Masha's story

Глава вторая. Суббота, клуб, и все что из этого следует Суббота началась с того, что Даша прислала в личку сообщение в половине двенадцатого: «Собираемся. Клуб. Сегодня 🔥». Я ответила через полчаса, когда окончательно разлепила глаза и убедилась, что кофемашина работает: «Какой клуб». «"Орбита". Только девочки. Олеся достала входные, не спрашивай как». Про «не спрашивай как» в применении к Олесе означало одно из двух: либо она очаровала кого-то из организаторов в рекордно короткие сроки, либо пообещала привести достаточно народу, чтобы заведению это показалось выгоднее, чем сопротивляться. Обе версии были равновероятны, и обе одинаково характеризовали Олесю как человека, у которого проблема «достать входные в закрытый клуб в субботу вечером» решается одним телефонным звонком. «Во сколько», — написала я. «В одиннадцать вечера. Сбор на остановке Речная в десять сорок пять». «Почему на остановке а не у входа». «Потому что Олеся говорит надо встретиться за углом». Это уже не требовало уточнений. *** На остановке «Речная» в десять сорок пять было пусто. Воскресенье, вернее, уже почти воскресенье, последний автобус давно ушел, фонарь над расписанием мигал с периодичностью, который давно пора менять, но никто не торопится. Я пришла первой, что само по себе являлось событием, обычно первой приходила Олеся, потому что Олеся принципиально не опаздывала, считая опоздание признаком неуважения к собственному времени, а не чужому. Через три минуты подошла невысокая, плотная Вика, в бомбере и кепке козырьком назад, с рюкзаком за спиной, из которого торчало горлышко пластиковой бутылки колы. — Привет, — сказала она, кивнув в сторону рюкзака. — Кола есть. Олеся несет коньяк. — Олеся несет коньяк, — повторила я. — Это официальный план или импровизация? — Олеся говорит, что платить клубные цены за первые два напитка это неуважение к себе, а заходить в клуб трезвой это неуважение к клубу. Логика железная. Я не нашла, что возразить. Через пять минут подтянулась длинная Наташа, в джинсах и расстегнутой фланелевой рубашке поверх майки, с руками в карманах и выражением человека, которому в принципе везде хорошо, если рядом нормальные люди. Следом, почти одновременно, появились Даша и Олеся, Даша со стороны метро, Олеся откуда-то из переулка, и у Олеси в пакете отчетливо звякнуло. — Все здесь? — Олеся оглядела компанию с видом командира, пересчитывающего личный состав перед выступлением. — Отлично. Тогда за угол. За углом обнаружился классический городской темный закоулок, но не страшный, с трансформаторной будкой вдоль стены и чьим-то велосипедом, пристегнутым к трубе уже, судя по ржавчине на замке, не первый месяц. Олеся деловито достала из пакета бутылку не дешевого коньяка, что было на нее похоже, и пластиковые стаканчики, которые она, видимо, взяла специально, потому что человек, предусмотревший пластиковые стаканчики, явно планировал эту сцену заранее. — Так, — сказала она, разливая с точностью человека, которому не впервой, — по одному нормальному. Нам нужно зайти живыми, а не прийти к финишу на улице. — Олесь, один стакан коньяка нас не убьет, — сказала Вика. — Один не убьет. Но у Наташи рука легкая, я видела, как она разливала на новый год. — Это было исключение, — возразила Наташа без особой убедительности. — Это было полтора стакана вместо одного, и потом ты пела «Владимирский централ» в маршрутке. — Пела один куплет. — Два, — хором поправили Вика и Даша, и Наташа закрыла тему молчаливым пожатием плеч, которое могло означать согласие, а могло принципиальное нежелание уточнять детали. Олеся разлила коньяк ровно, без самодеятельности, — Вика открыла колу и пошла по кругу, каждый добавил сам, сколько хотел. Я добавила немного, потому что коньяк с колой при правильных пропорциях это нормально, а при неправильных это уже совсем другая история, которая заканчивается воскресным утром с головной болью и смутными воспоминаниями о том, как именно все пошло не так. — За субботу, — сказала Олеся, подняв стакан. — За субботу, — подхватили остальные. Коньяк был хорошим теплым, с карамельной ноткой, которая примиряет с темными переулками, мигающими фонарями и всей прочей несовершенной городской реальностью. Майский воздух, теплый даже в половине одиннадцатого вечера, запахло немного цветами откуда-то издалека, и все вместе — закоулок, стаканчики, коньяк, пять человек у трансформаторной будки — складывалось в ту особую атмосферу, которую невозможно запланировать, но которая получается сама собой, когда собираются правильные люди в правильный момент. — Ну, — сказала Даша, допивая, — и что там за клуб. Кто-нибудь вообще был в «Орбите»? — Катя с работы была четыре раза