like verstopping this weekend

Четверг, ужин пилотов.  Джорджу нравятся мероприятия, где можно было сидеть напротив Макса Ферстаппена и делать вид, что они едва знакомы. В этом был какой-то извращённый кайф, сродни бондиане. Вот он — агент 063 под прикрытием в стане врага. Его задача: не выдать себя, даже если враг имеет наглость выглядеть так, будто только что сошёл с обложки запрещённого глянца. Они договариваются заранее: никаких случайных касаний, многозначительных пауз, «химии в эфире», как выразился менеджер Джорджа, заставший их в боксах за крайне компрометирующим занятием. Макс заходит на три минуты раньше, чтобы, не дай бог, их не застукали входящими вместе. — О, — говорит Джордж, изображая крайнюю степень удивления при виде коллеги, одиноко сидящего за столом. Он кивает в приветствие другим работникам. — А я думал, здесь будет табличка «Осторожно, злая собака» или «Я добегу до забора за две секунды, а ты?» Макс выглядит неприлично хорошо без своей привычной ущербной синей униформы. Белая футболка соблазнительно обтягивает грудь и выгодно подчёркивает бицепсы. Джордж гордится своими талантами, стилем и тем, что наконец-то заставил того надеть нормальный образ. Сам он, в мерче команды, решил не запариваться. Ну, как не запариваться — всего лишь убил сорок минут на укладку, но это так, технические детали. Он и так знал, что его красоту сложно испортить. — Табличку пришлось снять, — Макс откидывается на спинку стула и старательно делает вид, что его до глубины души интересует огнетушитель и пожарный выход в углу, а не британец. Получается у него это крайне неубедительно. — Там вообще занятная история: собачка покусала стюарда, и её дисквалифицировали. И непонятно, то ли он намекает на что-то, то ли на кого-то. Ох уж этот гоночный фрик. Джордж показушно, даже как-то по-актёрски, снимает кепку и опускается на стул аккурат напротив Макса. Он старается изобразить эмоцию «Посадили меня, очевидно, с фриками. Стол для особо одарённых». Получается отлично — многолетняя практика общения с прессой не прошла даром. — Я вижу, ты пришел раньше всех, чтобы побыть в тишине и подумать о своем поведении, — Джордж подпирает щёку рукой, изображая крайнюю степень незаинтересованности. — А ты пришел на три минуты позже, чтобы я не успел соскучиться. Трогательно. — Я просто ждал снаружи, пока ты зайдешь. Давал тебе фору. Ты же без нее не можешь. — Мне не нужна фора, — хмыкает он лениво. — Я и так впереди. — Впереди по уровню деградации? — Наверное, и по нему тоже. Макс наконец перестаёт гипнотизировать огнетушитель и переводит взгляд на Джорджа. Он считывает каждый миллиметр также сосредоточенно, как смотрят на красные огни за секунды до старта. Джордж отвечает ему тем же — его взгляд, прищуренный, оценивающий, нагло гуляет по Максу и задерживается на ямочках на щеках. Воздух между ними так и искрит, готовый в любую секунду воспламениться. В зал заходит Валттери Боттас. Он осматривает полупустое помещение. Увидев Макса и Джорджа, сидящих друг напротив друга с видом двух ковбоев в салуне за секунду до стрельбы, Валттери слегка зависает. Его лицо не выражает ничего, но в глубине финских глаз мелькает древняя, как сама Суоми, мудрость. Он оценивает расстояние, траекторию возможного взрыва и, молча кивнув в знак приветствия, направляется в максимально удалённый конец стола. Туда, где, по его расчётам, ударная волна будет минимальной. — Смотри, даже Валттери от нас свалил куда подальше, — едва слышно комментирует Джордж, провожая того взглядом. — Он явно знает. — Что знает? — совершенно провокационно хлопает глазами Макс. — Знает, что от тебя лучше держаться минимум на длину тормозного пути. А ещё лучше — двух. — Валттери всегда всё знает. Он, по-моему, даже результаты гонок узнаёт раньше, чем они происходят. Просто молчит. — Как дзен-мастер. — Как финн. Зал постепенно наполнялся людьми. Макс, как всегда, собирает вокруг себя младшеньких — Олли, Габи и, почему-то, Оскара. Пиастри выглядит на удивление органичным в компании малышни и Ферстаппена. Джордж, наоборот, сидит рядом с более старшим поколением в лице Льюиса, Чеко и Нико. Хюлькенберг травит какую-то байку про Ле-Ман, и Хэмилтон смеётся, откинув голову.  