участвовать в твоих извращенных экспериментах, — сказал он. — Давай быстро и без фокусов. Ровно столько, сколько нужно для твоей дурацкой книги, и я свободен. — Конечно-конечно! — Дазай вскочил и пододвинул стул. — Вот, сядь сюда. Или хочешь, чтобы я лег? Можно на коробки. Или давай я обопрусь о стеллаж? Поза «провинившегося школяра», классика жанра... — Стой где стоишь, — оборвал его Куникида. — И хватит лыбиться. Он подошел к столику и взял в руки тяжёлую линейку с металлической кромкой. В школе такими били по пальцам. Куникида пару раз взвесил ее в руке, примеряясь. Дазай следил за ним с восторгом натуралиста, увидевшего редкую бабочку. — Ты и правда идеально подходишь для этого образа, Доппо-кун. Строгий учитель... — Заткнись, я сказал. — Не могу. Я должен комментировать для романа. Это производственная необходимость. Куникида закатил глаза. Происходящее было верхом идиотизма. Но отступать было не в его правилах. — Итак, — деловито начал Дазай, доставая из-за уха огрызок карандаша. — Для начала опиши свои чувства. Ты зол? Ты чувствуешь свое моральное превосходство? Пожалуйста, больше деталей. Читатель должен ощутить напряжение. — Мои чувства, — процедил Куникида, — находятся где-то между желанием уволиться и желанием закопать тебя под этим стеллажом. — Прекрасно! Злость — это двигатель сюжета! Запишем: «Глаза его метали молнии, а желваки играли на скулах, словно тугие узлы веревки». Неплохо, да? Ну, давай, приступай! Куникида глубоко вдохнул. В нос ударила пыль вековой давности. Он зашёл Дазаю за спину, размахнулся... — Стой! — заорал Дазай за секунду до удара. Куникида споткнулся на полушаге и чуть не вывихнул плечо. — Что?! — Ты забыл про прелюдию! Нельзя просто так взять и ударить. Должен быть диалог. Обвинение. Раскаяние. Это драматургия, Доппо-кун! Вот смотри, — он откашлялся и изменил голос на жалостливый. — «О, мой строгий господин, простите меня за мои прегрешения! Я осознал всю глубину своего падения и готов понести заслуженную кару». Теперь твоя реплика. Куникида смотрел на этот цирк и чувствовал, как у него заканчивается терпение. — Ты в своем уме? — Я в творческом потоке! Не прерывай! Давай, скажи что-нибудь строгое. — Я тебе не актер, — рыкнул Куникида. — И я не собираюсь играть в твоем дурацком спектакле. Ты хотел, чтобы тебя выпороли? Я это сделаю. — Ну Доппо-ку-ун... — Дазай надулся, совсем как ребенок, у которого отобрали конфету. — Ты разрушаешь всю атмосферу. Ладно, черт с тобой, бей. Но потом не жалуйся, что в моей книге твой персонаж вышел плоским. Он повернулся спиной и чуть наклонился, опираясь руками о стеллаж. — Бей уже! — скомандовал Дазай. — Я готов! Физически и морально! Открой врата ада! Куникида замахнулся и с оттяжкой опустил линейку на то место, которое Дазай так старательно подставлял. Шлеп! Звук получился глухой и какой-то несерьезный. — Ай! — пискнул Дазай. И тут же, забыв о роли, схватил карандаш и начал быстро строчить в тетради. — «Первый удар обрушился, подобно грому среди ясного неба. Острая вспышка боли пронзила тело, отдаваясь эхом в самых потаенных уголках...» Нет, подожди, это слишком пафосно. «Жопа заныла». Так будет лучше. Доппо-кун, а ты бьешь слабее, чем я ожидал. Давай сильнее. Не бойся, я выносливый. У Куникиды задергался глаз. — Ты... просишь... сделать тебе... больнее? — Ну конечно! Это же не массажный салон. Я должен страдать. Давай, вложи в удар всю свою накопившуюся ярость! Представь, как я срываю твои планы! Вторая фраза сработала безотказно. Куникида представил. Он представил все отчеты, которые Дазай не сдал. Все вызовы, на которые Дазай не явился. Все реки, из которых он его вытаскивал. И размахнулся снова. ШЛЕП! На этот раз удар вышел куда более увесистым. Линейка звонко приложилась о тощий зад Дазая, и тот подпрыгнул на месте. — Ого! — выдохнул Дазай. — Вот это я понимаю! Чувствуется педагогический подход! — Он снова застрочил в тетради. — «Второй удар был подобен удару хлыста. Боль волной растеклась по