Stacey's party
6 июля 2026 г., 22:41
Stacey's party
В Америке, в богатых анклавах Лос-Анджелеса — там, где за высокими заборами прячутся особняки с бассейнами и пальмами, — есть свои негласные законы. Пока родители-бизнесмены укатывают на выходные в Вайн-Ярд или сбрасывают миллионы в Лас-Вегасе, их драгоценные отпрыски превращают фамильные гнёзда в филиалы ада. Это не просто вечеринки — это ритуал посвящения, религия для тинейджеров, где главные боги — алкоголь, наркотики, громкий бас и абсолютная безнаказанность. Здесь не спрашивают, сколько тебе лет, — тут смотрят, сколько ты можешь выпить и насколько громко смеяться, когда всё идёт к чертям. Каждая такая ночь начинается с одного и того же: с маминого «будь умницей», с лёгкого поцелуя в щёку, с улыбки идеальной дочки на пороге и с обещания не прикасаться к коллекционному виски. А потом внедорожник исчезает за углом, дом делает первый свободный вдох — и вся благопристойность, которую годами лепили частные школы и благотворительные ужины, слетает к чертям собачьим. Соседи, конечно, всё слышат. Они всегда всё слышат: бас, визг тормозов, смех на газоне, чьи-то пьяные вопли у бассейна, звон разбитого стекла. Но в таких районах не принято вмешиваться сразу. Здесь сначала закрывают окна, потом опускают жалюзи, а потом говорят себе, что дети должны «немного повеселиться», потому что у каждого дома за высоким забором есть свои скелеты, свои камеры наблюдения и свои причины молчать. К полуночи вечеринка перестаёт быть вечеринкой и становится живым организмом. Она расползается по комнатам, забивается в ванные, вываливается на балконы, тонет в бассейне вместе с красными стаканчиками и чужими секретами. Она дышит дымом, дешёвыми духами и дорогим алкоголем. Она жрёт репутации, выплёвывает сплетни и требует ещё — громче, грязнее, безумнее. Утром от неё остаётся только липкий пол, пустые бутылки, чужая помада на зеркале и дрожащие видео в телефонах, которые все поклялись удалить. Но никто не удаляет по-настоящему, потому что в этих местах правда ничего не значит. Важно не то, что случилось, а как об этом расскажут: кто выглядел горячо, кто выглядел жалко, кто сбежал до приезда копов, кто попал в кадр. Кто сделал вид, что ничего не помнит, а кто сумел пройти по школьному коридору в понедельник так, будто весь этот маленький конец света был устроен специально для него. И если ты хоть что-то из себя представляешь в этом городе, ты будешь именно здесь. Или тебя просто не существует.***
Особняк Стейси стоял в самом конце тупиковой улицы, окружённый идеально подстриженными живыми изгородями и фонтаном, который обычно молчал, но сегодня должен был стать свидетелем вакханалии. Белый «Рейндж Ровер» родителей уже прогревал двигатель на подъездной дорожке. Стейси стояла на пороге, изображая примерную дочь: улыбка до ушей, кудри уложены, лёгкое платье от «Chanel» — всё как положено. Она махала рукой, пока отец, грузный мужчина в поло, неодобрительно косился на дом, а мать, накрашенная даже в десять утра, посылала воздушные поцелуи. — Мы вернёмся в воскресенье вечером! — крикнула мать сквозь приоткрытое окно. — Не забудь покормить кота! Стейси кивнула и изобразила обиду: — Мам, ну я же не маленькая! Как только «Рейндж» скрылся за поворотом, улыбка испарилась с её лица. Она шумно выдохнула с таким облегчением, словно держала дыхание весь день. Стейси щёлкнула замком входной двери, провела рукой по волосам, скидывая невидимую маску. Наконец-то. Дом был полностью в её власти. Трёхэтажный особняк с десятью спальнями, домашним кинотеатром, винный погреб, который она уже опустошила на треть, и бассейном с подогревом — идеальная площадка для самого грязного и размашистого события этого семестра. Стейси была той самой девушкой: капитан чирлидерш, дочь владельца сети отелей, обладательница самой завидной коллекции сумок «Louis Vuitton» и безупречной репутации перед родителями. Удивительно, как её ещё не спалили? Да просто потому, что Стейси была гениальной лгуньей. Она умела делать вид, что вечеринки — это скучные посиделки с соком и печеньем, а в реальности дом превращался в адскую кузницу. Но Стейси затевала всё это не ради шума и толпы. Ей нужно было, чтобы хоть на одну ночь этот безупречный особняк перестал быть витриной для родителей и стал её территорией. В остальные дни она была идеальной куклой, которую лепили чужие руки, — за неё выбирали всё, даже то, как ей дышать. А в такие часы всё летело к чертям, и каждый разбитый бокал, каждый крик в гостиной звучал для неё как тихая победа. И сегодняшняя ночь обещала стать легендарной.***
Первые гости появились под вечер, спустя семь часов. Сначала подтянулись «свои» — те, кто всегда приходят первыми, чтобы не упустить и капли алкоголя. Потом хлынула толпа: десятки машин с грохочущими сабвуферами парковались на газоне, на тротуаре, даже на соседской лужайке — плевать на соседей. Входная дверь захлопывалась и открывалась каждые десять секунд, впуская парней в бейсболках, задранных козырьком назад, девушек в коротких топах и джинсах с низкой посадкой да удивительно коротких юбках. Все кричали, обнимались, смеялись, кто-то уже тащил упаковки с пивом. Стейси стояла в прихожей, раздавая красные пластиковые стаканчики и целуя в щёку каждого знакомого. Музыка, которая играла на протяжении всего вечера, уже начала пульсировать в стенах, и через час весь первый этаж превратился в муравейник. Гостиная больше не была гостиной в том смысле, что её можно было узнать. Это был живой организм, дышащий в такт тяжёлому биту, который, казалось, вырывал звук прямо из груди. Яркие кожаные диваны, купленные матерью в дорогом салоне, были