О том ни слова, хоть дважды снова

Зегель бредил третьи сутки. Айвен не отходил от него больше чем на полчаса — и сейчас сидел на краю постели, сжимая мальчишескую ладонь в своих, прижимая её к собственному лбу, словно пытаясь вымолить у Высшего прощение за то, чего не мог предотвратить. Он дышал в такт Зегелю — размеренно, глубоко, стараясь передать ему своё спокойствие, своё тепло, свою веру. Но дыхание юноши было рваным, грудь вздымалась с хрипотцой, слишком тяжёлой для пятнадцатилетнего мальчишки. Он метался по постели — то замирал, сжимаясь в комок, то выгибался дугой, когда очередная волна боли пронзала его лоб, сбивая прилипшие к вискам тёмные влажные пряди. Пальцы Зегеля несколько раз дрогнули, и Айвен сжимал их крепче, передавая свою силу, своё присутствие. Он чувствовал каждую вспышку чужой боли, каждую пульсацию, отдающуюся в висках, будто его собственных — и не отводил руки, не закрывался, принимая всё, что мог принять, разделяя тяжесть креста, который мальчик нёс в одиночку. Губы Айвена шевелились, выдыхая слова молитвы, давно утратившей для него смысл, но сейчас он шептал её не для себя — для Зегеля. Чтобы тот слышал голос, знал, что он не один. Зегель резко дёрнулся, и из груди вырвался стон — глухой, надрывный, полный боли, которой не должно было быть в этом мальчишке. Его губы, обычно складывающиеся в высокомерную и всегда чуть насмешливую усмешку, которая выводила из себя всех младших и самого Лоргона, теперь дрожали, распухшие от сдерживаемых криков. Он шептал что-то бессвязное — быть может, звал родителей, которых дети никогда не смели упоминать в присутствии Айвена, Лоргона и их братьев; быть может, повторял одну из молитв, заученных ещё до того, как научился читать. Быть может, просто молил, чтобы это закончилось — чтобы боль перестала жечь его изнутри, убивая его, но все еще оставляя в живых. От резкого движения тонкая корка раны на лбу порвалась, и густая, тёмная кровь полилась по левому виску, оставляя багровый след на наволочке, на которой уже темнели бордовые узоры — следы прежних разрывов. Айвен, не отпуская руки Зегеля, потянулся за тряпицей, пропитанной мутным отваром, отжал лишнюю жидкость и с величайшей осторожностью прикоснулся ко лбу мальчика. Ткань едва коснулась края раны, но даже этого было достаточно — Зегель вскрикнул, слабо, почти беззвучно, и попытался перехватить руку Айвена. Его пальцы дрожали, царапая запястье, но сил почти не осталось. Айвен накрыл его грудь свободной ладонью, мягко удерживая на месте, и продолжил вытирать кровь — медленно, невесомо, как учил Брани, который уже сейчас показывал и доказывал свой дар в лечебном ремесле, но сейчас Айвен не позволил ему приблизиться к Зегелю. При принятии креста Алфавит был абсолютно бесполезен — они не могли вмешаться в разговор между Всевышним и Матерью Погребенных, решавший нести это бремя дальше или сгинуть в объятиях Смерти. — Я сам, — сказал он тогда, и в голосе его было столько стали, что Брани не стал спорить. Зегель продолжал метаться, но слабее — силы оставляли его, уступая место изнеможению, и кресты на его лбу светились слишком ярко, делая кожу почти прозрачной, почти мёртвенно-бледной. Он походил на мертвеца. Айвен сжал зубы, чувствуя, как где-то внутри, глубоко, просыпается гнев, и сделал глубокий вдох, загоняя его обратно. Сейчас не время для гнева. Сейчас время для рук, которые должны быть нежными. Когда кровь была вытерта, а рана снова начала покрываться тонкой коркой, Айвен осторожно провёл чистой частью ткани по лбу мальчика, вытирая выступивший пот, а затем коснулся его щеки. Зегель, ещё не пришедший в сознание, невольно повернулся, прижимаясь к ладони капитана — и всхлипнул. Тихо, почти беззвучно, но так отчаянно, что сердце Айвена дрогнуло. Он сидел, чувствуя, как мальчик ищет успокоения в его грубых, покрытых шрамами и мозолями руках, и позволял ему. Он убрал ткань в блюдце на прикроватной тумбе — рядом стояла нетронутая миска с густой похлёбкой, которую Руя приносила каждые несколько часов, надеясь, что брат проснётся и поест, остывший чай с успокаивающими травами, почти пустая банка с мазью от которой толком не было проку. Айвен не поднимал глаз — он знал, что если посмотрит на этот нетронутый