телу, заставляя забыть обо всем на свете, кроме одного: этот человек не шутит». О, это золото! Доппо-кун, а какой ты испытываешь дискомфорт? Моральный, физический? Тебе не жмет в брюках? — Что?! — Ну, знаешь, в некоторых книгах у палача случается... э-э-э... неловкая реакция. От напряжения. Я должен учесть все нюансы. Куникида побагровел. — У меня ничего нигде не жмет! — рявкнул он, замахиваясь снова. — Кроме желания набить тебе морду! Шлеп! — Ай! А вот это уже больно! — Дазай запрыгал на одной ноге, потирая ушибленное место. — Нет, правда, теперь чувствуется. Ты вошел во вкус? Куникида остановился, опуская линейку. Он тяжело дышал. На лбу выступила испарина. От пыли першило в горле. — Слушай сюда, писатель хренов, — сказал он. — Я сделал три удара. По-моему, этого достаточно, чтобы ты описал свою «градацию боли». Или сколько тебе еще надо? Дазай на секунду задумался, потирая подбородок. — Ну, для чистоты эксперимента нужно не меньше десятка. Но с разной интенсивностью и разными инструментами. Давай теперь ремень. Хочу сравнить площадь поражения. Куникида отбросил линейку и схватился за голову. — Я похож на машину для пыток? — спросил он у потолка. — Нет, ты похож на строгого, но справедливого протагониста, который помогает герою пройти путь искупления, — охотно пояснил Дазай. — Кстати, в следующей главе я планирую сцену, где персонаж стоит в углу на горохе. У тебя есть горох? — У меня нет гороха! У меня вообще ничего нет! Кроме чувства глубочайшего стыда за то, что я согласился на эту авантюру! Дазай вздохнул. Он отложил тетрадь и посмотрел на Куникиду почти серьезно. — Слушай, Доппо-кун. Ты можешь злиться сколько угодно. Но факт остается фактом: ты обещал. А свои обещания ты привык выполнять на сто процентов. Не на десять, не на пятьдесят. На сто. Я знаю тебя. Поэтому, — он снова повернулся спиной и приспустил брюки ровно настолько, чтобы это выглядело максимально нелепо, — давай продолжим. Мне еще надо описать стадию «горячего покалывания, переходящего в тупое онемение». Куникида застонал сквозь зубы. Но, черт возьми, Дазай был прав. Если уж он ввязался в этот балаган, то доведет его до конца. Таков уж его характер. Он взял с тумбочки ремень. Сложил его вдвое. Получилось увесисто. — Ладно, — процедил он. — Но предупреждаю: будет больно. — Я на это и рассчитываю! — радостно отозвался Дазай. Куникида взмахнул ремнем. ЩЕЛК! Сложенный ремень звонко хлестнул по брюкам Дазая. Тот вздрогнул, но устоял. — Ого... — выдохнул он. — Это совсем другие ощущения. Не такие острые, как от линейки, но более... глубокие что ли. Площадь воздействия шире. Записываем: «Тяжелая кожа обрушилась на плоть, оставляя после себя широкую полосу жжения. Это была не вспышка, а скорее, нарастающая волна жара». Круто! Бей еще! Куникида ударил снова. На этот раз прицельно и сильно. Дазай охнул и на секунду потерял равновесие, схватившись за стеллаж. — Сука... — сказал он с чувством. — Пять баллов. — В твоем романе будет мат? — не удержался Куникида. — Только для передачи реализма. Не отвлекайся, продолжай. Куникида продолжил. Он размахивал ремнем, вкладывая в удары всю свою накопившуюся за месяцы работы фрустрацию. Дазай комментировал, записывал, охал, хвалил технику и иногда просил «чуть левее, там осталось неохваченное место». К тому моменту, как на столике осталась лежать только мухобойка и ветка, Куникида выдохся. Он тяжело дышал, рубашка прилипла к спине. Дазай же, напротив, выглядел донельзя довольным. Он сидел на коробке, ерзая, и дописывал последние строки. — ...