залиты пивом, на них сидели, лежали и стояли люди — чьи-то ноги болтались над подлокотниками, кто-то сидел на полу, привалившись к журнальному столику, заставленному пустыми бутылками. Стены дрожали от баса, зеркала в позолоченных рамах отражали месиво тел. В центре зала — там, где раньше стоял рояль, который Стейси приказала откатить в угол, — танцевали так плотно, что невозможно было разобрать, где чья рука. Пахло потом, дешёвыми духами, алкоголем, травкой и чем-то сладким — не то клубникой, не то ванилью из вейпа. Кто-то пробирался к бару, кто-то целовался в углу, прижимая партнёршу к стене, кто-то стоял на журнальном столике и кричал, размахивая бутылкой. Красные пластиковые стаканчики мелькали везде — их передавали из рук в руки, сбивали с локтей, ставили на пол, переворачивали. Глаза у многих были мутными, расширенными — кто-то уже под кайфом от таблеток, кто-то дымил косяк прямо в помещении, не парясь. Дым сигарет и травки смешивался в плотную пелену, которая поднималась к потолку и рассеивалась только у вентиляции. И почти у каждого в руке был телефон. Кто-то снимал сторис с подписью «У Стейси творится полный пиздец», кто-то вёл прямой эфир для тех, кого не позвали, кто-то просто держал камеру включённой, надеясь случайно поймать момент, который завтра разлетится по всей школе. — Не снимай меня, блять! — крикнул парень у лестницы, но через секунду сам полез в кадр, подняв красный стаканчик над головой. Девушка в серебристом топе, стоя на диване в ботинках, крутилась под музыку и визжала, пока её подруга снимала снизу, комментируя: — Мэдди завтра это удалит, но я сохраню. В углу кто-то уже спорил из-за видео, на котором Сатору нюхал прямо с экрана чужого телефона. Сатору смеялся и требовал отправить ему, потому что «ракурс охуенный», а его приятель, более трезвый и потому более напуганный, шипел: — Ты совсем конченый? Там твоё лицо видно. Стейси делала вид, что ей всё равно, но каждый раз, когда видела направленную камеру, у неё внутри неприятно дёргалось. Одно дело — легендарная вечеринка. Другое — легендарная вечеринка с доказательствами. — Снимайте бассейн, снимайте стаканчики, снимайте свои тупые лица, — сказала она одной из девчонок, проходя мимо. — Но, если кто-то выложит мой дом снаружи, я вас лично похороню. Девчонка засмеялась, решив, что это шутка, но Стейси не шутила. Напротив лестницы, у стены, стоял длинный стол, заставленный алкоголем: виски, водка, текила, ром, абсент, дешёвое пиво в ведёрках со льдом. Рядом с ним лежали лимоны, соль, энергетики для коктейлей. Парень в кожаной куртке, шатаясь, выливал себе виски прямо в горло, проливая половину на себя. Девушка с ярко-красными волосами сидела на этом же столе и целовалась с блондинкой, а их руки скользили друг по другу. Из туалета на первом этаже вышел парень — тощий, бледный, с мокрыми рукавами. Он вытирал рот ладонью — явно только что блевал, — но вместо того, чтобы остановиться, он запрокинул голову и расхохотался — дико, хрипло, — будто ему было весело от собственной слабости. Потом, шатаясь, направился обратно к столу за новой порцией, на ходу хлопая по плечу прохожего и крича: «Эй, чувак, тут так охуенно!» Ему никто не ответил, но это не имело значения.***
В маленькой гостевой ванной на втором этаже было душно и тесно. Кафельные стены цвета слоновой кости отражали тусклый свет лампочек над зеркалом, одна из которых моргала, будто тоже была под кайфом. Музыка сюда доносилась приглушённо — бас чувствовался только в вибрации пола, но не в звуке. Ванная пахла дорогим освежителем и чем-то сладким. Сукуна стоял, расставив ноги, опершись одной рукой о раковину, другой — сжимая волосы девчонки, которая стояла перед ним на коленях. Ей было, наверное, лет шестнадцать, может, семнадцать — десятиклассница, одна из тех, кто вечно таскается за старшими, надеясь, что их заметят. Он даже не запомнил её имени, да и не пытался. Она усердно работала ртом, но он чувствовал, что она делает это неумело, слишком осторожно, и это начало его раздражать. — Глубже, — бросил он лениво, даже не глядя на неё. Его взгляд был прикован к собственному отражению в зеркале — он поправил прядь волос, упавшую на лоб, и усмехнулся своим мыслям. Она попыталась взять глубже, но подавилась, закашлялась, слёзы выступили на глазах. Он почувствовал, как её зубы задели его член, и это было больно. — Блять, — выдохнул он, дёрнув её за волосы. — Зубы убери, дура. Или ты первый раз в жизни это делаешь? Она что-то промычала в ответ, но он не слушал. Он закрыл глаза, откинул голову назад и сосредоточился на ощущениях. В голове все плыло от алкоголя и травки — лёгкая эйфория смешивалась с физическим удовольствием, и он позволил себе на секунду расслабиться. Его пальцы сильнее сжали её волосы, направляя голову в нужном ритме. Она старалась, но было видно, что она на пределе: слёзы уже текли по щекам, смешиваясь со слюной, но она не смела остановиться. Наконец он почувствовал, как напряжение достигает пика. Он выдохнул хрипло, почти по-звериному, и кончил ей прямо в рот. Она закашлялась и попыталась отстраниться, но он держал её крепко, пока не закончил. Потом отпустил, и она откинулась назад, опершись руками о пол, вытирая рот тыльной стороной ладони. Смесь слёз и спермы размазалась по её щеке. Сукуна, не глядя на неё, застегнул джинсы, поправил футболку. Затем наклонился, хлопнул её по щеке — не сильно, скорее фамильярно, как хлопают собаку, которая выполнила команду, — и лениво бросил: — Хорошая девочка. Она подняла на него заплаканные глаза, её нижняя губа дрожала. Она хотела что-то сказать — может, «ты мудак» или «пожалуйста, не уходи», но вместо этого