Русский мат

Воздух в паддоке Сочи пах озоном после недавней грозы и горелым асфальтом. Для Даниила Квята этот запах был привычнее домашнего. Он стоял, прислонившись к стене моторхоума Торо Россо, и бездумно ковырял носком ботинка мелкий гравий. В голове гудело. Очередной гоночный уик-энд, очередная порция вопросов от прессы, от которых хотелось забиться в кокпит и не вылезать. Почему «торпеда»? Почему не в Ред Булл? Почему, почему, почему… — Даня. Голос раздался откуда-то сбоку, негромкий, с характерной мягкой картавостью. Квят вздрогнул и повернул голову. Перед ним стоял Себастьян Феттель. Четырехкратный чемпион мира, звезда Ferrari, человек-легенда. Сейчас он выглядел немного непривычно: без комбинезона, в простой темной футболке и джинсах, а на лице застыло странное выражение – смесь решимости и какого-то мальчишеского смущения. — О, Себ! Привет, — Квят выпрямился, машинально поправляя свою бейсболку. — Какими судьбами в наших краях? Красный угол не там. Феттель улыбнулся краешком губ, но улыбка быстро погасла. Он нервно потер переносицу под очками. — Можно тебя на пару слов? В более тихом месте? Даниил пожал плечами, чувствуя, как внутри поднимается волна любопытства. Они редко пересекались вот так, один на один. Обычно – в очереди на взвешивание или в зеленой комнате перед подиумом. Феттель, при всем своем немецком дружелюбии, всегда был немного в своей собственной вселенной. Они отошли за моторхоумы, где гул генераторов становился тише, превращаясь в мерный белый шум. Феттель остановился, глубоко вздохнул, словно перед стартом гонки, и посмотрел Квяту прямо в глаза. — Мне нужен учитель, — выпалил он. Квят моргнул. — В смысле? Учитель чего? Ты четыре титула выиграл, тебе поздно брать уроки торможения перед поворотом, — усмехнулся он, пытаясь разрядить внезапно повисшую в воздухе странную напряженность. — Русского, — сказал Феттель. — Русского мата. На секунду Даниил потерял дар речи. Он уставился на предельно серьезное лицо немца и почувствовал, как щеки начинает предательски жечь. — Чего?! — выдохнул он. — Себ, ты… зачем тебе? Феттель скрестил руки на груди и посмотрел куда-то в сторону главной трибуны, где до сих пор кишели журналисты. — Ты видел их? — спросил он тоном, не предвещающим ничего хорошего. — Пресса. Особенно итальянская. Они не задают вопросы, они выкручивают руки. Каждая мелочь, каждый круг, каждое мое слово разбирают так, будто я лично виноват во всех грехах человечества. В этом году... — он запнулся, подбирая слова. — Соперничество с Льюисом, давление от Феррари, эти бесконечные намеки, что я «уже не тот (торт)». Меня это бесит. По-настоящему, глубоко внутри, бесит. — Так скажи им это. По-немецки или по-английски, ты умеешь, — пожал плечами Квят. — Не то, — Феттель покачал головой. — Когда я говорю «Я расстроен» или «Это неприемлемо», это звучит как официальное заявление. Слабо. А мне нужно что-то, что выплеснет пар. Что-то настолько же... весомое и бескомпромиссное, как хороший круг поребрика. Я слышал твои радиопереговоры. Тут Квят покраснел уже основательно. Слава о его экспрессивных комментариях на командном радио бежала далеко впереди него самого. — Ну, это другое, — пробормотал он. — Это эмоции. — Вот именно! — глаза Феттеля загорелись тем самым фанатичным огнем, который заставлял его инженеров сутками перебирать телеметрию. — Мне нужны эмоции. Мне нужна эта... эта русская сила. Слово, которое как выстрел. Я хочу сказать им что-то такое, чтобы они просто... отстали. Навсегда. Чтобы даже переводчик замялся. Научи меня, Даня. Даниил смотрел на него во все глаза. Это было настолько абсурдно и в то же время так по-феттелевски, что он не мог отказать. Четырехкратный чемпион мира, который коллекционирует старые мотоциклы и знает историю каждой трассы до мельчайших деталей, теперь решил коллекционировать русский мат. И просит его, «торпеду», стать его проводником в этот сомнительный мир. От этой мысли внутри разлилось странное, теплое чувство. Словно его, Квята, признали экспертом в чем-то, кроме умения запоздало тормозить. — Хорошо, — сказал он, чувствуя, как уголки губ сами ползут вверх. — Будет тебе туториал. Но это непростая наука, Себ. Тут нужен системный подход. И контекст. Так начались их тайные собрания. Они не могли открыто зависать вместе каждый вечер – Феррари и Торо Россо вращались на разных орбитах, и лишние вопросы прессы были никому не нужны. Поэтому