Коньяк, пряник и чисто сердечное

Стоявший в гримёрке отдалённый гул весёлых фанатов из зала говорил о том, что разойдутся они ещё ой как не скоро... Им уже по четвёртому кругу включили рейв-версию чижовского «Фантома», от которой даже её собственный создатель обзавёлся нервным тиком спустя столько прослушиваний. Но поди объясни это поддатым людям, жадным до продолжения веселья. Да и концерт сегодня был, если так можно выразиться, нестандартным. Акустика в честь пятидесятилетия Александра Леонтьева получилась на удивление очень даже живой. Почти такой же, как и обычный концерт. Но всё же менее активной. И люди явно выпустили не всю свою усталость, накопившуюся за время рабочей недели. Хотя чего ожидал от этого концерта сам Ренегат, а уж тем более Поручик, которого позвали чуть ли не в последний момент, — вопрос далеко не ясный. Но оно сейчас и не важно. Разбором собственных полётов можно заняться в любой другой день. А сегодня — был праздник. Круглая дата как-никак. Чокнувшись стаканами в немом тосте, Саши залпом, как по команде, осушили их содержимое, закусывая подаренным ранее Ренегату огромным тульским пряником. До поезда в Питер Поручику оставалось чуть более двух часов. И они решили провести это время с пользой. — А ничё такое сочетание... — глуповато улыбнувшись, Щиголев взял с кофейного столика бутылку коньяка, подливая себе ещё немного. — Ты так каждый раз говоришь, — хохотнул Ренегат, легонько пихая барабанщика коленом в колено. Семья Леонтьевых уже давно уехала домой отдыхать, так как из-за толпящихся вокруг фанатов они бы вряд ли смогли спокойно отпраздновать в баре. А Юля с Алёной, отдельно от мужей, решили выпить за их здоровье. За чьё конкретно, правда, в этом самом тосте не уточнялось. — А тебе прям каждый раз после концертов дарят тульские пряники? — нашёлся что ответить уже поддатый Поручик, сидевший поджав под себя ногу. — Не каждый... — согласно кивнув, Леонтьев снова подлил коньяка, закусывая его уже виноградом. — Хотя было пару раз... Но так или иначе, ты всё равно каждый раз находишь новые неплохие сочетания в напитках и закуси. — Я просто сомелье! — довольно осклабившись, Щиголев откинулся на мягкую спинку дивана, складывая за головой руки. Если уж откровенно говорить, то его разморило... Саня смотрел на него с нечитаемой эмоцией, как будто бы глубоко задумался, перегоняя в мозгах все имеющиеся воспоминания. — Знаю я, какой ты сомелье! — выйдя из транса, сразу отвечает Ренегат. — Напомнить, как вы с Мишкой... — в этот момент он поднял стакан к небу, многозначительно прикрывая глаза в молчаливом тосте. — Напомнить, как вы с Мишкой водку свежими помидорами закусывали? Ещё и шоколадом сверху шлефанули. Помнишь? Тогда, на даче. — Ой... Да нормально всё было! — поморщился Поручик, резко склоняясь вперёд. Он провёл ладонью по лицу, движением руки прося налить ещё. И Саня налил, одаривая тёзку улыбкой победителя. — Конечно нормально... Не вы ведь с тазиком от компоста, до двух нажравшимся «сомелье» с тазиком носились! Мы, кстати, в этом тазике потом, на второй день попойки, мясо мариновали... Таз на все случаи жизни! — Да тьфу на тебя! — взбрыкнул Щиголев, одним прыжком отсаживаясь от Ренегата. Уж это он точно вспоминать не хотел. — Я тебе чё? Нечесть, что ли?! — картинно возмутился Леонтьев. Даже его очки сползли на кончик носа. — Та ещё! Я теперь понял, чего у нас потом все рассады померли... Погоди. Тот самый тазик? Надеюсь, вы его хотя бы помыли нормально. — Горит сарай, гори и хата... — на последней фразе на лице именинника выразилось коварство. — Обижаешь... Пор лишь довольно, с облегчением улыбнулся, протягивая руку за своим стаканом. — ...