просто отвернулась к унитазу, чтобы сплюнуть. Сукуна уже потерял к ней интерес. Он включил воду, сполоснул руки, даже не вытирая их, и толкнул дверь ногой, распахивая её настежь. И тут же, как по команде, мимо Сукуны в ту же дверь влетел другой парень — здоровый, с красным лицом, с бутылкой пива в руке. Он не обратил внимания на девушку, толкнул её бедром, заставляя упасть набок, и, расстегнув ширинку, принялся справлять нужду прямо в унитаз, даже не закрыв дверь. Девушка, всё ещё сидя на полу, отползла в угол, но парень лишь хмыкнул и спросил: — Чё, ещё хочешь? Она встала и выбежала, громко хлопнув дверью ванной. Сукуна, не оборачиваясь, уже шёл по длинному и широкому коридору второго этажа. Он был расслаблен до невозможности: руки в карманах джинсов, голова слегка опущена, розовые волосы падают на глаза. Каждое движение — медленное, ленивое, как у кота, который знает, что весь дом — его территория. По пути ему кивали и здоровались: «Эй, Сукуна!», «Капитан!» Но он лишь слегка кивал в ответ, уголки губ дёргались в лёгкой насмешливой улыбке. Он выглядел так, будто весь мир — его игрушка. И это было не притворство: он был капитаном футбольной команды, красавчиком, которому всё сходило с рук. Его отец был адвокатом, мать — судьёй, так что любой скандал заминался на раз. Он спустился по лестнице в гостиную. Музыка уже выла на полную, он протиснулся между телами, подняв руки, чтобы не задеть чьи-то лица, и слегка покачивался в такт биту — не танцевал, а скорее плыл по течению. Его глаза скользили по толпе, но ни на ком не задерживались. Он подошёл к столу с алкоголем, хотел налить себе водки, но какая-то девушка — на вид из выпускного класса — вдруг оказалась перед ним. Она улыбнулась, положила себе на язык белую марку с рисунком и, схватив его за шею, прижалась к нему губами, передавая кислоту через поцелуй. Сукуна принял её без колебаний, даже не закрыл глаза, просто позволил языку скользнуть по её языку, забирая дозу. Сначала он почувствовал лёгкое головокружение, потом краски вокруг стали ярче, а звуки — глубже. Музыка перестала быть просто шумом — она обволокла его, стала осязаемой, билась в груди, в животе, в кончиках пальцев. Теперь он начал двигаться иначе: его плечи пошли в такт, бёдра качнулись, он вплелся в общий танец, улыбаясь шире. Его кидало от одной компании к другой: вот он смеётся с парнями из команды, хлопая их по спинам; вот он шепчет что-то на ухо рыжей девушке, и та краснеет; а вот он уже берёт чью-то бутылку и пьёт, не спрашивая, что внутри. Он заигрывал с каждой, кто попадался на пути, и все отвечали ему, потому что Сукуна Рёмен был центром этой вселенной.***
В дом вошла Хейли. Она была самой популярной девчонкой школы — идеальные блондинистые волосы, уложенные в небрежные волны, загорелая кожа, дорогая сумочка через плечо, короткое платье, которое сидело на ней как вторая кожа. С ней были две её верные подруги-шестёрки — в одинаковых топах и с одинаковыми надутыми губками. Хейли остановилась в прихожей, окинула взглядом гостиную, но Сукуны нигде не было. Она прищурилась. Тут к ней подбежала Стейси, радостно взвизгнув: — Хейли! Рада, что ты пришла! Я думала, ты опоздаешь! — Где Сукуна? — перебила Хейли, даже не взглянув на хозяйку. Стейси закатила глаза, но улыбнулась: — Понятия не имею, милая. Он где-то здесь, как обычно. Иди, выпей, расслабься! Хейли фыркнула и двинулась в сторону заднего двора, на ходу отмахиваясь от подруг: — Я сама.***
Задний двор особняка Стейси был не меньше футбольного поля. В центре сверкал огромный бассейн с подсветкой — вода переливалась синим и зелёным, а по поверхности плавали красные пластиковые стаканчики, смятые банки из-под энергетиков и чей-то слетевший парик. Вокруг бассейна на каменном покрытии валялись полотенца, подушки, окурки. У самой кромки воды стояли шезлонги, на которых кто-то уже спал лицом вниз, а кто-то сидел, свесив ноги в воду, и курил. В воде купались человек десять: они плескались, кричали, брызгались. Двое на надувном матрасе — парень и девушка — почти трахались прямо на глазах у всех, но никто не обращал внимания, ведь это было в порядке вещей. Кто-то нырнул с бортика, обрызгав стоящую рядом группу, те засмеялись и начали толкать его обратно. У самого дальнего бортика, у пальмы, лежал Алекс — старый друг Сукуны, длинноволосый парень в рваных шортах. Одна его рука безвольно свисала в воду, пальцы шевелились, играя с волнами, а второй он держал дымящийся косяк, который почти догорел. Его глаза были прикрыты, он улыбался, и вид у него был абсолютно отрешённый. Хейли подошла к нему, села на соседний шезлонг, выхватила косяк из его пальцев, затянулась так глубоко, что закашлялась, а потом выдохнула облако дыма прямо ему в лицо. — Где Сукуна? — спросила она, не глядя на Алекса. Алекс лениво приоткрыл один глаз и усмехнулся: — Отъебись, Хейли, я понятия не имею. Тебе-то какая разница? Хейли резко выдохнула и швырнула догоревший бычок в бассейн. — Если он думает, что я буду сидеть и ждать... — Так и не жди, — Алекс уже закрыл глаза. — Иди, развлекись с Сатору. Он вроде нюхает внизу. Хейли встала, не удостоив его ответом, и пошла обратно к дому. Но по пути она случайно взглянула на балкон второго этажа — там, под резными арками, кто-то стоял, опершись о перила, и курил. Сердце ёкнуло: «Может, Сукуна?» Но она не стала подниматься, решив сначала проверить гостиную.***