«и в этот момент он осознал, что через боль пришло очищение. Каждый удар смывал с него грехи прошлого, оставляя лишь звенящую пустоту и эйфорическое спокойствие». — Дазай перечитал написанное и кивнул. — Неплохо. Доппо-кун, ты был великолепен. Я, пожалуй, добавлю твое имя в посвящение. — Только попробуй, — выдохнул Куникида, падая на свободный стул. — Я тебя угроблю. — Не будь таким букой. Мы создали искусство. — Мы создали повод для моего увольнения по статье «неподобающее поведение». — Брось, — Дазай помахал рукой. — Никто не узнает. А если узнают, я скажу, что ты проводил полевые испытания новой методики воспитания. Куникида посмотрел на свои руки. Подушечки пальцев слегка горели от непривычной работы. Он чувствовал себя опустошенным и почему-то немного виноватым. Хотя за что? Он выполнял просьбу коллеги. Пусть и идиотскую. — Скажи честно, — тихо спросил он. — У тебя всё в порядке с головой? Дазай отложил тетрадь и посмотрел на Куникиду долгим взглядом. — А у кого из нас с ней порядок? — ответил он вопросом на вопрос. — Мы все немного сумасшедшие. Просто я хотя бы честно об этом говорю. Кстати, — он кивнул на мухобойку. — Может, для полной картины? Куникида молча взял мухобойку и швырнул ее в дальний угол. Дазай дребезжаще засмеялся. — Ладно, уговорил. На сегодня хватит. Спасибо за сотрудничество, Доппо-кун. Ты настоящий друг и муза. Куникида встал, поправил очки и одернул галстук. Он старался придать себе как можно более деловой вид. — Чтоб завтра был на работе вовремя, — буркнул он, направляясь к выходу. — И без фокусов. — Конечно-конечно! — донеслось ему в спину. — Стой! А как же... Договорить Дазай не успел. Дверь архива захлопнулась, и Куникида быстрым шагом направился прочь из Агентства. На улице уже смеркалось. Цикады сменили сверчки. Летняя духота спала, уступив место приятной вечерней прохладе. Куникида глубоко вдохнул и медленно выдохнул, пытаясь унять нервы. Он прошел пару кварталов, прежде чем понял, что забыл в офисе свой портфель. Чертыхнувшись, он развернулся и направился обратно. Поднимаясь по лестнице, он увидел полоску света из-под двери архива. Дазай еще там? Сидит и строчит свой «магнум опус»? Куникида тихо подошел и прислушался. Из-за двери доносилось монотонное бормотание. — «Глава третья: Строгий сенпай остается на ночное дежурство. Его тень нависает над беспомощным героем, и в руке его блестит стальная линейка...» Куникида поперхнулся воздухом. — ...«Герой понимает: его испытания только начинаются...» Куникида резко распахнул дверь. Дазай сидел на той же коробке и с энтузиазмом строчил в тетради. — Что значит «только начинаются»? — ледяным тоном спросил Куникида. — У нас был уговор. Один раз. Дазай поднял голову. На его лице сияла совершенно невинная, ангельская улыбка. — Доппо-кун! Как хорошо, что ты вернулся. Понимаешь, какое дело... я тут подумал, что для полного раскрытия образа мне нужен сиквел. И приквел. И, возможно, триквел. Целая серия, представляешь? Мы могли бы... Куникида медленно вошел в комнату. Его тень накрыла Дазая, сжавшегося на коробке с тетрадкой в руках. — Что за бред ты несёшь? — Это не бред! — возмутился Дазай, прижимая тетрадь к груди. — Это творческий поиск! Сиквел обещает быть даже лучше оригинала. Представляешь: глубокий психологизм, forbidden relationship, tension... — Чего? — Ну, напряжение, — Дазай перешёл на шёпот. — Герой понимает, что его влечёт к строгому сенпаю. А тот, в свою очередь, разрывается между чувством долга и... — Стоп, — Куникида выставил вперёд ладонь. — Хватит. Я не желаю в этом участвовать. — Но ты уже участвуешь! Ты главный герой! — Я не давал согласия быть главным героем твоей порнографии! — Это не порнография! — оскорбился Дазай. — Это высокохудожественное исследование человеческой психики через призму дисциплинарных практик! У этого жанра богатая история. Ещё в эпоху Эдо... — Заткнись, — Куникида потёр виски. Голова начинала болеть. — Слушай сюда. Первое: я забираю свой портфель и ухожу. Второе: завтра ты приходишь на работу вовремя. Третье: если я ещё раз услышу про «строгого сенпая», я сожгу эту треклятую тетрадь. Вопросы? Дазай надулся. Но в его глазах плясали всё те же черти — Куникида слишком хорошо их знал, чтобы поверить в эту показную обиду. — Хорошо, Доппо-кун, — вздохнул Дазай трагически. — Я понял. Никаких сиквелов. Никаких «ночных дежурств». Я закрою проект. Похороню свою музу. — Вот и закрой, — Куникида схватил