Шарль, элегантный, как всегда, усаживается рядом с Пьером. Пьер, который сидит прямо напротив Эстебана, прожигает того взглядом, словно хочет начать французскую гражданскую революцию прямо здесь и сейчас. Леклер, заметив это, аккуратно пинает Гасли под столом, шипя ему на ухо: «Пьер, бога ради, не при всех. Ты же не хочешь, чтобы это попало в Drive to Survive?». Алекс, сидящий рядом, хихикает — он уже предвкушает, как будет пересказывать это всё Лили. Пилотов «Racing Bulls» Лиама и Арвида предусмотрительно рассаживают два работника, поэтому они выглядят немного поникшими, как два школьника, которых разлучили за болтовню. Ландо неожиданно оказывается в противоположном конце стола, рядом с Лэнсом и Исаком. Стролл что-то увлеченно рассказывает про гольф, а Норрис кивает с выражением «интересно, когда подадут хлеб». Кими, прибывшего последним, усаживают прямиком к Фернандо. Алонсо что-то воодушевлённо вещает, и по лицу Антонелли становится ясно, что весёлый вечер для него окончен. Здесь, на отшибе, образовывается их персональный уголок — для дилфов, малышариков и Карлоса Сайнса, который, кажется, прибился к ним вообще случайно. Почти картина «Тайная вечеря», с небольшой поправкой на то, что Иуда тут — каждый второй. Прямо-таки эталонная декорация для того, чтобы никто не заметил, как Макс медленно, под столом, скидывает левый лофер и вытягивает ногу. Джордж с энтузиазмом рассказывает что-то Льюису, когда внезапно чувствует, как нечто касается его щиколотки. Он слегка дёргает ногой, думая, что это случайность, но касание вновь повторяется. На этот раз целенаправленное движение вверх по голени. Голландское. Ферстаппен сидит с видом святого мученика, подперев щеку рукой, и задумчиво смотрит в потолок, пока его правая нога, лишенная ботинка, продолжает бесстыже проделывать фигуры высшего пилотажа по ноге Расселла. Макс нагло пользуется тем, что ужин — это не прямой эфир с камерой под столом, и всем вокруг на них пофиг. Джордж даже не знает, что его в данной ситуации смущает больше: то, что Макс ни черта не уважает уговор «максимально не палиться» и устраивает подстольные игрища на глазах у всего пелотона и руководства, сам факт качества пятки его бойфренда, или то, как его собственное тело предательски реагирует на это безобразие. Секретный агент 063 нервно кусает губу изнутри. Секретность катится к чертям. Он медленно, не меняясь в лице, вытаскивает телефон из кармана. Длинные пальцы порхают над экраном. Через секунду телефон Макса вибрирует. Джордж:  Макс, заебал. У тебя пятки как у бабки. Убери нахуй.  Мне будто наждачкой водят по коже. Макс читает и уголки его губ слегка ползут вверх. Джордж видит, как его пальцы быстро печатают ответ одной рукой. Вторая, для конспирации, держит меню. Профи. Макс: так я ж не виноват что у тебя кожа нежная как у принцессы мог бы мне массажик ножек сделать или пемзу одолжить Джордж: Иди нахер. Макс: это согласие на пемзу? Джордж:  Это согласие на то, чтобы ты убрал от меня свои копыта. Макс: а ты уверен что это я? может это льюис под столом? или оскар ищет лёд Джордж: Это явно ты, преступник. Макс: о нет я теперь вне юрисдикции преступник без лицензии( Джордж: Без лицензии у тебя только совесть. Макс: и штаны когда ты рядом вжжжж Джордж едва сдерживает смешок, который рвётся наружу. «Вжжжж». Господи, ему двадцать восемь, а чувство юмора как у двенадцатилетки. И как он в это влюбился? Джордж: Ты дебил. Макс: твой дебил 💙 Джордж поднимает на него взгляд, полный праведной злости. А этот негодник, пользуясь моментом, перемещает ногу так, чтобы касаться уже не пяткой, а сводом стопы — более мягко, почти ласково, ведя по щиколотке подушечками пальцев. Джордж на миг прикрывает глаза. Это было приятно. Преступно приятно. Особенно учитывая, что в метре от них Хэмилтон обсуждал что-то с Доменикали, а Перес, кажется, начал подозревать, что под столом происходит нечто гораздо более увлекательное, чем обсуждение работы. Подают основное блюдо, и наступает короткая передышка — нужно резать мясо, изображать интерес к гарниру, и ноги под столом наконец замирают. Джордж, чуть надавив, собственнически кладёт свою стопу на его, пригвоздив к полу. Телефон вибрирует. Макс: жалко ты не в шортиках(( Опять этот взялся за старое. Кому что, а вшивому баня. Только этот человек способен думать о голых коленках в разгар дипломатического ужина.  Джордж: Превентивные меры обороны.  Макс:  ну не дуйся 🥺 в следующий раз намажу пяточки маслом или ты предпочитаешь крем от шарлотты тилбери? Ого, он шарит в люксовой косметике. Видимо, уроки не прошли даром, и кто-то внимательно слушал его трёхчасовую лекцию о преимуществах разных брендов уходовой косметики. Правда, он думал, Макс тогда просто уснул с открытыми глазами. Расселл на мгновение подвисает, представляя Ферстаппена, разгуливающего с важным видом по отделам «Harrods» в поисках идеального увлажняющего средства. Картина одновременно пугает и завораживает. Джордж: Предпочитаю крема с PDRN. Макс на мгновение замирает, а потом что-то задумчиво ищет в своём телефоне. Внезапно его брови поднимаются в немом удивлении. Вид у него максимально обалдевший. Макс: я сперва подумал что пдрн звучит как порно но результаты поиска оказались ещё хуже крем со спермой лосося…? просто ахуеть мне типа нужно подрочить рыбе…? Расселл фыркает про себя. Да, вот лично тебе и нужно! Ферстаппен, лосось и романтическая обстановка у фьорда. Яркие свечи и нежная мелодия скрипки… Джордж: Представь, что ты на рыбалке, но с очень, ОЧЕНЬ конкретной целью. Уровень дебилизма как в вертикальных ИИ-сериалах, которые попадаются в рекламе, и ты никогда их не пролистываешь. Ноль