А на балконе второго этажа, выходящем прямо к бассейну, разворачивалась своя история. Там было тесно: человек десять на малюсенькой площади, все курили — кто сигареты, кто травку. Парень с бутылкой виски, уже наполовину пустой, стоял, облокотившись на перила, и что-то орал в ночь. Рядом с ним девчонка — видимо, пьяная до чёртиков — вдруг задрала свою футболку до шеи, продемонстрировав грудь, и закричала что-то невнятное, похожее на «Свобода!» или «К чёрту школу!». Парень, даже не моргнув, развернулся, притянул её к себе и завлек в поцелуй, не выпуская бутылки из руки. Через распашные двери балкона с резными деревянными арками, которые Стейси так любила, открывался вид на широкий коридор второго этажа. Напротив — балкон с перилами с видом на гостиную внизу. У перил сидел парень, спиной к стене, и курил, безразлично разглядывая толпу, будто был в отключке — глаза полузакрыты, дым выходил из его губ медленно. Рядом с ним две девушки танцевали, положив руки на перила, двигая бёдрами так, что их короткие юбки задирались. Кто-то лежал на полу, прямо на ковре, и курил косяк, не обращая внимания на проходящих. Двое парней сидели в кресле и нюхали дорожку кокаина с мобильного телефона, потом передавали друг другу трубочку. Из одной из спален за балконом доносились стоны — ритмичные, громкие, никого не стесняющиеся. Дверь была приоткрыта, и видно было, как подпрыгивает матрас. В этой же зоне на столике кто-то чертил линию порошка, а другой парень, с блестящими глазами, клал на язык таблетку «молли» и запивал водой. Все вокруг болтали, смеялись, не замечая внешнего мира.***
Сукуна, устав от шума, зашёл в комнату, которую он знал — одну из спален на втором этаже, где Стейси установила неоновые лампы. Стены светились кислотно-розовым и синим, а пол был усыпан подушками. Он сел на пол, прислонившись головой к кровати, и закрыл глаза. Марка всё ещё действовала — мягко, приятно, но он чувствовал, как накатывает усталость. Мысли текли лениво: «Надо отдохнуть… посидеть откиснуть… заебался… всё плывёт…». Он провёл рукой по лицу, улыбнувшись своим мыслям. Напротив него, на полу, две девчонки целовались, переплетаясь языками и руками. Сукуна смотрел на них сквозь полуприкрытые веки — лениво, без капли интереса, как смотрят на телевизор, который включён фоном. Его взгляд скользнул по их сплетённым телам, остановился на секунду на том, как их пальцы гладят друг друга по шее и бёдрам, но не задержался. Это было просто движение, просто картинка, не лучше и не хуже любой другой в этой комнате. Губы одной из них были влажными, другая тяжело дышала, но Сукуна даже не почувствовал привычного возбуждения — только усталость и лёгкую скуку, которая разливалась по телу вместе с маркой. Он хотел просто сидеть и смотреть, как время течёт мимо, не участвуя в этом. Они заметили его и одна из них, с короткой стрижкой, потянула его за шею, приглашая присоединиться. Но Сукуна лишь убрал её руку, поднялся, слегка пошатываясь, и вышел из комнаты. В коридоре второго этажа он столкнулся с Хейли. Она только поднялась, ища его. Они посмотрели друг на друга. Сукуна скользнул по ней ленивым, равнодушным взглядом и прошёл мимо в ванную. Дверь почти закрылась, но Хейли успела просунуть ногу и влететь следом. — Какого чёрта, Сукуна?! — закричала она, толкая его в грудь. Он не сопротивлялся — просто отлетел к стене, ударившись спиной, и даже не поморщился. В голове пронеслось: «Опять… заебала… просто хочу поссать и отдохнуть, а она лезет…». Хейли подошла ближе, тыча ему пальцем в грудь: — Ты можешь хотя бы иногда не пропадать?! Я тебя ищу уже час! Где ты был? Сукуна, лениво улыбаясь, медленно сполз по стене на пол, садясь на кафель и запрокинув голову. Он смотрел на неё снизу вверх с таким безразличием, что у Хейли снесло крышу. Она смотрела на него секунд пять, сжимая кулаки. — Придурок! — бросила она и развернулась, чтобы уйти. Но он, усмехнувшись, резко схватил её за бедро и протянул: — Хееейлииии… Она шлёпнула его по руке, вырвалась и вылетела из ванной, хлопнув дверью так, что задребезжало зеркало.***
Внизу, в гостевой ванной первого этажа, Сатору и его компания — четверо парней — заперлись. Внутри было тесно: все стояли вокруг раковины, на которой лежало зеркальце с белым порошком. Сатору насыпал дорожку, свернул купюру и втянул носом, потом, запрокинув голову, зажмурился и хрипло выдохнул. Остальные повторили — парень с бородкой, два близнеца в одинаковых футболках. Они передавали друг другу бутылку виски и ржали над шутками Сатору. — Чувак, — сказал один из близнецов, — ты видел Хейли? Она сегодня просто бешеная. Сатору ухмыльнулся, вытирая нос. — Да она всегда бешеная, когда Сукуна не уделяет ей внимания, — он подмигнул и вышел из ванной, оставив остальных нюхать дальше, и направился в гостиную.***
Хейли прошла мимо балкона над гостиной, где ей кивнули несколько знакомых, но она даже не обернулась и спустилась вниз, к своим подругам, которые уже вовсю танцевали. Она отмахнулась от них, сказав: «Не сейчас». Её мысли были полны злости на Сукуну, на его наглость, на то, что он всегда делает вид, что она — пустое место. Но в то же время она любила его до безумия, и это сводило с ума. Она подошла к столу с выпивкой. Парень предложил ей шот текилы. Она взяла, выпила залпом, облизала соль с тыльной стороны ладони и закусила лимоном. Сзади раздался голос Сатору: — Веселишься, Хейли? Сатору Годжо был из тех парней, которые всегда держатся на шаг позже главной звезды — достаточно близко, чтобы ловить отблески её света, но достаточно далеко, чтобы не сгореть. У него было всё, чтобы быть лидером: внешность, уверенность, язык без фильтра. Но он предпочитал наблюдать, ждать и наносить удар тогда, когда никто не ожидает. Сатору не был капитаном, но он был тем, кто знал, как использовать чужой свет, чтобы осветить свою тень. Он не соперничал с Сукуной открыто — он просто ждал момента, когда усталость