уроки превратились в совместные поздние ужины. Чаще всего в номере Феттеля, потому что его апартаменты были больше и в них всегда был балкон с видом на ночной город. Этап в Спа, Монца, Сингапур – каждая гостиница становилась их классной комнатой. Первый урок прошел в Сочи, сразу после того разговора. Они сидели в гостиной номера Феттеля в отеле «Рэдиссон», и Квят чувствовал себя ужасно неловко. Перед ним на журнальном столике лежал лист бумаги, который он притащил из бизнес-центра. — Итак, — начал Квят тоном университетского профессора, пытаясь скрыть смущение. — Мат, Себ, это не просто слова. Это целая философская система. У нас даже цитата есть: «Мы не материмся, мы на нем разговариваем». Начнем с основ. Самый базовый корень. Основа всего. Он написал на листке три буквы: «Х», «У», «Й». — Вот это, — сказал он, постукивая ручкой по бумаге, — универсальный строительный материал. Из него можно построить всё что угодно. Но произносить это нужно правильно. Феттель, сидевший напротив в кресле и потягивавший безалкогольное пиво, подался вперед. Его голубые глаза смотрели с предельной концентрацией, словно он изучал новую схему торможения. — Хь. Правильно? — переспросил он. — Почти. Тут важен звук. «Х» – это не немецкое мягкое «х». Это русское, гортанное. Как будто ты хочешь прочистить горло, но делаешь это со злостью. Попробуй: «Х-х-х...» Феттель старательно выдохнул, издав сдавленный гортанный звук. — Почти, — кивнул Квят. — Теперь соединяем. «Хуй». — Хьюй? — с убийственным немецким акцентом, старательно вытягивая губы, повторил Феттель. Квята пробило на смех. Это звучало настолько невинно и вежливо, что теряло всякий ругательный смысл. — Нет, Себ, слушай. Это твердо. Как удар молотка. «Хуй». Коротко и яростно. Представь, что тебя подрезали в Les Combes на круге возвращения в боксы. Феттель нахмурился, представил. Внутри у него что-то щелкнуло. — Хуй, — сказал он, на этот раз гораздо тверже и резче. — Вот! Уже теплее. А теперь давай самое простое предложение. Когда ты хочешь послать кого-то очень далеко и надолго. «Иди на хуй». — Ид-ди на хуй, — старательно пророкотал Феттель, и его слова прозвучали как настоящая барабанная дробь. Даниил откинулся на спинку дивана. Смотреть на это было невероятно. Четырехкратный чемпион мира, икона стиля, с абсолютно серьезным видом отрабатывал произношение нецензурного ругательства. И у него, черт возьми, получалось. От его старательности, от этого смешного акцента, от того, как он хмурил брови, Квят чувствовал, как внутри что-то тает. — Неплохо. Но можно лучше. Смотри, у нас есть целая идиома. «Иди на хуй» – это классика. А есть более витиевато. «Пошёл ты на хуй». Чувствуешь разницу? «Иди» – это как приказ. А «Пошёл» – это констатация свершившегося факта. Ты уже в пути. Феттель зачарованно слушал. Его пиво было забыто. — Это... поэзия, — выдохнул он с неподдельным восхищением. — А как будет самое плохое? Самое-самое сильное? То, что говорят, когда уже совсем... Он не договорил, но Квят его понял. Он закусил губу, раздумывая. А потом написал на том же листе слово, от которого бумага, казалось, пошла волнами. — «Пиздец», — прочитал он. — Этим словом можно описать состояние всей гонки, если у тебя отказал мотор на последнем круге, когда ты лидировал. Или если ты увидел счёт за ремонт машины после аварии. Феттель придвинул лист к себе. Он взял ручку Квята, их пальцы случайно соприкоснулись, и по руке Даниила пробежал электрический разряд. Себастьян, казалось, ничего не заметил. Он был полностью поглощен новым знанием. Он начал выводить кириллицу. Медленно, старательно, как первоклассник. Его буквы были угловатыми, чужими, но в них чувствовалась сила. Он писал «пиздец» так, будто подписывал контракт с дьяволом. — Пиз-дец, — прошептал он, пробуя слово на вкус. — Звучит как название швейной машинки, которая шьет траурные платья. Квят фыркнул в кулак. Ну почему этот немец такой чертовски обаятельный? С каждым новым этапом уроки становились все более продвинутыми и... личными. Они перестали прятаться в номерах. Теперь это были ужины в маленьких, скрытых от посторонних глаз ресторанчиках, которые Квят знал по своим выступлениям в GP3. В Монце они ели пасту в траттории, где их никто не узнавал, потому что все местные были только и заняты обсуждением Феррари, а сам пилот Феррари сидел у них под носом и старательно выговаривал: «Ни хуя себе!». — Это выражение крайнего