нагрузки на мозг. Сто процентов внимания. Потрясающе Макс: 😳 прикольные у тебя фетиши  а странный потом я Джордж: Да. Макс:  а чем ты ещё лицо мажешь? расскажи подробнее мне теперь интересны все твои бьюти-рутины я серьёзно отношусь к твоим желаниям  если надо то я даже рыбе подрочу  Джордж: Ты будешь сидеть и смотреть лососю в глаза, представляя нас? Макс: ага а потом спрошу у него разрешения «уважаемый лосось могу ли я воспользоваться вашим биоматериалом чтобы мой британец был ещё красивее» если он махнёт хвостиком значит да В голове Джорджа рождается абсурдная картина: Макс в рыбацких сапогах, стоящий по колено в ледяной норвежской воде, дипломатично ведёт переговоры с рыбиной. И, что самое ужасное, он абсолютно серьёзен в своём намерении. Джордж готов провалиться сквозь землю, но больше всего на свете его пугает то, что он находит эту идиотскую преданность невероятно милой. Джордж: Придурок. Макс: нет реально как ты думаешь у них есть специальный бассейн для этого? или просто подходят к рыбе и говорят «сэр пройдёмте это для косметики» а рыба такая «о нет! только не снова!» Джордж: Я тебя умоляю, прекрати.  Я сейчас умру. Макс: а какой у них график? пятидневка? выходит рыба на пенсию по выслуге лет или как? «ветеран лососевого труда» медалька и почётная грамота Джордж душит в себе истерический хохот, который рвётся наружу. Плечи предательски трясутся. Джордж:  Ты просто кладезь ненормальности. Макс: ты меня вдохновляешь 🩵 Джордж: Ты невыносим.  Я записываю за тобой долг: одна мойка машины голым, одна пемза, и один допрос лосося с пристрастием. Макс: а по-моему ты просто хочешь увидеть меня с допросной лампой и рыбой джордж расселл и его тайные фантазии Джордж чувствует, как лёгкая краснота ползёт вверх по шее. Миссия «максимально не палиться» трещит по швам с громкостью салютов на финале сезона. Как ни глянь, а ситуация была придурошной. Вокруг них сидят самые важные люди Формулы-1: чемпионы, будущие легенды, обладатели миллионных контрактов. Шарль всё ещё уговаривает Пьера не кидаться едой в Эстебана. Кими выглядит измученно, слушая всё никак не заканчивающиеся рассказы Фернандо. Ландо и Алекс заговорщически переглядываются. Олли листает тикток, пока Габи рисует на салфетке послание для Нико. А под их столом идёт полномасштабная фут-фетиш диверсия и переписки сомнительного содержания. Цирк на выезде, ей-богу. Джордж:  Мелкий голландский вредитель.  У тебя нет манер. Макс:  продолжай про лосося не знаю но вот я уже вполне готов Джордж тихо фыркает. Ага, готов он. Весь из себя готовенький. Он бросает на Макса быстрый взгляд поверх салфетки, вкладывая в него всю надменность. Джордж: Готов к чему? К искусственному оплодотворению икры? Макс: к размножению в неволе и к тому чтобы ты перестал притворяться что злишься и признал что тебе нравится мой педикюр а-ля наждачка Джордж: У меня сейчас будет педикюр а-ля «каблук в пах», если ты не уберёшь ногу. Макс: каблук? на тебе же кроссовки максимум тупой удар носочком Джордж: Я найду способ. Макс: я верю в твою изобретательность 😍 Внезапно Ландо оборачивается и орёт через весь стол: — Эй, вы там живые? Может, хватит уже обсуждать свои стратегии? Выглядит так, будто вы брачный договор составляете! Или завещание! Макс, не меняясь в лице, отзывается мгновенно, как будто только и ждал этого вопроса: — Мы обсуждаем деградацию задних шин. Очень увлекательно! Карлос, сидящий рядом, удивлённо моргает. Они последние две минуты вслух вообще ничего не говорили. Сайнс готов поклясться, что парни просто сидели и смотрели в свои телефоны с каменными лицами. — У каждого своя деградация, — добавляет светским тоном Джордж, одновременно под столом цепляя ногу Макса своей и теперь они едва ли не играют в мушкетёров: щиколотка к щиколотке, колено упирается в голень, Макс чуть не заезжает пяткой по чувствительному месту под столом, Джордж дёргается, и стул предательски скрипит. — Всё в порядке? — невинно спрашивает Олли, сидящий рядом с Максом. В его глазах — святая наивность новичка, ещё не посвящённого в тайные ордена пелотона. — Да, — чуть сдавленно отвечает Джордж, — просто стул неровный какой-то. — Ага, — поддакивает Макс, делая глоток воды. — Брак. Мы обязательно напишем жалобу. Берман кивает, ничего не заподозрив. Благослови Господь эту чистую непорочную душу. Мальчик вырос на  симрейсинге и, видимо, искренне верит, что старшие товарищи по пелотону — серьёзные взрослые люди. Ферстаппен внезапно роняет салфетку. Случайно, честное слово. Она просто выскальзывает из его пальцев аккурат под стол. Абсолютно гравитационная, не зависящая от человека ситуация. Расселл замирает, глядя на него с предупреждением во взгляде. «Не смей», — кричат его огромные голубые глаза. — Сейчас подниму, — непринуждённо говорит Макс и наклоняется под стол. Джордж перестаёт дышать. Он чувствует, как горячая ладонь ложится на его бедро. Быстро, уверенно, на грани приличия — Макс скользит ладонью вверх, почти до паха, задерживаясь на долю секунды, превращая случайность в намерение. И тут же быстро выныривает обратно, с салфеткой в руке. Джордж заливается краской от воротника майки до корней волос. Капилляры на его лице хоть и устроили корпоратив, но лицо он всё же удержал. Выражение осталось прежним — «мне просто душно, не обращайте внимания, возможно, это микроинсульт». Это было грубо. Это было ниже пояса в прямом и в переносном смысле. Джордж:  Ты сейчас чуть не довёл ситуацию до греха.  