или скука заставят короля сделать шаг в сторону. Он наклонился к её уху, и его дыхание обожгло кожу. — Иди к черту, Сатору, — ответила она, не оборачиваясь. Сатору тихо засмеялся: — Че, Сукуна уже всех тут переебал, кроме тебя? Или ты тоже в списке? Хейли развернулась и с такой силой влепила ему пощёчину, что его голова дёрнулась вбок, и он на секунду потерял равновесие. Все вокруг на мгновение затихли, но потом продолжили веселиться. Сатору лишь поднял руки в защитном жесте и продолжал ржать, потирая щёку. Хейли, не думая, схватила его за рубашку, притянула к себе и яростно поцеловала в губы — так, что он чуть не упал. Отстранившись, она вытерла рот: — А теперь точно иди к черту. И ушла в другую часть дома, оставив Сатору стоять с глупой улыбкой и красным отпечатком на щеке. Формально она была с Сукуной, но всем было известно, что Сукуне на неё плевать, а Хейли отчаянно искала хоть какого-то внимания — даже если это внимание было от Сатору, который, кстати, тоже не был ей безразличен. К этому моменту гостиная уже полностью изменилась. Люди стали гораздо пьянее, раскованнее. На диванах парочки практически занимались сексом, не стесняясь, — кто-то лежал сверху, кто-то сидел на коленях, юбки — задраны, руки — везде. В воздухе витал густой запах алкоголя, пота и травки. Пол был усеян смятыми стаканчиками, окурками, обёртками от чего-то. Кто-то уронил бутылку, и она разбилась, но никто не обращал внимания — все просто перешагивали через стекло. Музыка всё ещё гремела, но теперь казалась более хаотичной, словно сама вечеринка начала распадаться на части. Вдруг из угла раздался крик: — Эй, народ! Семь минут в раю! Погнали! И толпа потянулась в гостевую комнату на первом этаже.***
Стейси скользнула в сторону кухни. Ей нужно было перевести дух, глотнуть воды, проверить, не разбили ли что-то ценное. Кухня была огромной, с белоснежным мраморным островом посередине и длинным столом, за которым обычно собиралась вся семья. Сейчас здесь было пусто и тихо — музыка доносилась приглушённо, как из-под воды. Стейси открыла холодильник, достала бутылку минералки и прислонилась к стойке, закрыв глаза. — А хозяйка-то прячется, — раздался голос за спиной. Она вздрогнула и обернулась. В дверях стоял Сатору, прислонившись плечом к косяку, а на его губах играла усмешка, которая всегда появлялась на его лице, когда он затевал что-то нехорошее. В одной руке он держал полупустой стакан с виски, другой поправлял воротник рубашки. — Ты меня напугал, — выдохнула Стейси, прижимая руку к груди. — Я думала, ты тоже играешь. — Игры — для детишек, — он сделал шаг вперёд, медленно, как хищник. — А я предпочитаю компанию поинтереснее. Ты же не против? — Делай что хочешь, — она отвернулась к холодильнику, стараясь не показывать, что его присутствие её заводит. Он подошёл ближе, почти вплотную. От него пахло виски, коксом и чем-то терпким, мужским. Сатору наклонился к её уху, его дыхание обожгло кожу: — А ты, Стейси, сегодня просто огонь. В этом платье ты выглядишь так, что все парни сохнут. Даже Сукуна на тебя косился, когда ты проходила мимо. — Сукуна не смотрит ни на кого, кроме себя, — фыркнула она, но внутри что-то ёкнуло. Сатору усмехнулся и вдруг, не спрашивая, взял её за талию и развернул к себе, прижимая спиной к холодильнику. Она не сопротивлялась — слишком неожиданно и слишком приятно было чувствовать его руки. Он прижался к ней всем телом, уткнулся носом в её шею и прошептал, почти мурлыкая: — Вечеринка охуенная, Стейси… Ты просто королева… Его рука скользнула по её бедру, сжала ткань платья, а потом поднялась выше и накрыла грудь. Стейси ахнула, но не оттолкнула его. Она чувствовала, как её дыхание сбивается, как внутри разливается горячая волна. Он мял её грудь через платье, одновременно вжимаясь в неё так, что она чувствовала его возбуждение. — Ты ведь любишь, когда тебя хвалят, правда? — шептал он, целуя её шею, оставляя влажные дорожки. — Я могу хвалить тебя всю ночь и делать с тобой всё, что захочешь, если ты позволишь. Она попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только сдавленный стон. Её руки сами собой легли на его плечи, пальцы вцепились в ткань. Сатору усмехнулся, чувствуя её податливость, и на мгновение прикусил мочку её уха, отчего она вздрогнула. — Но не сегодня, — неожиданно резко сказал он и отстранился, оставляя её стоять, тяжело дышащую, с горящими щеками. Он сделал шаг назад, подмигнул ей и допил остатки виски из стакана. — Ты слишком хороша для быстрых игр. Я люблю, когда десерт подают вовремя. Он развернулся и, насвистывая, вышел из кухни, оставив Стейси прижатую к холодному металлу холодильника, с бешено колотящимся сердцем и кучей мыслей, которые путались и никак не хотели складываться в стройную картину.***
В гостевой комнате собралось человек пятнадцать. Было тесно, но все расселись в круг на полу. Многие едва держались на ногах, но азарт игры подстегивал их. Бутылка крутилась уже несколько раз. Из шкафа вылезали парочки — раскрасневшиеся, смущённые, но довольные. Девушка в красном платье вышла с парнем, который поправлял джинсы, и оба хихикали. Тут в круг подтянулся Сукуна. Его уже попустило, но в глазах всё ещё горел тот опасный огонёк. Он сел и оглядел присутствующих. Когда настала его очередь крутить, он крутанул бутылку с усмешкой. Та закрутилась и указала на Алекса, который сидел с закрытыми глазами и тихо смеялся — ему казалось, что он смеётся громко, но выходило еле слышно. — Упаси Господь, — буркнул Сукуна и крутанул заново. Бутылка остановилась на девушке из его класса — той самой, которая вечно встревала в разговоры и считала себя умнее всех. Сукуна вскинул