завтрак, на эти жалкие попытки сохранить нормальность, он сорвётся. Вместо этого он снова опустил ладонь в спутанные, сбившиеся в колтуны волосы Зегеля. Мальчик всегда держал их идеально причёсанными, пропахшими дорогими маслами и ароматами, которых никогда не было в их походных условиях. Он любил красоту, любил порядок, любил быть безупречным — до одержимости, следя за собой намного тщательнее девиц. Сейчас волосы были пропитаны потом, спутаны в жёсткие узлы, и Айвен начал распутывать их — медленно, терпеливо, пальцами, которые могли сокрушать горло врага с такой же лёгкостью, с какой сейчас гладили голову его мальчика. Большим пальцем левой руки он вытирал слёзы, которые всё ещё текли по бледным щекам, и тихо, почти неслышно, причитал под нос: — Гордыня… гордыня, Зегель. Она сгубила уже стольких, а ты идёшь по их следу. Голод к власти, желание доказать… кому? Нам? Себе? Ты думаешь, что вся твоя ценность определена исключительно крестом? Глупый, глупый мальчик. Зегель всхлипнул и прижался щекой к его руке, словно ища в ней единственную опору в мире, который вдруг стал сплошной болью. И Айвен чувствовал каждую вспышку — его дар, способность к сопереживанию, которая была проклятием в такие моменты, сейчас обжигала его изнутри. Страх. Отчаяние. Жгучее, невыносимое желание, чтобы всё прекратилось. И под всем этим — тонкая, едва теплящаяся надежда. Надежда на то, что он выживет. Что они будут ждать. Что он не один. И это было единственное, что заставляло Айвена держаться. Эта надежда. Этот огонёк, который он чувствовал в глубине души мальчика, который не давал ему сдаться даже в бреду. — Я здесь, — прошептал Айвен, наклоняясь ближе, касаясь губами лба Зегеля там, где не было раны. — Я здесь. Ты не один. И он оставался. Потому что это было единственное, что он мог дать сейчас.

***

Лоргон стоял в дверях. Дети, отчаянно рвущиеся к брату, знающие, к чему приводил ритуал, и о том, что переживал его не каждый, и видевшие, как Высший забирал их братьев и сестёр — их держали в общей комнате, не позволяя приближаться к Зегелю. Они боялись, что увидят то, что уже видели раньше. Что их брат, гордый и несгибаемый, будет умирать у них на глазах, и они ничего не смогут сделать, не смогут разделить последние его мгновения. Но Лоргон всех разгонял, рявкая о том, чтобы они не смели даже в помыслах допускать этого. Самыми упрямыми были Иглик и Брани. Иглик стоял прямо над головой, перебирая всевозможные причины и последствия, цитируя летописи, которые никто не просил, бормоча непонятные им слова, и пытаясь убедить Лоргона, что его присутствие необходимо — он мог бы найти способ, мог бы вычислить формулу, которая уменьшила бы боль. Брани просто стоял у двери, сжимая в руках склянки с зельями, которые он приготовил своими руками, и смотрел на Лоргона глазами, в которых плескалась такая отчаянная мольба, что у того сердце разрывалось. — Я могу помочь, — сказал Иглик в сотый раз. — Я изучил все записи о крестах. Я знаю, какие символы используются. Я мог бы… — Ты ничего не можешь, — оборвал его Лоргон, и голос его был жёстким, как сталь. — Никто не может. Только Высший и Мать Погребенных решают, выживет ли он. Мы не смеем вмешиваться. Мы не можем. — Но если я просто посмотрю… — Иглик, — Лоргон сделал шаг вперёд, и в его глазах полыхнул такой огонь, что мальчик попятился. — Если ты не уйдёшь сейчас, я лично прослежу, чтобы ты не увидел его до тех пор, пока он сам не встанет с этой кровати. Иглик сжал зубы, но спорить не стал. Он знал, когда Лоргон был серьёзен. Он развернулся и вышел, увлекая за собой Брани, который бросил последний отчаянный взгляд на дверь. Он стоял уже долго — может быть, час, может быть, два. Прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди, и смотрел, как Айвен гладит волосы Зегеля, как шепчет ему что-то, как его руки — эти руки, которые держали меч, которые сжимали горло врагам, которые создавали Алфавит Бога — сейчас были такими же нежными, как у матери. Лоргон никогда не говорил этого вслух, но он завидовал Айвену. Завидовал его способности быть спокойным, когда внутри всё кипит. Его способности держать, утешать, быть опорой, когда самому хочется разбить всё вокруг. Завидовал его силе — не