Что, если бы Олли заглянул под стол? Или Карлос? Он сидит ближе всех! Макс:  тут всем похер олли неопытный а карлос сам был в такой ситуации примерно типа миллион раз поверь мне Джордж:  Это не смешно. Макс: это очень угарно ты покраснел как арбузный ред булл Джордж:  Это гнев. Макс:  я верю гневный арбузик Джордж: Ненавижу тебя. Макс: нет ты обожаешь меня прямо сейчас ты думаешь «боже мой макс такой горячий и смелый» и немного «зачем я с ним связался» но в основном первое Джордж: Я думаю «как мне скрыть труп» и «подойдёт ли багажник Мерседеса». Макс: не подойдёт я проверял кстати о багажниках  хочешь посмотреть мой? Джордж: Твои подкаты отвратительны. Макс: работают же Джордж: Нет. Макс: соврёшь — не покраснеешь ой подожди ты уже Может, он действительно прав. Где-то на процент. Или два. Его недо-подкаты работают. Да так, что Джорджу хочется утащить этого невыносимого человека куда-нибудь подальше от свидетелей. Он почти ненавидит то, как легко и непринуждённо Макс обходит все его защитные редуты дурацкими шутками.  Макс: положи свою ногу обратно на мою мне холодно и одиноко Джордж молча под столом переплетает их ноги ещё крепче. Они возвращаются к еде, но игра не прекращается: теперь они обменивались взглядами. Взор Макса — это практически непристойное предложение, завуалированное под показушный пофигизм. «Я хочу тебя взять прямо на этом столе, и мне плевать, что здесь сидит всё руководство». Так уметь раздевать одним лишь намерением — это настоящий талант. Джордж отвечает ему взглядом, в который вкладывает всё: «Я тебя убью, когда мы останемся одни», «Ты переходишь все границы» и совсем немножко «Господи, как же я тебя хочу». Всё одновременно. Это сложный взгляд. Требует актёрского мастерства уровня оскаровских номинантов. Это флирт на грани: ни одного жеста, заметного посторонним, лишь пальцы, случайно соприкоснувшиеся, когда Макс передавал солонку, и лёгкая задержка дыхания. К десерту Ландо не выдерживает и уже подходит к ним лично, встав между столами, как рефери. — Ребята, вы реально сегодня странные. Сидите тут вдвоём, как два суперзлодея в ожидании утконоса. Очень уныло. Айда к нам, сыграем в карты после ужина. — Пас, — хором отвечают Макс и Джордж и переглядываются. Норрис подозрительно сужает глаза. Его взгляд мечется между их невозмутимыми лицами. — У вас там что, общий мозг на двоих? Или вы чипированы, как покемоны? — Просто совпадение, — говорит Джордж, под столом крепче сжимая ногу Макса своей. — Нам и тут хорошо. — Нам тут заебись, — подтверждает Макс с каменным лицом. — Тут ближе к пожарному выходу. — Ну-ну, — явно неубеждённый их игрой, протягивает Ландо, пятясь к своему концу стола. — Стратеги, блин. Смотрите, перестратегируете, и я вас спалю. Сами знаете где и как. Как только он отходит на достаточное расстояние, Макс наклоняется над столом, делая вид, что тянется за перечницей. — Выходим по одному, — едва слышно шепчет он. — Через пять минут. Встречаемся в коридоре у туалетов. Я знаю, где там кладовка. — Ты издеваешься? — шепчет он в ответ, не разжимая губ. — Здесь? Сейчас? — Там темно и никто не ищет. Я проверил. — Ты проверил? Когда? — Провел рекогносцировку на местности, когда зашёл на три минуты раньше. Я был продуктивен. — Ты планировал это с самого начала? — Джордж изумлённо качает головой. Хотя с Макса станется. — То есть конспирация, «максимально не палиться», уговор... и всё ради того, чтобы затащить меня в кладовку? — Ну, вдруг было бы скучно. — Скучно не было ни секунды, ты, голландский террорист. — Вот и славно, — улыбается он. Через четыре минуты и тридцать секунд Ферстаппен поднимается, сославшись на звонок менеджера. Его лицо выражало вселенскую скуку и лёгкое раздражение. Он даже зевнул для убедительности. Ещё через минуту Расселл также извинился, пробормотав что-то про «освежиться» покидает зал, оставляя недоеденный десерт. Его походка была образцом невозмутимости, но пальцы, сжимавшие телефон, чуть подрагивали. Агент 063 позорно проваливает своё последнее задание — оставаться равнодушным. Впрочем, плевать. Провал ещё никогда не был таким горячим. Боттас проводит их обоих взглядом и едва заметно улыбается в усы. «Молодёжь», — кажется, говорит всё его лицо. — «Думают, что изобрели конспирацию». Он отхлебывает пива и обменивается понимающим взглядом с Хэмилтоном, который тоже проследил за этой немой сценой. Льюис лишь качает головой с отеческой улыбкой.