брови, его улыбка стала шире. Он поднялся, кивнул ей в сторону шкафа и пошёл первым. Девушка замялась, но под взглядами остальных и хихиканьем подруг тоже встала и, краснея, пошла за ним. Шкаф был тёмный, тесный и душный, пахло старым деревом и пылью. Как только дверца закрылась, стало тихо — только приглушённый гул вечеринки доносился через щель. Девушка прижалась спиной к стенке, её сердце колотилось. Сукуна остановился прямо перед ней, опершись рукой о полку над её головой. — Ну что, мисс «я лучше всех», — прошептал он, его голос был низким и хриплым. — Испугалась? Она молчала, часто моргая, пытаясь не смотреть ему в глаза. Её щёки горели, она чувствовала его запах — пот, алкоголь, травка. Он усмехнулся: — Ты ведь постоянно пялишься на меня в классе, думаешь, я не замечаю? Хочешь, чтобы я тебя трахнул прямо здесь?.. Она открыла рот, чтобы возразить, но он приложил палец к её губам. — Тише. Ты всегда такая говорливая, помолчи хотя бы сейчас. Он наклонился к её уху, и его дыхание — горячее, влажное, с запахом виски и травки — опалило кожу. Голос стал практически беззвучным, но каждое слово врезалось в неё, как удар тока: — Знаешь, чего я хочу? — он провёл кончиком языка по мочке её уха, и она вздрогнула. — Я хочу, чтобы ты стояла на коленях передо мной посреди класса, пока мисс Джонсон пишет на доске. Чтобы все видели, что ты просто мокрая сучка, которая готова на всё, лишь бы я обратил на неё внимание. Она попыталась отвести голову, но он прижал её затылок к стене, не давая двинуться. — Ты думаешь, я не замечал, как ты каждое утро смотришь на меня, когда я вхожу? Как краснеешь, когда я прохожу мимо твоей парты? — он усмехнулся, и его пальцы скользнули по её шее вниз, к ключице. — Ты же хотела, чтобы я сделал с тобой то, что делаю сейчас? Признай, будь добра. — Нет… — выдохнула она, но голос сорвался на шепот, и она сама не поверила своим словам. — Нет? — он тихо рассмеялся — низко, хрипло, с ленивым превосходством, и промурлыкал следом: — А, может, ты хочешь, чтобы я раздел тебя сейчас? Чтобы потом смотрел на тебя до тех пор, пока ты не начнёшь умолять меня трахнуть тебя. Ты ведь захочешь, правда? Ты уже хочешь. Его рука легла на её бедро, сжала его сквозь джинсы. Она почувствовала, как жар разливается по животу, как внутри всё сжимается, становится влажно и горячо. Она закусила губу, пытаясь подавить стон, но дыхание стало прерывистым, грудь вздымалась всё быстрее. Она ненавидела себя за то, что её тело предаёт её, но не могла ничего с этим поделать. — Ты уже мокрая? — спросил он, его голос был насмешливым. Она попыталась ответить, но из горла вырвался только сдавленный хрип. Она покачала головой, но даже это движение было неуверенным. Сукуна тихо и хрипло рассмеялся, и в этом смехе было столько превосходства, что она почувствовала себя совсем маленькой. Он скользнул ладонью по её животу, задержался на пуговице джинсов и спросил, глядя ей прямо в глаза: — А если проверю? Он не ждал ответа. Его рука расстегнула пуговицу и пробралась под трусики. Она не остановила его. Почему-то, вопреки всякому разуму, она хотела этого — чувствовать его пальцы, его прикосновения. Она закусила губу, чтобы не застонать. — Такая мокрая от одних только слов? — он цокнул языком, качая головой. — А ты, оказывается, не такая уж и неприступная. — он и наклонился, целуя её в шею, медленно, с прикусом. Она выгнулась, сама не понимая, хочет отстраниться или прижаться ближе. Её руки сами собой легли на его плечи, пальцы сжали ткань футболки. Сукуна перехватил её взгляд и, не прерывая ласки, поцеловал её жёстко и требовательно, вминая в стенку шкафа. Его язык проник в её рот, и она ответила, вопреки всему, что говорил ей рассудок. Внезапно дверца шкафа распахнулась. На пороге стояла Хейли — с горящими глазами, сжатыми кулаками, с такой ненавистью на лице, что даже дышать стало тяжело. Свет из комнаты залил шкаф. Девчонка в шкафу испуганно отдёрнулась, вжалась в стену, пытаясь прикрыться, а Сукуна медленно, почти лениво, вытащил руку, облизнул пальцы и, не сводя глаз с Хейли, вышел из шкафа, поправляя футболку. Все пятнадцать человек в комнате замерли. Кто-то присвистнул, кто-то прикрыл рот рукой, подавляя смех. Алекс сидел на полу, привалившись к стене, и тупо улыбался, не до конца понимая, что произошло. Хейли перевела взгляд с девчонки на Сукуну и обратно. Она сжала кулаки до белых костяшек, но не сказала ни слова. Только развернулась и выбежала из комнаты, хлопнув дверью так, что задрожали стены. Сукуна пожал плечами, подошёл к столу, налил себе виски и залпом выпил, не обращая внимания на повисшую тишину. Через несколько секунд гул разговоров возобновился, но все косились на него.***
Скандал, однако, прервал пронзительный крик из гостиной. Парнишка в рваных джинсах влетел в комнату, задыхаясь: — КОПЫ! Словно в замедленной съёмке все замерли. Красно-синие огни мигалок уже заливали стены дома через окна. Начался хаос. Толпа, которая ещё минуту назад казалась единым организмом, разлетелась в разные стороны. Кто-то бросился к чёрному ходу, кто-то — на второй этаж, чтобы перепрыгнуть через балкон. Алекс, наконец, открыл глаза, недолго думая, вылез через окно и нырнул в бассейн, надеясь переплыть на другой край и сбежать через забор. Кто-то бежал в спальни, прячась в шкафах, за шторами. Две девушки, пьяные в стельку, просто упали на пол и закрыли глаза, притворяясь спящими. Сукуна смотрел на всё это с ленивой улыбкой. Он медленно поставил пустую бутылку, подошёл к окну и оценил обстановку. Снаружи улица была залита светом, люди бежали во все стороны. Он увидел Хейли, которая уже выбегала через заднюю калитку, и