удивления, — пояснял Квят, наматывая спагетти на вилку. — Применимо, когда ты видишь время круга соперника на гиперсофте, а сам на ультрасофте проехал медленнее. — Ни ху-я се-бе, — по слогам повторял Феттель, и это звучало как признание в любви к пасте. Их языковой обмен не был односторонним. Феттель, смеясь, пытался научить Квята каким-то зубодробительным швабским словечкам, от которых у Дани уши сворачивались в трубочку. Они спорили о том, чей язык сложнее, и Даниил поймал себя на том, что уже не просто ждет этих встреч, а считает часы. Ему нравилось смотреть, как загораются глаза Феттеля, когда тот наконец понимал какую-то сложную лингвистическую конструкцию. Ему нравился его смех – искренний, заливистый, совсем мальчишеский. И ему ужасно, до дрожи в коленях нравился его акцент. Это был не просто акцент. Это была мелодия. Когда Себастьян говорил по-русски, он превращал грубые, рубленые фразы в какую-то странную, гортанную песню. Его «блядь» звучало как «бьлятть» с мягким, почти извиняющимся тоном. Его «заебал», это был урок для продвинутых, когда Квят рассказывал о бесконечных вопросах про Марка Уэббера, звучал как «за-э-баль», с вопросительной интонацией в конце. И от этого он становился еще более милым. Даниил таял, как мороженое на июльском солнце, и ничего не мог с этим поделать. Однажды вечером, кажется, в Будапеште, они сидели на балконе номера Феттеля. Вид на Дунай был потрясающим, а в воздухе пахло водой и летом. Урок был окончен. Себастьян в качестве домашнего задания учился использовать обсценную лексику для описания неодушевленных предметов. «Эта коробка передач – полная хуйня», - произнес он, и Квят удовлетворенно кивнул. Они замолчали. Тишина была уютной, наполненной невысказанными словами. — Даня, — тихо позвал Феттель. — А как по-русски... «я хочу тебя поцеловать»? Сердце Квята пропустило удар. Оно упало куда-то в район живота, а потом взлетело к самому горлу. Он резко повернул голову к Феттелю. Тот не смотрел на него. Он смотрел на огни города, и его профиль был четким и прекрасным на фоне темнеющего неба. — Зачем тебе? — хрипло спросил Даниил, голос предательски сорвался. — Это... это не мат. — Это важнее любого мата, — сказал Феттель и наконец повернулся. Его взгляд был прямым и открытым. — Я хочу это выучить. Скажи. Квят сглотнул. В висках стучало. — Я хочу тебя поцеловать, — произнес он по-русски, медленно, четко, глядя Себастьяну прямо в глаза. Каждое слово падало в тишину, как тяжелая капля. — Я ха-чу те-бя па-це-ло-вать, — по слогам, как всегда старательно, повторил Феттель. Его акцент был убийственным. Самым прекрасным акцентом в мире. «Ха-чу» – с глубоким придыханием. «Па-це-ло-вать» – с нежной «ц» и твердой «т» на конце. И Даниил Квят, пилот Формулы-1, известный своим железным характером и взрывным темпераментом, окончательно и бесповоротно растаял. — У тебя неплохо получается, — прошептал он, чувствуя, как к глазам подступает совершенно непрошеная влага. — Теперь практика. — Контекст? — в глазах Феттеля плясали смешинки, но голос был очень серьезным. — Контекст, — кивнул Квят. — Самый подходящий. Он потянулся вперед и, запустив руку в волосы Себастьяна на затылке, мягко притянул его к себе. Их губы встретились. Поцелуй был совсем не таким, как немецкие согласные – жестким и резким. Он был мягким, изучающим и пах мятной жвачкой Феттеля и красным вином, которое они пили за ужином. — Это было... «пиздато»? — прошептал Феттель через минуту, когда они оторвались друг от друга, и его дыхание согревало губы Квята. Даниил тихо рассмеялся, уткнувшись лбом в его плечо. — Идеально, Себ, — сказал он. — Просто идеально. Ты определенно мой лучший ученик. На следующее утро Себастьян Феттель во время пресс-конференции, когда его в десятый раз спросили, чувствует ли он давление со стороны Мерседеса, внезапно улыбнулся и громко, на весь зал, но смотря куда-то сквозь толпу журналистов, в камеру, которая транслировала картинку на весь мир, сказал: «Пошёл ты на хуй». Зал ахнул. Журналисты замерли. Переводчики судорожно зашелестели словарями. И только один русский гонщик из Торо Россо, сидевший на другом конце паддока перед своим телефоном, заливисто хохотал. Его туториал, похоже, прошел на «отлично». А на телефоне у него уже горело сообщение от Себа: «Я всё правильно сказал? Контекст был подходящий? Жду тебя в 8. Будем повторять пройденное. Есть еще пара фраз, которые я хочу выучить. ❤️»