***

Пятница, вторая практика. На быстром круге Джордж, разогревая резину, внезапно виляет прямо перед носом у Red Bull. Это было движение в пределах правил, но максимально наглое — эдакий реверанс вчерашнему вечеру и его синякам. Пол в кладовке был, мягко говоря, не предназначен для страстных падений. Джордж до сих пор чувствовал лёгкое нытьё в левой лопатке — кажется, они умудрились опрокинуть стеллаж с чистящими средствами, и теперь его спина помнила каждую банку. — Какого хера! — рявкает Макс, наблюдая за манёвром Джорджа. Его голос в эфире звенит возмущением в глубине которого прячется узнавание: «Ах ты, мелкий провокатор. Ты же это специально!» Джордж расплывается в улыбке, которую, конечно, никто не видит под шлемом. — Осторожно, Макс, — раздаётся голос Ламбьязе по радио. — Расселл немного не рассчитал траекторию. Кажется, он хочет внимания. — Ага, — хрипло отвечает Макс. — Видел. Я оценил. «Кажется, он хочет внимания. Если бы вы только знали, какого именно внимания он хочет», — думает Макс.  Машины выныривают из связки поворотов и несутся к прямой. Макс, поравнявшись с Джорджем, сделал то, чего не делал уже давно на трассе — по крайней мере, так открыто. Он убирает левую руку с руля и складывает пальцы в недвусмысленном жесте. Средний палец — высокая оценка утреннему кофе и ночным приключениям. После сессии, в паддоке, Джордж ловит Макса у моторхоума. Тот стоит с бутылкой воды, всё ещё мокрый после заезда, и волосы у него торчат в разные стороны. Джордж на мгновение залипает на эту картину — «Господи, и я сплю с этим чудовищем» — но быстро возвращает себе боевой настрой. — Фак тебе, Ферстаппен! — возмущается он. — «Козу» он мне показал... На глазах у всей прямой! Там были зрители! Дети! — Прости, я думал, у нас сегодня день идиотских жестов, — пожимает плечами он, делая глоток воды. — Ты первый начал с того, что подрезал меня. Я просто ответил взаимностью. — Я проверял, не заскучал ли ты там сзади. А ты оказывается вон какой шебутной. Уже и пальцы в ход пускаешь. Что дальше, бампер? — Дальше я пущу в ход тебя. — Обещания, обещания... — пропевает Джордж, проходя мимо и почти касаясь плечом его плеча. — Ты на треке так же медленно думаешь, как за столом, когда я просил убрать ногу? Макс прищуривается. Ох, вот сейчас он задел его за живое. Профессиональную гордость гонщика тронули. — Моя нога, кстати, была самым быстрым объектом на том ужине, — парирует Ферстаппен, абсолютно не смущаясь. — Если бы у неё был номер шасси, она бы взяла поул. — Максимум поул по уровню наглости, — фыркает Расселл. — А вчера ты на мою наглость не жаловался. Кажется, даже наоборот. Какие-то звуки были... из кладовки... очень недвусмысленные. Джордж замирает и его лицо предательски теплеет. Он медленно оборачивается через плечо, вложив в этот поворот головы всю королевскую надменность, на какую способен парень из Кингс-Линна. — Во-первых, кладовка была звуконепроницаемой. Мы проверили. — Мы проверили отсутствие людей, а не звукоизоляцию. Я что-то явно слышал. — Это гудели трубы отопления. — Трубы отопления не шепчут «ещё, ах, Макс, пожалуйста, ещё, ах», — мастерски отыгрывает Макс. — Всё, разговор окончен. Ты отвратителен. Я ухожу. Подальше от тебя, твоих пальцев и твоих акустических исследований кладовок, — закатывает глаза Джордж. — У тебя талант позориться на публике, ты же в курсе? — У меня талант доводить тебя до румянца. И знаешь, что? — Макс догоняет его в два шага и понижает голос до шёпота. — Я буду делать это снова и снова. На каждом Гран-при. Пока ты не признаешь, что тебе нравится. — Мне не нравится. Я просто терплю тебя по старой дружбе. — Ага, терпишь. С такими-то звуками из кладовки. — Я тебя ударю. — Только не по шлему, у меня квалификация завтра. Ударь куда-нибудь... помягче. — Иди уже к своим инженерам, — стонет Джордж. — И передай своей левой руке, что завтра я покажу ей кое-что ещё. — Что, средний палец в ответ? Как оригинально. — Нет. Поул-позишн. Джордж уходит, чувствуя, как прожигает спину чужой взгляд. Где-то в районе лопатки, что болит после вчерашнего. И, кажется, Макс улыбается. Вот ведь террорист. 

***

Суббота, квалификация. Первые два сектора по-королевски фиолетовые. Болид летит, и Макс чувствует его каждой клеткой тела. Сцепление идеальное, баланс — то, что нужно. Гонщик ныряет в десятый поворот, финальная связка. Ещё чуть-чуть... Макс слишком агрессивно атакует поребрик на выходе, и задняя часть RB22 мотается. Он пытается поймать машину контрсмещением, но инерция безжалостна. Болид разворачивает на гравий и со всего маху впечатывает в барьер. — Блять! — раздаётся возмущённый голос по радио. Тут же поднимаются жёлтые флаги. Все, кто был на быстром круге, должны были немедленно сбросить газ. А это последняя минута третьего сегмента. Джордж в этот момент как раз проходит восьмой поворот на своём решающем круге. Он видит, как впереди облако пыли, мелькает сине-красный болид, вращающийся на гравии, — и его сердце пропускает удар. В голове мгновенно проносится: «Макс. Это Макс. Господи, только бы он...»   