портфель и направился к двери. — И чтоб я этого больше не видел. — Не увидишь! — донеслось ему в спину. — Клянусь! Как только допишу пятую главу — сразу закрою! Куникида споткнулся на пороге. Оборачиваться он не стал. За окнами окончательно стемнело. Куникида привалился спиной к стене и прикрыл глаза. Он чувствовал себя так, будто по нему проехал грузовик. Туда-сюда. Несколько раз. — Ты в порядке, Куникида-сан? Он вздрогнул. Из тени у лестницы выступила Кёка. — В порядке, — буркнул он. — А ты почему ещё здесь? — Ждала, пока вы закончите, — просто ответила она. — Там были громкие звуки. Я подумала, может, нужна помощь. Куникида побагровел. Кёка слышала, как он... — Это было не то, что ты думаешь, — выдавил он. — Я ничего не думаю. У всех свои методы воспитания. Демон в моём теле говорит, что боль — это не всегда плохо. Иногда она напоминает, что ты жив. Она кивнула ему, как ни в чём не бывало, и пошла к выходу. Куникида остался стоять в коридоре, переваривая услышанное. Господи, во что превратилась его жизнь. *** Следующее утро началось на удивление мирно. Куникида пришёл в офис ровно в восемь, поприветствовал Ацуши, кивнул Танидзаки и сел за свой стол. Всё было как обычно. Кроме одного. Дазай уже был там. Он сидел на своём месте, с идеально прямой спиной, и что-то быстро писал в тетради. При виде Куникиды он поднял голову и одарил его лучезарной улыбкой. — Доброе утро, Доппо-кун! — Ты вовремя, — сказал Куникида подозрительно. — Что-то случилось? — Абсолютно ничего! Просто я, как и обещал, закрыл проект. Дописал пятую главу и поставил точку. Всё, финита ля комедия. Куникида сел за стол и уставился на Дазая. Тот выглядел слишком довольным. — Дай сюда, — потребовал Куникида. — Что дать? — Тетрадь. Я хочу убедиться. Дазай картинно прижал тетрадь к груди. — Но там личное! Творческое! Ты же не станешь нарушать границы художника? — Я стану нарушать твои границы, если ты сейчас же не покажешь мне, что ты там настрочил. Пару секунд они играли в гляделки. Потом Дазай тяжело вздохнул и протянул тетрадь. — Ладно. Только не кидайся в меня стулом. Куникида взял тетрадь и открыл на последней исписанной странице. Пятая глава заканчивалась жирной точкой. Ниже было приписано: «КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА». Первая мысль была: «Слава богу». Вторая мысль пришла через секунду и оказалась куда тревожнее. — Что значит «конец первого тома»? Дазай просиял. — Ну, знаешь, когда материал оказывается слишком богатым, его приходится делить на части. Первый том — это завязка. Герой только начинает осознавать свои чувства. А во втором томе... — он понизил голос, — будет развитие. Новые персонажи. Любовный треугольник со следователем из военной полиции. И сцена в душевой. Куникида молча закрыл тетрадь. Положил её на стол. Снял очки. Протёр стёкла. Надел обратно. — Какой любовный треугольник? — спросил он обманчиво спокойным голосом. — Ну, ты, я и этот суровый следователь, который подозревает Агентство в шпионаже. У него такая аура властности... Я думаю, читателям понравится. — Дазай. — Да, Доппо-кун? — Ты обещал закрыть проект. — Так я и закрыл! Первый том закрыт. Второй — это совсем другой проект. Куникида медленно встал. Ацуши, сидевший за соседним столом, начал потихоньку собирать бумаги и отодвигаться подальше. Кёка спокойно пила чай — её было не пронять. — Значит так, — сказал Куникида, нависая над Дазаем. — Сейчас ты возьмёшь эту тетрадь. Пойдёшь вместе со мной в архив. И мы вместе сожжём её в мусорном ведре. И ты при мне напишешь расписку, что прекращаешь этот балаган. В трёх экземплярах. Под копирку. — А если я откажусь? — Тогда я подам рапорт президенту. О домогательствах на рабочем месте. Дазай ахнул. Прижал руку к сердцу. — Домогательствах? Я всего лишь предлагал тебе стать моей музой! Это комплимент! — Ты заставил меня пороть тебя в архиве! — Я не заставлял! Ты согласился добровольно! После проигранного пари! — Ты спёр моего слона! — Тактически изъял! Я же объяснял! Они