физической, а той, которая позволяла ему оставаться Капитаном, даже когда его сердце разрывалось на части. Айвен знал, что Лоргон стоит в дверях. Он чувствовал его присутствие — тяжелое, напряжённое, полное сдерживаемой ярости. Он не поворачивал голову, не отрывал взгляда от Зегеля, но знал, что Лоргон там, неустанно неся караул. — Подойди, — сказал Айвен тихо. Лоргон подошёл. Сел на стул рядом, взял свободную руку Зегеля. — Он не должен был соглашаться, — сказал Лоргон. Голос его был хриплым, натянутым, как струна. — Мы не должны были позволять. — Мы не могли запретить. — Он ребёнок. — Он Крестоносец. Лоргон резко поднял голову, встретился взглядом с Айвеном. — Зегель ведь ещё недостаточно взрослый, чтобы принимать такие решения. — Крестоносцы не могут быть детьми, Лоргон, — Айвен смотрел на него спокойно, но в красных глазах горела боль. — Они принимают решения сейчас. Мы не можем выбирать за них. Мы можем только быть рядом. Лоргон хотел возразить. Он хотел сказать, что Айвен не прав, что они могли сделать больше, что они должны были привязать Зегеля к кровати и не позволять ему идти на этот безумный риск, отговаривая, ища новые способы использования дара Божьего. Но он замолчал. Потому что Айвен был прав. Как всегда. Зегель бы не позволил быть обузой, самым слабым и бесполезным из Крестоносцев, по своим же словам. Ему было мало забирать боль и безумие братьев и сестер — он хотел властвовать над ними, не давать им контроль. Зегель снова застонал, выгибаясь, и Айвен почувствовал, как волна боли пронзает его собственное тело. Он зажмурился на мгновение, позволяя себе почувствовать этот отчаянный, затмевающий рассудок страх, который испытывал мальчик — и отступил, возвращая себе контроль. Он не мог позволить себе рассыпаться. Зегель нуждался в нём сильным. — Почему? — прошептал Лоргон, глядя на бледное лицо мальчика. — Почему он пошёл на это? Они ведь все видели не выдержавших. Они, черт возьми, это все пережили на своей шкуре, — хватка Лоргона на ладони стала сильнее, а пальцы Зегеля дрогнули, стоило ему повысить голос с боязливого шепота. Айвен положил свою ладонь на его и мягко сжал, призывая к спокойствию — он почувствовал всю горечь Лоргона, боль и страх потерять ещё одно дитя. Лоргон резко умолк, втянув воздух и усмиряя свой пыл — даже сейчас, возле постели одного из детей, чья судьба была неясной даже для них, он не хотел, чтобы Айвена захлестнул уничтожающий гнев, или чтобы последним ощутил гнев Лоргона. Айвен молчал, сжимая руки дорогих ему людей, не утруждая дать всем известный ответ. Он чувствовал его внутри себя, внутри Зегеля, в той боли, которая пульсировала в висках юноши. Он понимал это отчаянное желание быть нужным. Желание не быть обузой. Желание быть тем, кто помогает, а не тем, кому помогают. — Он боится быть слабым, — ответил Айвен после мгновений молчания, снова поднося ладонь Зегеля ко лбу. — Он боится, что мы бы оставили его, если бы он продолжал быть после других. — Мы бы его не оставили, — возразил Лоргон — Айвен ощутил весь его протест, горячее желание защитить и убедить этого глупца, что все домыслы были лишь домыслами. — Ни за что, — согласился он, покачав головой. — А он — нет. Ему всегда казалось, что он отстает ото всех, и что Высший обделил силой именно его. Зегель был уверен, что он по силе он никогда не сравниться с братьями и сестрами. Лоргон сжал зубы и, так же как Айвен, прижал его ладонь ко лбу. — Глупый мальчишка, — прошептал он, и в голосе его слышалась боль. — Глупый, гордый мальчишка. Он не должен был… — Но он выбрал это, — Айвен посмотрел на него. — И мы должны уважать его выбор. — Мы могли обойтись без этого. — А он — нет. Лоргон замолчал. Он смотрел на Зегеля, на его бледное лицо, на его сжатые кулаки, на его лоб, на котором уже начинал проступать второй крест — слабо, почти незаметно, но Айвен чувствовал, как он пульсирует, как мальчик борется за то, чтобы принять его силу, чтобы не сойти с ума от этой мощи. — Что же мы будем делать? — спросил Лоргон, не сводя глаз с беспокойного лица. — Будем ждать и молиться, — ответил Айвен, осторожно убрав волосы со лба Зегеля. Рана на левой части лба снова открылась и пару капель стекли вниз. — Это всё, что нам осталось делать.