Радио в ухе разражается голосом гоночного инженера: «Жёлтый флаг в десятом повороте, сбрасывай газ, сбрасывай!» Джордж машинально выполняет команду, но мысли его не в кокпите. «Он в порядке. Дыши, идиот. Дыши и сбрасывай газ. Ты ему не поможешь, если разобьёшься следом». Пальцы на руле дрожат. Он пытается вернуть дыхание, выровнять пульс, но перед глазами стоит картина: обломки, барьер, неподвижный шлем... «Он же Макс, — шипит он себе под нос, — он неубиваемый». Но холодный липкий страх всё равно скручивает внутренности в узел. Это не имеет ничего общего с профессиональным волнением гонщика. Это другое, что-то более личное — «пожалуйста, пусть с ним всё будет в порядке, я только вчера слышал его идиотские шутки про лосося, он не может разбиться после такого». Он заканчивает круг, но уже не в полную силу — жёлтые флаги не дают атаковать. Однако время, показанное ранее, оказывается достаточно быстрым. — Поул-позишн, Джордж! Поул! — орёт в радио Маркус, его инженер. Мерседес взрывается радостными криками в радиоэфире, но Джордж не слышит их по-настоящему. Когда он паркуется на первом месте, ещё не зная точно, что случилось, команда орёт ему о победе в квалификации, но его собственный голос, когда он нажимает кнопку радио, звучит глухо: — Парни, спасибо... Ферстаппен в порядке? Кто-нибудь знает? — Да, вылез сам. Он в порядке. Воздух будто вернулся в лёгкие. Сердце, которое, кажется, остановилось где-то в восьмом повороте, снова забилось. Однако тут было рано радоваться, ведь его поул был под сомнением. Он, конечно, сбросил скорость, но достаточно ли сильно? Но Джорджа неожиданно оправдывают — сброс газа в последнем секторе — ювелирная работа. Да и он не дурак, умеет отличать одиночные желтые от двойных. Но это было дико рискованно. Позже, в закрытом парке, когда суета улеглась, они сталкиваются. Макс стоит, прислонившись к стене, всё ещё в комбинезоне, с мелкими следами гравия на плечах. Вид у него был уставший, но живой — самый прекрасный вид на свете. — Поздравляю, — искренне говорит Макс. — Это из-за жёлтых флагов, — тихо отвечает Джордж, подходя ближе. Он всё ещё пытается вернуть себе тот самый ликующий восторг, который полагается испытывать обладателю поула. Но внутри, по ощущениям, лишь ватная тишина и эхо недавнего страха. — Ты разбился, и я просто... — А ты просто ехал быстрее всех в тот момент. Жёлтые флаги или нет — ты был быстр. Забери этот поул, ты его заслужил. И я рад, что мой разбитый болид хоть на что-то пригодился. Хороший буст для твоей карьеры — обставить Ферстаппена, пока он сидит в барьере и орёт по радио. — Ты специально разбился, чтобы я выиграл квалификацию? Тронут до глубины души. — О, конечно. Мой план с самого начала был таков: разбить машину, чтобы подарить тебе поул. Это называется «романтика на треке». — У тебя извращённое понятие о романтике. — Зато рабочее. Джордж закатывает глаза, но улыбку скрыть не может. — Ладно, Ферстаппен. Раз ты так любезно пожертвовал своим шасси ради моего поула, я, так и быть, не буду напоминать тебе об этом до конца уик-энда. — О, нет, напоминай. Почаще. Мне нравится, когда ты злорадствуешь. Джордж наклоняется ближе, делая вид, что поправляет молнию на комбинезоне Макса. Его пальцы чуть заметно дрожат, и он надеется, что Макс не заметит. Но Макс, конечно, замечает всё. — А ты сам как? — спрашивает он тихо. — Злой, — отвечает Макс, но его голос смягчается. — Немного болят колени, но жить буду. Завтра отыграюсь. — Я в этом не сомневаюсь. — Спорим, что завтра мы будем бороться за первое место? — Мечтай. — Обязательно. Каждую ночь. — Слушай, если каждая твоя мечта заканчивается барьером, может, тебе сменить жанр? Попробуй что-то спокойное. Например, вышивание крестиком. — Я пробовал. Слишком много острых предметов. Для окружающих опасно. — А для барьеров, значит, не опасно? — Барьеры сами виноваты, что стоят на моём пути. — Они всегда стоят на твоём пути. Это их работа. — Вот пусть и страдают, пока я выигрываю. — Хорош выигрыш, если ты смотришь на моё заднее антикрыло. — Я люблю смотреть на твоё антикрыло. Оно очень... аэродинамичное. — Ты сейчас флиртуешь с болидом? — Я флиртую со всем, что принадлежит тебе. Джордж невольно улыбается, и страх наконец отпускает его, растворяясь в этом нелепом диалоге. Вот так всегда с ним: секунду назад хотелось схватить его за плечи и не отпускать, проверяя, всё ли цело, а теперь уже хочется запустить в него кепкой. — Завтра я тебя уничтожу, — обещает он беззлобно. — Обожаю, когда ты строишь из себя злодея. Продолжай. — Я не строю. Я и есть злодей. У меня поул, помнишь? — Помню. И помню, кто будет стартовать сзади. Так что у тебя фора в круг, не потрать её впустую. — Не потрачу. И когда ты будешь прорываться через пелотон, вспоминай, что ты сам загнал себя в эту яму. Буквально. — Я буду вспоминать кое-что другое, — Макс понижает голос до едва слышного шёпота. — Конспиратор года, агент 063. Джордж резко выпрямляется, нахлобучивает кепку на голову и делает шаг назад — в зону приличных и безопасных расстояний. — До завтра, Ферстаппен. Постарайся не собрать ещё один барьер. У меня нет желания снова выигрывать из-за твоих ошибок. — Не дождёшься, Расселл. Завтра я буду у тебя на хвосте. В прямом и в переносном смысле. — В переносном ты у меня уже был. Хватит. — Никогда не хватит, — улыбается Макс. И Джордж уходит — с поулом в кармане и с одним-единственным желанием: чтобы завтрашняя гонка закончилась хорошо. Для них обоих.