даже не попытался её догнать. Сукуна спокойно вышел через заднюю дверь, смешался с толпой убегающих и, не оглядываясь, исчез в темноте ночной улицы. Копы ворвались в дом. Их голоса гремели: «Всем стоять!» Но большая часть гостей уже разбежалась, а те, кого схватили, были слишком пьяны или под кайфом, чтобы сопротивляться. Если бы кто-то смотрел на особняк Стейси сверху, с высоты птичьего полёта, он увидел бы картину, достойную замедленной съёмки в дешёвом клипе: десятки фигурок, словно муравьи, разбегались во все стороны, разрезая идеальный газон, который ещё утром был изумрудным. Красно-синие огни мигалок заливали всё пространство, выхватывая из темноты мечущиеся тени. Кто-то перепрыгивал через живую изгородь, кто-то бежал вдоль улицы, спотыкаясь о бордюры и теряя кроссовки, кто-то прятался за припаркованными машинами, надеясь, что их не заметят. Парень в рваной футболке рванул в сторону соседского двора, но поскользнулся на мокрой траве и рухнул лицом вниз, а его подружка даже не обернулась. Две девушки, держась за руки, бежали к калитке, но одна упала, и вторая, не останавливаясь, отпустила её и скрылась за углом. Кто-то в толпе пытался на бегу удалить сторис, кто-то, наоборот, продолжал снимать. Девушка в розовом платье, спотыкаясь на газоне, рыдала не из-за полиции, а из-за того, что потеряла телефон где-то у бассейна. — Там всё! Там вообще всё! — вопила она. Парень в рваной футболке, пробегая мимо припаркованной машины, заметил, что его снимают из окна соседнего дома, и машинально показал средний палец. Через секунду он поскользнулся на мокрой траве, рухнув лицом вниз, и это тоже сняли. Лица, искажённые страхом, рвущиеся на себе футболки, брошенные на газон красные стаканчики — всё это мелькало в хаотичном танце, освещённом пульсирующим красно-синим светом. Ночная улица, которая обычно спала в полной тишине, вдруг ожила, наполнилась криками, топотом, звуками сирен и хлопками дверей. Казалось, сама ночь вздрогнула от этого внезапного нашествия жизни. А через минуту всё снова затихло — только окурки, стаканчики и обрывки одежды остались лежать на газоне, напоминая о том, что здесь только что кипела вакханалия.***
К трем часам ночи улица полностью опустела. Внутри особняка Стейси царил полный разгром: диваны перевёрнуты, столы сломаны, на стенах — пятна от алкоголя и грязи, а на полу у лестницы лежала расколотая пополам хрустальная награда матери — за вклад в детский фонд. Кто-то использовал её как подставку под косяк. Стейси стояла в прихожей, прижимая руки к лицу. Она слышала, как полицейские допрашивают оставшихся гостей, как кто-то рыдает в углу, как хрипит радиосвязь. Её идеально уложенные волосы растрепались, подводка потекла. Она знала, что родители вернутся завтра вечером, а до этого нужно убрать весь этот ад, чтобы они ничего не заподозрили. Но как? Как скрыть запах травки, разбитые окна и разорванные подушки? Она сделала глубокий вдох, прошла к столу с алкоголем, налила себе двойной виски и выпила залпом. Потом посмотрела на дом — теперь он казался не крепостью, а могильником. Где-то наверху, в одной из спален, кто-то всё ещё скулил, но Стейси не пошла проверять. Она просто села на пол, прислонившись к стене, и закрыла глаза. Музыка, наконец, стихла — кто-то отключил колонки. Тишина была оглушающей. И вдруг из глубины дома донёсся тонкий, настойчивый мяукающий звук. Стейси вздрогнула, сердце пропустило удар. Кот. Она совсем забыла про него. Мать просила покормить, а она даже не вспомнила, когда начался ад. Стейси вскочила, но застыла на месте, не зная, куда бежать, — мяуканье доносилось то ли из кухни, то ли из ванной, эхо путалось в коридорах. Она представила, как бедное животное сидит в темноте, голодное, перепуганное, возможно, наглоталось разлитого алкоголя или надышалось дыма, — и её вывернуло наизнанку. Стейси схватилась за стену, в ушах зазвенело, мяуканье становилось всё громче, требовательнее, будто сам дом кричал на неё. Она зажала уши ладонями, зажмурилась и прошептала сквозь зубы: «Заткнись, пожалуйста, заткнись…» — но звук не стихал. Стейси медленно сползла по стене, снова садясь на пол, и закрыла лицо руками, чувствуя, как реальность трещит по швам, и уже непонятно, что страшнее: полиция, разгром или это бесконечное, пронзительное «мяу», от которого хотелось выть.***
Алекс, мокрый и дрожащий, всё же перебрался через забор и босиком побежал по пустынной улице. Он слышал за спиной звуки полицейских сирен, но не оборачивался. В голове была только одна мысль: «Надо валить отсюда подальше».***
Хейли, сидя в машине своей подруги, которая успела выехать за минуту до приезда полиции, смотрела в окно и думала о Сукуне. Она знала, что он ей изменял, но видеть это воочию было слишком. Слёзы текли по её щекам, но она даже не вытирала их. В душе кипела злость, обида и — что самое странное — облегчение. Может, теперь она сможет забыть его? Может, она просто была дурой, которая любила того, кому было на неё плевать?***
Сукуна тем временем шёл по переулкам, удаляясь от дома Стейси. Он чувствовал лёгкую эйфорию, несмотря на полицейскую суматоху. Он остановился, закурил сигарету, глядя на проглядывающие рассветные лучи. Он знал, что завтра школа будет гудеть, что все будут обсуждать эту вечеринку, что Сатору, возможно, арестовали, а Хейли будет делать вид, что ничего не произошло. Но ему было всё равно. Он выдохнул дым, усмехнулся своим мыслям и медленно пошёл дальше, оставляя за спиной руины ещё одной легендарной вечеринки Стейси.***