за последний месяц, — сообщила Вика. — Четыре раза за месяц — это прописка, а не посещение. — Значит, хорошо там. — Или у Кати с работы проблемы дома, — предположила Наташа. — У Кати с работы дома все отлично, — сказала Вика. — Я знаю, потому что она рассказывает об этом всему офису примерно раз в неделю, чтобы никто не усомнился. — Понятно, — сказала Наташа, и в этом «понятно» было все, что нужно было сказать про Катю с работы. Олеся между тем уже собирала стаканчики с деловитостью человека, умеющего не оставлять следов, сложила их в пакет вместе с бутылкой, в которой осталось еще примерно треть, потому что Олеся действительно разлила по одному, как и обещала, и кивнула в сторону улицы. — Все, идем. Мы вышли из-за угла и двинулись к клубу уже другими, не то чтобы радикально, один стакан коньяка не переворачивает личность, но коньяк сделал свое дело тихо и аккуратно: плечи расправились, шаг стал чуть свободнее, и фоновый шум в голове, который называется «ну и зачем мы вообще куда-то пошли в субботу вечером», замолчал окончательно и, кажется, ушел ночевать в другое место. — Хорошо, — сказала Даша, просто так, ни к кому конкретно. — Еще ничего не началось, — заметила я. — Именно поэтому хорошо, — ответила она, и я поняла, что она права. *** «Орбита» снаружи выглядела скромно: темная дверь в темном переулке, небольшая очередь перед ней, никакой агрессивной рекламы, только маленькая табличка с названием на уровне глаз. Очередь была живой, девушки разного возраста и стиля, разговоры тихие, никто не толкался и не делал вид, что он важнее остальных стоящих. Крупная, короткостриженая охранница на входе, с выражением лица человека, которого давно ничем не удивишь, пропустила нас без вопросов, и мы нырнули внутрь. Клуб изнутри оказался меньше, чем я ожидала, и от этого живее: танцпол в центре, бар вдоль стены, несколько зон с диванами по периметру, антресольный уровень наверху. Музыка была ровно такой, какой должна быть в начале вечера, достаточно громкой, чтобы задавать ритм, и достаточно умеренной, чтобы не перекрикивать друг друга. Коньяк уже работал мягко, как должен работать хороший коньяк, и зал воспринимался именно так, как нужно: интересным, а не пугающим, полным людей, а не толпой, музыкой, а не шумом. — Бар, — скомандовала Олеся, и мы последовали за ней. Девушка бармен с выбритыми висками и кольцом в брови работала быстро и молча. Я взяла пиво, Даша джин-тоник, остальные разобрались сами, и мы расположились у края стойки, оглядывая зал с расслабленным любопытством людей, пришедших без конкретной программы, но в хорошем расположении духа. Танцпол жил своей жизнью: несколько пар, несколько одиночных, одна девушка в центре с закрытыми глазами, которой явно было лучше всех присутствующих и которая об этом, кажется, прекрасно знала. На диванах у стены отмечали что-то конкретное, у одной из компании на голове криво сидела блестящая корона, пережившая уже несколько тостов и державшаяся из последних сил. — Интересно, — сказала Даша, и в ее голосе уже звенела нота готовности, с которой она входила в любую игру. — Новая территория, — напомнила я. — Новая территория, старые правила. Смотрим. — Смотрим, — согласилась я и повела взглядом по залу. Вот тогда я и увидела девушку на антресоли. Она стояла у перил наверху, облокотившись на них так, будто стоит тут уже давно и никуда не торопится, и смотрела вниз на зал. Короткие темные волосы, клетчатая фланелевая рубашка с закатанными рукавами, широкие плечи и даже через полутьму и блики прожекторов в ней было что-то, что зацепило взгляд и не отпустило. Я смотрела секунды три, наверное, прежде чем она медленно подняла голову, словно почувствовала и наши взгляды встретились через весь зал. Она не отвела глаза. Я тоже. Потом она чуть качнула подбородком, не совсем кивок, не совсем вопрос, что-то среднее и снова посмотрела вниз. — Наташ, — сказала я, — видишь девушку на антресоли в клетчатой рубашке? Наташа посмотрела. — Вижу. — Одна стоит? — Стоит одна. Но это ничего не значит, могла отойти от компании. — Или просто стоит одна. — Или просто стоит, — согласилась Наташа, — надо подняться и проверить. — Маш, — Даша тронула меня за плечо и показала взглядом в другую сторону, туда, где у колонны стояла девушка в темно-синем худи, одна, со стаканом в руке, разглядывавшая танцпол с выражением человека, который еще не решил: выходить или еще понаблюдать. — Я туда. Ты на антресоль? — На антресоль. — Тогда погнали. Мы коротко переглянулись, без слов, взглядом, который за годы совместных авантюр стал чем-то вроде рукопожатия перед прыжком, и разошлись в разные стороны. Лестница была узкой, металлической, слабо вибрировала от