***

Воскресенье, основная гонка. Старт с первого места — это всегда особенное чувство. Ты стоишь на асфальте, который ещё секунду назад был ничьим, а теперь принадлежит только тебе. В зеркалах — двадцать один болид, каждый готов разорвать тебя на молекулы, но в этот момент ты — король. Джордж знает, что позади него на пятом месте стоит «Red Bull» с новым шасси и жаждой мести. И это придавало старту какой-то извращённый азарт. Ну давай, Макс. Покажи, на что ты способен. Расселл срывается с места идеально. Первый поворот пройден чисто, второй — без борьбы. W17 летит, рассекая воздух, и на мгновение Джордж позволяет себе поверить, что сегодня будет легко. Наивный британский мальчик.  К первой трети дистанции зеркала заднего вида начали показывать знакомый сине-красный силуэт. Макс расправился с Кими, прошёл Льюиса и теперь висит на хвосте у Джорджа. — Ферстаппен позади, четыре секунды, — сообщает Маркус. — Вижу, — коротко ответил Джордж. — Пусть подождёт. — Он не очень-то ждёт. Он приближается. «Конечно, приближается. Ферстаппен никогда не ждёт. Он даже на ужин приходит на три минуты раньше, помним-помним. И в кладовку приходит раньше, и... Господи, сосредоточься на трассе, а не на кладовке, идиот». — Он очень агрессивен. — Держи темп, — отвечает инженер. — У тебя всё под контролем. «Вот именно, — думает Джордж, — под контролем. Кроме моего пульса, который зашкаливает каждый раз, когда я вижу в зеркалах этот синий носовой обтекатель. И кроме моих мыслей, которые постоянно соскальзывают с гоночной траектории куда-то в район его ямочек на щеках». Макс атакует на торможении в третьем повороте, но Джордж захлопывает калитку. «Извини, дорогой, сегодня без скидок». В четвёртом повороте Макс пытается зайти снаружи, но сцепления не хватает, и он отступает.  После пит-стопа картина слегка меняется. Джордж уезжает почти на двенадцать секунд после сомнительной стратегии у Макса. Но постепенно отрыв сокращается, «Red Bull» упорно догоняет.  Резина держится, но Джордж чувствует, как падает темп, потому что W17 пожирает шины быстрее, чем хотелось бы. Макс, наоборот, кажется, только разогревается. Его RB22 словно приклеен к трассе, и с каждым кругом он всё ближе. — Береги резину, — предупреждает Маркус. — Я берегу! — огрызается Джордж. — Но он висит у меня на диффузоре! Буквально! «Буквально висит на диффузоре. Как висел надо мной в кладовке, пока я пытался отдышаться. Та же энергия, честное слово». — Три круга до финиша. Отрыв — четыре секунды. — Понял. — Два круга. Три секунды. Джордж не отвечает. Он просто делает то, что умеет лучше всего: пилотирует. На последнем круге Макс едва ли не догоняет его, отрыв — меньше двух секунд. Если бы было больше кругов, или не запоротая стратегия команды, тот вполне бы мог догнать. Но клетчатый флаг взмывает в воздух, и это — конец. Джордж Расселл выигрывает Гран-при Австрии. Его вторая победа в сезоне. Он кричит в радио, и на этот раз его радость чистая, без примеси страха. В боксах Mercedes гремело. В боксах Red Bull хлопали — P2 после разбитого в квалификации болида? После череды неудач в этом сезоне? Это было чудо, сравнимое с превращением воды в энергетик. Перед подиумом они сталкиваются в коридоре. Вокруг никого — только они двое: мокрые, уставшие до дрожи в коленях и неприлично счастливые. — Я же говорил, — выдыхает Джордж. — Ты будешь смотреть на моё заднее антикрыло. — Я смотрел. И знаешь что? Мне понравилось. Оно действительно очень аэродинамичное. — Ты опять флиртуешь с моей машиной. — Я последователен в своих интересах, — ухмыляется он. — Идём, нас ждут. Принцесса и её верный рыцарь. — Ты — верный рыцарь? После того, что ты вытворял в третьем повороте? — А что я вытворял? Я просто проверял твою оборону. Ты справился и я горжусь тобой, — он понижает голос и добавляет почти шёпотом: — Правда горжусь. И от этого тихого, искреннего «правда горжусь» у Джорджа внутри разливается тепло.

***

Джордж, счастливый и уставший, входит в номер отеля. Кубок победителя приятно оттягивает руку. Он мечтает о душе и о том, чтобы потом поиздеваться над Максом. У него был целый список заготовленных ехидных фраз: от «Как там тебе вид сзади?» до «Кажется, кто-то говорил про первое место?». Он прям предвкушает этот разговор, репетируя в голове особенно удачные интонации.  Он открывает дверь своим ключом-картой и замирает. В номере горит приглушённый свет и на огромной кровати лежит Макс. Он смотрит видео на своём iPad, и по комнате разносится звук радиоэфира во время гонки. «Жёлтый флаг на 10-м повороте, держись левее», — говорит ДжиПи в записи. «Это значит, что можно жать на полную, проезжая справа мимо машины, да?» — раздаётся голос Макса, полный ехидства. Это не транслировали в основном эфире, но заботливо слили в сеть. — «Говорю в шутку, конечно». Джордж бледнеет. — Это что такое!? Ты надо мной угарал в эфире? — злостно шипит он, ставя кубок на комод. Его рука сама собой тянется к махровому гостиничному тапку, лежащему на полу. — Ой, а ты что-то рано! — Макс улыбается своей невинной улыбкой с ямочками на щеках, от которой у Джорджа обычно таяло сердце. Но не сейчас. — Я же сказал, что в шутку!  — Шутник ёбаный! — Джордж замахивается тапком, словно ракеткой на Уимблдоне.  — Ауч! — Макс едва успевает прикрыться подушкой от первого удара тапком. — Это была комедийная разрядка! — Я тебе сейчас устрою такую комедийную разрядку! — Джордж прыгает на кровать, нанося удары тапком по всему, до чего мог дотянуться: по подушке, по плечу Макса, по его смеющейся физиономии. Макс, хохоча в голос, пытался перехватить его руки, но у Джорджа была ярость человека, которого на глазах у всей FIA выставили дурачком. — Признавайся, это была месть за пятку?! — кричит Джордж, оседлав Макса и прижав его подушкой. Тапок угрожающе навис над носом чемпиона. — И за пятку, и за подрез... — прохрипел Макс, сверкая глазами из-под подушки. — Но в основном просто потому что это смешно!  — Смешно ему было! Я там, видите ли, борюсь за жизнь на трассе, а он в эфире стендап концерт устраивает! — Ну кто-то же должен был разрядить обстановку! Ты был такой напряжённый! — Я был сосредоточен! — Ты был прекрасен, — выдыхает Макс, и это настолько неожиданно, что Джордж на секунду замирает. — Самый прекрасный гонщик на свете. Я смотрел на твоё заднее антикрыло и думал: «Боже, как мне повезло». Его рука с тапком замирает. — Ты невыносим, Ферстаппен. — Я знаю, — едва ли не мурлыкает он, отбирая у него тапок и откидывая его в сторону, подальше от греха. — Поэтому ты меня и любишь. — Спорное утверждение. — Бесспорное.  — Я тебя просто терплю. Из милосердия. Как брошенного котёнка. Или как лосося на пенсии. — Сравнил с ветераном лососевого труда? — улыбается Макс. — Значит, всё-таки любишь. Это высшая степень нежности по твоей шкале. Я теперь в одной категории с многопочтенной рыбой. Джордж вздыхает, ослабляя хватку. Он всё ещё сидит сверху, и это положение его, в общем-то, устраивает. — Я реально тобой восхищаюсь, — тихо говорит Макс. Его пальцы рассеянно гладят Джорджа по бедру, и от этого простого жеста внутри разливается тепло. — Кто бы там что не говорил по поводу «заслуженно-незаслуженно». Ты наконец-то дал им понять, что с тобой так просто не будет. Настоящий злодей-британец. С поулом, с победой и с тапком против безоружного. — Я знаю, — Джордж довольно улыбается и прикрывает глаза, слыша похвалу от любимого человека. — Но особенно приятно слышать это от тебя. — Ну ты только не привыкай. Завтра я снова буду невыносимым. — Завтра? Ты и сегодня невыносим: влез в мой номер, смотрел сомнительные видео, ты... — Твой номер? Это теперь наш номер. Я заселился сюда сразу после гонки. У меня был ключ. Всё официально. — Ты украл ключ у администратора? — Я его временно одолжил. Очень вежливо. Сказал «пожалуйста» и всё такое. Я умею быть джентльменом, когда нужно. — Дурак. — О, ну прости, что хотел сделать сюрприз своему парню после его долгожданной второй победы в сезоне. Какой я ужасный человек. Просто чудовище. Монстр. Демон эгоизма. — Ты просто хотел надо мной поржать. — Это многослойный сюрприз. Там много чего планировалось. Джордж вздыхает, но уголки его губ выдают его настоящие мысли, как на духу. Предатели. Макс тянется к прикроватной тумбочке и достаёт оттуда маленькую коробочку, перевязанную ленточкой. — Это ещё что? — настораживается Джордж. Зная Макса, там может быть что угодно: от записки «смотри под кровать», где лежала бы ещё одна коробочка, и так до бесконечности, до живой свинки. Хрюшка — вполне в духе Ферстаппена. — Подарок на новоселье. Ну, в моём сердце. — Ты сейчас серьёзно? — Джордж изгибает бровь, но руки уже тянутся к коробочке, предательски выдавая его любопытство.  — Открой. Британец осторожно развязывает ленту. В коробочке лежит тюбик с кремом. Он прищуривается, читая этикетку, и его глаза расширяются. Джордж поднимает взгляд на Макса — тот сияет, как ребёнок, который только что подарил маме рисунок и ждёт, когда его повесят на холодильник. — Со спермой лосося, как ты и хотел. Это была достойная рыба. Возможно, даже будущий ветеран труда, —торжественно объявляет Макс. — Я погуглил и, оказывается, такое реально существует. Мне даже не пришлось дрочить рыбе! Хотя, если честно, я немного разочарован. Представь: наша линия косметики, слоган: «Для тех, кто хочет быть быстрым и гладким». В качестве рекламного лица Сайнс и его «Smooth Operator». Джордж фыркает. Он смотрит на тюбик, потом на Макса, потом снова на тюбик, откладывает коробочку в сторону и медленно, очень медленно вновь тянется за тапком. Макс замечает это движение и перехватывает его руку. Ох уж этот Макс. Нелепый, невозможный человек, который врезается в стены на скорости за триста, показывает ему средний палец на трассе, лезет под стол на официальных ужинах и покупает кремы с идиотским составами и смотрит на него так, будто он — единственное, что имеет значение в этой вселенной. — Я тебя ненавижу. — Ты повторяешься, моя радость. Британский язык богат, напрягись. Что-нибудь из Диккенса, например, «Ты — воплощение всех моих глубинных страданий и хрупких надежд». Или из Остин, «Мистер Ферстаппен, ваше непристойное поведение компрометирует нас обоих!». — Мистер Ферстаппен, — поднимает голову Джордж, — ваше поведение заставляет меня хотеть снова взять тапок. — Ого, Остин с угрозами. Мне нравится. Продолжай. — Идите к чёрту, мистер Ферстаппен. — С удовольствием, мистер Расселл. Особенно если вы меня проводите. Ох, и тяжело с этим британцем! Говорит «fuck you», и непонятно — то ли ненавидит, то ли хочет вые...  А может, и то, и другое.  Определённо — и то, и другое.