Кости помнят тепло

***

Кабинет Джихё пахнет пылью и старой кровью — тот самый запах, который въедается в поры, в волосы, в одежду, и не выветривается даже после трёх часов под холодным душем. На столе — череп ворона, сухие травы, свечи, которые горят фиолетовым пламенем, и телефон, который разрывается от звонков, которые Джихё игнорирует уже третьи сутки. Наён сидит напротив. Нога на ногу, руки спокойно сложены на коленях. Шоколадные волосы падают на плечи, и свет от свечей играет на них рыжими отблесками, будто она сама — кусок заката, застрявший в этом тёмном, холодном кабинете. – Ты вообще слушаешь? – голос Наён низкий, ровный, без единой эмоции. Деловая встреча. Договор. Ничего личного. Джихё поднимает глаза от костяшек, которые перебирает на столе. Смотрит на Наён — на её губы, на родинку над верхней губой, на то, как она сжимает пальцы, когда думает. У неё красивые руки. Длинные, тонкие. Руки, которые могут превратить дождь в цветы или воздух — в лезвие. – Слушаю, – Джихё откидывается на спинку кресла, и дерево скрипит под тяжестью. – Ты хочешь воскресить свою сестру. Я хочу тебя. Ты говоришь, что согласна. Я говорю, что сделку нельзя отменить. Наён не моргает. Даже не вздрагивает. Просто смотрит прямо в глаза Джихё — в те самые глаза, которые видели, как души покидают тела и возвращаются обратно. – Я знаю условия, – отвечает она. – Одна ночь. Я отдаю тебе своё тело. Ты отдаёшь мне душу моей сестры. – Ты не торгуешься? – Торговаться можно, когда есть выбор. У меня его нет. Джихё медленно встаёт. Обходит стол, останавливается рядом с Наён. Смотрит на неё сверху вниз. Пахнет от Наён мёдом и чем-то горьким — полынью или страхом, который она не показывает. – Я не буду делать тебе больно, – говорит Джихё, и голос звучит мягче, чем она планировала. – Это не наказание. Это сделка. – Делай что хочешь, – Наён поднимает глаза. В них — сталь и усталость. – Я не буду сопротивляться. Но не жди, что я буду притворяться. – Я и не жду. Джихё касается её плеча. Пальцы — холодные, как у мёртвой. Наён вздрагивает. Первая реакция за весь разговор. – Боишься? – спрашивает Джихё. – Нет, – Наён сглатывает. – Я просто не привыкла к холоду. – С холодом я не могу ничего поделать, – Джихё убирает руку. – Но могу сделать так, чтобы ты его не чувствовала. Она щёлкает пальцами, и воздух вокруг них становится теплее, гуще, как перед грозой. Запах серы смешивается с мёдом, и Наён чувствует, как тепло растекается по телу, заставляет мышцы расслабиться. – Это магия? – спрашивает она. – Это обещание, – Джихё наклоняется к её уху, шепчет так тихо, что слова почти теряются в шёпоте свечей. – Что ты не пожалеешь, даже если захочешь.