музыки. Коньяк в крови делал подъем приятным, не в смысле алкогольного головокружения, а в смысле, что то натяжение, которое обычно сопровождает идущего к незнакомому человеку, притупилось ровно до той степени, при которой шагаешь вперед, а не обдумываешь, стоит ли. На антресоли было тише, музыка сюда доходила приглушеннее, разговаривать можно было нормально. Народу немного. Она стояла у перил там, где я ее видела снизу, и когда обернулась на звук моих шагов, я увидела то, чего не разглядела через зал: усталость в плечах, которая бывает от слишком долгого сдерживания, и при этом взгляд живой и прямой, не настороженного человека, желающего разговаривать. — Привет, — сказала я. — Привет. — Хороший вид, — я кивнула на зал внизу, потому что это было правдой и потому что иногда самое простое начало — самое честное. — Да, — она посмотрела вниз и обратно на меня. — Сверху интереснее. Видно все сразу. — Ты часто так смотришь на людей? — Когда есть откуда. Я облокотилась на перила рядом с ней, с приличным расстоянием и тоже посмотрела вниз. На танцполе стало больше народу, и где-то у колонны я разглядела Дашу, которая уже стояла рядом с девушкой в худи, и по развороту обеих было ясно, что разговор идет. — Ты с подругами? — спросила девушка рядом. — Да, вон одна из них, у колонны. — Видела. Долго собиралась перед тем, как подойти. — Она говорит, что это была стратегия. — А ты что говоришь? — Я говорю, что она просто набиралась духу, но ей об этом лучше не сообщать. Девушка усмехнулась коротко, вполголоса, и в этом звуке было что-то неожиданно теплое на фоне ее общей сдержанности. — Меня зовут Маша, — сказала я. — Рита. — Ты одна сегодня, Рита? — Подруга ушла раньше. Ей завтра рано, она у нас правильная. — А ты неправильная? — Я любопытная, — сказала Рита, и во втором слове этой фразы была интонация, которая могла означать что угодно, в зависимости от того, что ты в ней слышишь. Я слышала в ней приглашение к разговору, не более, но и не менее. Мы простояли у перил около часа, разговаривая над чужим залом под приглушенную музыку, не торопясь, с паузами, в которых не было неловкости. Я узнала, что Рита живет в двух остановках отсюда, работает в архитектурном бюро и последние полгода проектирует что-то, о чем говорила вскользь, явно привыкнув объяснять, что ее работа не совсем то, что люди представляют, слыша слово «архитектор». Рассказала про коротко завод, фоном, про «Подкову», про то, как мы с Дашей однажды обе проиграли пари одновременно, потому что девушка, которую мы обе пытались очаровать, перепутала «Подкову» с другим заведением и вообще оказалась в отношениях. — И кто платил за проигрыш? — спросила Рита. — Олеся, третья наша подруга. Решила, что это лучшая история года и она заслуживает угощения как свидетель. — Справедливо. — Мы до сих пор не уверены, но поели хорошо. Рита улыбнулась уже шире, чем в первый раз, и я подумала, что эта улыбка явно не часто выходит наружу, и именно поэтому замечаешь ее каждый раз отдельно. Снизу пришло сообщение от Даши: «Живая???» Я написала «да» и убрала телефон. — Подруга проверяет? — спросила Рита. — Подруга проверяет, выигрываю я пари или нет. — И выигрываешь? — Это зависит от того, дашь ли ты мне номер, — сказала я прямо, потому что Рита была человеком, с которым обходные пути чувствовались бы фальшью. Рита посмотрела на меня неторопливо, с такой же основательностью, с какой она вообще делала все в этот вечер, и достала телефон. — Давай свой. Она набрала номер, вернула телефон, и в моем кармане завибрировало, короткий звонок, чтобы у нее тоже остался мой. — Пари выиграно? — спросила она. — Формально да. — А неформально? — Неформально я бы взяла номер в любом случае, — сказала я. — Пари тут вообще ни при чем. Рита медленно кивнула, с выражением, которое я уже научилась за этот час читать как «слышу, верю, посмотрим дальше» и снова посмотрела на зал. Через полчаса поднялась Даша с видом срочных новостей, который означал, что у нее тоже все прошло неплохо, и мы спустились вниз, к остальным. На улице, пока ждали такси, Даша встала рядом и спросила вполголоса: — Номер взяла? — Взяла. — Сама дала или ты попросила? — Я попросила. — Хорошо, — сказала Даша с тем коротким, неукрашенным одобрением, которое значило больше, чем длинная похвала. — Молодец. Коньяк к этому моменту уже почти отпустил, остался только легкий след тепла и та спокойная открытость, с которой идешь домой после вечера, сложившегося именно так, как нужно. В такси я смотрела в окно на ночной город: фонари, пустые перекрестки, май за стеклом, и думала о том, что хорошие вечера отличаются от просто хороших одной небольшой деталью: после них хочется, чтобы был следующий.