орали друг на друга посреди офиса. Ацуши вжался в стул. Танидзаки, кажется, молился под столом. Кёка допила чай и потянулась за печеньем. И тут дверь кабинета президента открылась. Фукудзава вышел в общий зал. Он был, как всегда, невозмутим. За его спиной маячил Рампо с леденцом во рту. В офисе мгновенно воцарилась тишина. — Куникида. Дазай, — голос президента звучал ровно. — Объясните, что здесь происходит. Куникида открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Мы... проводили педагогический эксперимент, президент. — Дазай заставил меня участвовать в его писательском проекте, — выпалил Куникида. — С применением физической силы. Я требую дисциплинарного разбирательства. Фукудзава перевёл взгляд на Дазая. Тот сиял, как начищенный пятак. — Я пишу роман, президент! — отрапортовал он. — В жанре автофикшн. И Куникида-кун любезно согласился помочь мне с достоверностью ощущений. У нас было взаимное согласие. У меня даже расписка есть. Правда, Куникида-кун её смял и бросил на пол... — Расписка? — переспросил Фукудзава. — Да! Сейчас найду... Дазай полез в складки плаща и начал выуживать оттуда горы мусора. Огрызки карандашей, смятые бумажки, какую-то верёвку, пустую баночку из-под саке, старую расчёску... — Не надо, — Фукудзава поднял руку. — Я понял достаточно. Он обвёл взглядом офис. Ацуши делал вид, что его здесь нет. Танидзаки всё ещё сидел под столом. Кёка ела печенье. — Куникида, — сказал президент. — Вы отдаёте себе отчёт в том, что физическое воздействие на коллег вне рамок боевой подготовки не предусмотрено уставом Агентства? — Отдаю, — выдавил Куникида, краснея. — Дазай. Вы отдаёте себе отчёт, что принуждение коллег к участию в ваших... творческих проектах... также не предусмотрено уставом? — Я не принуждал! — возмутился Дазай. — Это было честное пари! Ну, почти честное. Ладно, нечестное. Но согласие было добровольным! Фукудзава тяжело вздохнул так, что у всех присутствующих волосы встали дыбом. Даже Рампо перестал хрустеть леденцом. — Я накладываю на вас обоих дисциплинарное взыскание, — произнёс президент. — Месяц без премии. И трое суток дежурства в архиве. Вместе. Может, научитесь работать в команде. — Что?! — выдохнул Куникида. — Ура! — прошептал Дазай. — И если я ещё раз услышу про «творческие проекты» с участием коллег без их явного согласия, — Фукудзава посмотрел прямо на Дазая, — наказание будет серьёзнее. Намного серьёзнее. Вам ясно? — Так точно, президент! — Дазай отдал честь. — Никаких романов! Я перехожу на поэзию! Хайку не требует соавторов. — Дазай. — Молчу-молчу. Фукудзава развернулся и ушёл обратно в кабинет. Рампо задержался на секунду, окинул взглядом Куникиду и Дазая и хмыкнул. — Интересный вы детектив, Куникида-сан, — сказал он с набитым ртом. — Сначала спорите, потом жалуетесь президенту. Нелогично. Но весело. И он скрылся за дверью. В офисе снова стало тихо. — Ну вот, Доппо-кун, — нарушил молчание Дазай. — Теперь мы с тобой официально наказаны. — Он пододвинулся ближе и понизил голос. — Может, пока будем дежурить, набросаем план второго тома? У меня там отличная сцена в душевой... Куникида медленно повернулся к нему. Его глаз дёргался. — Дазай. — Да? — Если ты сейчас же не заткнёшься, я попрошу Йосано пришить тебе рот. У неё есть скальпель. Дазай улыбнулся самой своей невинной улыбкой. — Значит, после архивного дежурства обсудим? Куникида уронил голову на стол. Стукнулся лбом о ежедневник. Полежал так немного. Потом поднял голову и очень спокойно сказал: — Ацуши. Дай мне свой ремень. — За-зачем? — пролепетал Ацуши. — Я передумал. Второго тома не будет. Я убью автора до того, как он его напишет. Дазай звонко засмеялся на весь офис. Его смех смешивался с отчаянными криками Ацуши, который пытался спрятаться за Кёкой, и грохотом стула, который Куникида опрокинул, вскакивая на ноги. За окном ярко светило солнце. Начинался новый день в Вооружённом Детективном Агентстве. Обычный день. Безумный, шумный, полный хаоса. Совершенно нормальный день.