***

Квартира Джихё — это продолжение её кабинета. Травы, свечи, книги в кожаных переплётах, черепа на полках. Но в спальне — иначе. Здесь пахнет лавандой и горячим воском, и на кровати — белое бельё, чистое, почти стерильное, как операционная. Наён стоит у двери, чувствуя, как сердце бьётся в горле, в висках, в кончиках пальцев. Она не знает, что делать — раздеться? Лечь? Ждать? Джихё подходит сзади. Останавливается в шаге, не касаясь, но тепло от её тела уже достаёт до спины Наён. – Ты можешь уйти, – говорит Джихё. – Я не держу тебя силой. – Я знаю. – Тогда почему ты здесь? – Потому что моя сестра заслуживает второго шанса. – Наён поворачивается. Смотрит прямо. – Даже если мне придётся отдать за него себя. Джихё смотрит на неё долго, тяжело. Потом протягивает руку, касается лица Наён — ладонь холодная, но пальцы нежные, как будто боятся сломать. – Я не буду делать тебе больно, – повторяет она. – Но я буду делать всё, что захочу. Ты готова? – Я не буду притворяться. – Я и не прошу. Джихё целует её. Первый раз — нежно, почти невесомо, как будто пробует на вкус. Наён не отвечает, но и не отстраняется. Стоит как каменная, чувствуя, как чужие губы касаются её губ, как язык проводит по нижней, дразня, приглашая. – Наён, – шепчет Джихё в её рот, и имя звучит мягче, чем должно звучать в деловой сделке. – Дыши. Наён выдыхает — неслышно, но Джихё чувствует. И целует снова. На этот раз глубже, настойчивее, и Наён чувствует, как внутри что-то сжимается — не от страха, от чего-то другого. Джихё ведёт её к кровати. Медленно, как будто время не имеет значения. Укладывает на белое бельё, нависает сверху, опираясь на руки. Волосы падают на лицо, и в свете свечей они кажутся кровью, разлитой по коже. – Ты красивая, – говорит Джихё, и это не комплимент — констатация. – Даже когда ненавидишь себя за то, что ты здесь. – Откуда ты знаешь, что я себя ненавижу? – Я разговариваю с мёртвыми, – Джихё касается пальцем её губ. – Живые для меня — открытая книга. Я вижу твой страх. И твою любовь к сестре. И твоё отвращение к тому, что ты сейчас делаешь. Наён закрывает глаза. Пальцы сжимают простыни, и она чувствует, как дрожит — мелко, противно. – Делай что хочешь, – шепчет она. – Просто не говори мне, что я чувствую. Джихё не отвечает. Просто целует её снова — и в этом поцелуе больше нежности, чем в обещании воскресить душу. Она целует её шею — медленно, как будто пробует на вкус. Пахнет мёдом и полынью, и Джихё чувствует, как пульс под кожей ускоряется — даже если Наён не хочет этого показывать. – Я чувствую твой пульс, – говорит Джихё, и останавливается, прижимаясь губами к тому месту на шее, где бьётся жилка. – Он говорит громче твоих слов. – Оставь свои наблюдения при себе. – Не могу. – Джихё проводит языком по ключицам, и Наён вздрагивает, выдыхая что-то неслышное. – Ты слишком интересная, когда пытаешься не чувствовать. Она спускается ниже. Целует грудь, живот, бёдра. Наён сжимает простыни, впиваясь ногтями в ткань, чувствуя, как внутри закипает что-то горячее, тягучее, незнакомое. – Я ненавижу тебя, – шепчет Наён, и голос дрожит. – Ненавидь, – Джихё поднимает голову, улыбается. – Я не прошу любить. Я прошу чувствовать. Она раздвигает её ноги. Медленно, почти благоговейно. Наклоняется, и её дыхание касается самого сокровенного — тёплое, влажное, и Наён чувствует, как тело предаёт её, как внутри всё сжимается в ожидании. Первый раз — языком. Легко, пробуя. Наён выгибается, впиваясь пальцами в плечи Джихё. – Не надо, – шепчет она, не зная, просит она остановиться или продолжать. Джихё не слушает. Она знает, что тело говорит громче слов. Проводит языком по центру, чувствуя, как Наён тает, как её бёдра приподнимаются, ищут больше. – Твоя кожа пахнет мёдом, – шепчет Джихё. – Когда кончишь, ты будешь пахнуть слаще. Наён закрывает глаза. Позволяет себе чувствовать. Впервые за долгое время — не думать, не контролировать, не сжиматься в комок. Только этот язык. Только эти руки, которые держат её бёдра, не дают уйти. Она кончает с тихим стоном, в который вплетается имя — не Джихё, нет. Имя сестры. Но Джихё не обижается. Она принимает это как плату. – Хорошо, – шепчет она, поднимаясь. – Отлично. Наён лежит, глядя в потолок, чувствуя, как дрожат ноги, как сердце пытается выпрыгнуть из груди. – Это ничего не значит, – говорит она. – Значит, – Джихё ложится рядом, укрывает их одним одеялом. – Но ты можешь говорить себе, что нет. Мне не больно. – Я ненавижу тебя. – Я знаю.

***

Наён просыпается от того, что кто-то гладит её по волосам. Она открывает глаза — и видит Джихё, которая сидит на краю кровати, смотрит на неё с той же странной, почти нежной улыбкой. – Твоя сестра, – говорит Джихё, протягивая ей небольшую стеклянную бутылочку. – Её душа внутри. Ты можешь отпустить её в любой момент. Наён берёт бутылочку. Чувствует, как стекло нагревается в ладонях, как внутри пульсирует что-то тёплое, живое. – Я не знаю, что сказать, – шепчет она. – Ничего не говори, – Джихё касается её щеки. – Просто помни: тела лгут. Но кожа помнит всё. Наён смотрит на неё. Впервые за всё время — не как на врага. Как на женщину, которая подарила ей вторую жизнь. – И что теперь? – спрашивает она. – Теперь ты свободна, – Джихё встаёт, идёт к двери. – И я тоже. Она останавливается в дверях. – Если захочешь прийти — приходи. Я не буду спрашивать зачем. Дверь закрывается. Наён остаётся одна, сжимая в руках бутылочку с душой сестры. Она не знает, что делать с этим теплом. Но она чувствует его. И это — единственное честное, что было в её жизни за последние годы.

***