К девяти утра вечеринка уже перестала принадлежать Стейси — она жила в телефонах. В школьном чате кто-то скинул мутное видео, где Алекс мокрый и босой перелезает через забор, похожий на выброшенного на сушу морского котика. Под ним уже было сорок семь сообщений и три версии того, от кого он убегал. В другом чате обсуждали Хейли: кто-то клялся, что видел, как она плакала в машине; кто-то писал, что она просто была пьяная; кто-то уже придумал, что Сукуна бросил её прямо у бассейна, хотя никто точно не знал, что произошло. Видео с Сатору исчезло почти сразу, но слишком поздно: его успели сохранить. Стейси листала сообщения, сидя на кухне с чёрным кофе, и чувствовала, как внутри медленно холодеет. Среди сообщений мелькнуло одно от Сатору: «Десерт всё ещё за мной, королева?» Стейси уставилась на экран дольше, чем следовало, а потом заблокировала телефон и положила его лицом вниз на стол. Было не до этого. Дом вокруг неё ещё пах алкоголем, дымом и чужим потом, но настоящая катастрофа теперь уже была в чужих галереях. Она всё же взяла телефон и написала уборщику ещё раз: «Доплачу сверху. Только быстро и никому ни слова». Потом открыла чат, где кто-то выложил фото её гостиной до приезда полиции: красные стаканчики, перевёрнутый диван, чья-то дизайнерская сумка в луже пива, Сукуна на заднем плане — размытый, улыбающийся, будто всё происходящее было создано исключительно для его развлечения. Стейси долго смотрела на это фото. Ночью ей казалось, что дом наконец принадлежит ей, а утром выяснилось, что он принадлежит всем.***
Так закончилась очередная ночь в Лос-Анджелесе — ночь, которую запомнят многие, но о которой почти никто не расскажет правду. К утру город снова притворится невинным, будто ничего и не было. Садовники, нанятые за наличные, уже в восемь утра выйдут на газоны с граблями и шлангами, чтобы стереть следы сотен подошв, втоптанных в изумрудную траву. Уборщики, привыкшие к таким утрам, молча соберут мусорные мешки, набитые битым стеклом, мокрыми окурками и слипшимися от вина и пива красными стаканчиками. В бассейнах — тех самых, где ещё несколько часов назад плавали чужие тела и волосы, — хлорка выест все запахи, оставив после себя стерильную голубизну. Дорогие ароматические свечи с нотами сандала и ванили, расставленные по гостиным, заглушат запах виски и травки. Особняки снова обретут лица: белые стены станут белыми, мраморные столешницы — холодными, семейные фотографии в золочёных рамках — безупречными, будто не отражали пару часов назад чужое месиво тел. Но в телефонах, в этих маленьких чёрных зеркалах, что никогда не спят, останется всё. Короткие, сбивчивые, дрожащие видео, снятые на бегу: красно-синие вспышки мигалок, выхватывающие из темноты перекошенные лица; чей-то истерический смех, который на записи звучит как вой; босые ноги на мокрой траве; как кто-то падает лицом вниз и даже не пытается встать; как кто-то целуется с тем, с кем не должен; как кто-то орёт в объектив что-то бессвязное, а кто-то просто молча смотрит в камеру глазами, в которых уже ничего нет. Весь этот хаос, разрезанный на пятнадцатисекундные куски, разлетится по чатам быстрее, чем кто-либо успеет сказать «не выкладывай». Эти видео будут пересылать, сохранять в скрытые папки, показывать под партой, перешёптываясь на уроках, и обсуждать слишком громко на парковке перед школой, делая вид, что они сами там не были или были, но ровно до того момента, как всё пошло к чертям. К полудню у этой вечеринки появится десять версий. К вечеру — двадцать, и в каждой будет свой герой, своя жертва и своя правда. Через неделю никто уже не вспомнит, как всё было на самом деле: ни кто кого трахал в ванной, ни кто сбежал через окно, ни чей крик разбил тишину в три часа ночи. Но дело даже не в этом. В таких местах, где за каждый квадратный метр заплачено больше, чем иные зарабатывают за год, правда всегда проигрывает легенде. Здесь гораздо важнее не то, что случилось на самом деле, а то, кто сумел утром выйти на школьную парковку с таким видом, будто ему абсолютно всё равно. Кто сбежал первым, оставив подругу валяться в луже. Кто плакал в машине, размазывая тушь по щекам, пока его снимали через тонированное стекло. Кто попал на видео в самый неподходящий момент и теперь будет героем мемов до конца семестра. Кто наутро разыграет амнезию лучше любого актёра, делая вид, что ничего не помнит, потому что не помнить — безопаснее. И кто, чёрт возьми, вышел из того дома на рассвете с улыбкой человека, который знает: ему снова ничего не будет. Ни родители не узнают, ни школа не исключит, ни полиция не заберёт. И всё это повторится. Снова другие родители, уставшие от своих бизнесов, укатят на выходные в Вайн-Ярд или Лас-Вегас, оставив ключи от своего идеального мира в руках подростков. Снова другой, не менее идеально подстриженный газон примет на себя вес сотен кроссовок и упадёт в траву вместе с телами, которым уже всё равно, где лежать. Снова другой бассейн засветится пронзительной синевой в темноте, отражая не звёзды, а чужие руки, скользящие по телам. Другой дорогой, тихий, безупречный дом на одну ночь станет филиалом ада, где на время отключат совесть и включат бас на полную громкость. Потому что в Лос-Анджелесе даже самое грязное падение умеют превращать в историю, которую будут рассказывать ещё долго, перевирая детали и добавляя красок. Здесь не бывает окончательных провалов — бывают только неудачные сторис и слишком острые ракурсы. И здесь никто не платит за свои ошибки по-настоящему, пока у тебя есть хороший адвокат, чистый счёт в банке и умение улыбаться, когда весь твой мир рассыпается как битое стекло. И начнётся новая ночь — такая же шумная, такая же липкая, такая же неизбежная, как этот бесконечный, душный, пропитанный дымом и потом рассвет над городом ангелов.