Как мы, по-твоему, такой сочности у мяса добились? — Фу, блять!! Заливаясь громким, гаркающим смехом, Саня едва-едва уворачивается от летящего в него бумажника. Это, видимо, было первым, что попалось Поручику под руку. — Вот всегда у тебя такие шуточки дурацкие! Всю жизнь таким шалопаем был! Один только американский тур чего стоил! И ваши с Андреем шутейки. — Шутейки... — Он даже растерялся в моменте от того, как неожиданно всплыла эта тема. Но виду решил не подавать. — Да тебя просто всегда бесило, что я шучу лучше, чем ты! — Самопровозгласил себя клоуном и сидит довольный... — Как бы Порчик ни старался сохранить всю возможную ему невозмутимость, а уголки губ всё равно предательски ползли вверх, выдавая улыбку. Ренегат любезно протянул бумажник его хозяину, предварительно отряхнув его о край пледа. Тот сразу был убран в задний карман хозяйских джинс. Леонтьев, всё ещё посмеиваясь, стянул очки и принялся протирать стёкла краем футболки — привычка, выработанная годами. Без очков его лицо вдруг сразу стало каким-то другим. Моложе и, если так можно выразиться, беззащитнее. Впрочем, длилось это ровно три секунды — ровно столько, сколько потребовалось, чтобы вернуть оправу на переносицу. И поправить её с философским видом. — Честно говоря... — начал Поручик, откинувшись на спинку дивана. — Он мне до сих пор снится... Воцарилась тягучая, словно дёготь, пауза, за время которой Поручик всё же решил уточнить: — Американский тур. — А... — болванчиком кивает Ренегат и закидывает в рот виноград, медленно его пережёвывая. — Ага... — Хотя Андрюха иногда тоже... Но преимущественно в ночных кошмарах. — С эльфами? — не сдержался Ренегат, за что снова чуть не получил. О том, что последней их темой был облёванный тазик, Ренегат решает вежливо промолчать. Видимо, коньяк начинал брать своё. — Ты у меня до дома не доедешь, — погрозил Поручик кулаком со злобным шипением. — И Алёна тебя не спасёт... — Молчу, молчу... — пряча улыбку в стакане, Ренегат глубоко вздохнул, выравнивая дыхание. — Мне, если честно, тоже он иногда снится. Ведь тогда я наконец понял, что мы достигли именно той самой высоты, о которой многие и мечтать не могли! — Нет предела совершенству, — с каким-то особенно одухотворённым видом замечает Щиголев, наконец отставляя стакан в сторону и устало прикрывая глаза. Неожиданно Ренегат начал смеяться. — Ты чего? — Та... Я тут вспомнил. Автобус наш. В американском туре. Как он ломался каждый раз, когда мы между штатами катались. — Ну? — Что «ну»? Неужели не помнишь? — О чём? — Помнишь, как мы застряли где-то в Нью-Джерси? — не сдавался Ренегат в попытках разворошить чужую память, чтобы в ней наконец хоть что-то да всплыло. — Андрей сказал, что пойдёт искать запчасти, и вернулся через час. Но только не с запчастями, а с ящиком пива и тремя какими-то мутными мексиканцами, которые даже по-английски толком не говорили. Помнишь? И они нам в итоге чинили движок, а мы с тобой потом сидели на обочине и переводили им «Камнем по голове» на языке жестов, пока Яков не вмешался и не начал им на нормальном английском рассказывать, который они хоть немного понимали. Лицо Поручика просветлело. Он наконец-то вспомнил и искренне, от всей души расхохотался, едва не складываясь пополам. — Да! Вспомнил! Они с нами потом ещё до следующего города ехали! Честно, будь я на их месте, то начал бы переживать! Поди пойми, что у иностранцев на уме! — Ага! Да вот только они потом сильнее всех и отрывались в первых рядах, — Ренегат смахнул накатившую со смеху слезу. — На русском ни бе ни ме, а подпевали покруче любого закоренелого фаната! Я тогда ещё чуть со сцены не чебурахнулся от удивления, а ты чуть инфаркт не схватил. — У меня там был не инфаркт, — Поручик наставительно поднял палец. — У меня там был момент осознания. — И что же ты осознал? — добродушно улыбается Ренегат, всё же решаясь подлить ещё. Поручик продолжил: — Что я — взрослый мужик, барабанщик популярной группы, стучу в клубе на другом конце света, а мой друг, которому сегодня пятьдесят стукнуло, отрывается как в последний раз... Я в тот момент подумал: «Господи, мы никогда не повзрослеем». И знаешь... — он осёкся и в очередной раз покрутил стакан в руках. — Наверное, это и есть самое страшное и самое прекрасное одновременно. Повисла небольшая пауза, во время которой Ренегат молчал, переваривая услышанное. А Поручик вдруг усмехнулся — но как-то иначе, теплее: — Хотя, если честно, главным источником моего инфаркта в том туре были не твоё почти состоявшееся падение со сцены. А вы с Андрюхой. — Ой, началось... — Леонтьев закатил глаза, но с явным удовольствием. Он помнил, как жарко они куролесили в том туре. — Нет, ты послушай! — Поручик развернулся к нему всем корпусом, поджав под себя ногу. — Вы же с Князем в Штатах превратились в какой-то единый организм! Так спелись, что даже Мишка тогда сам не свой ходил! То ли лучшие друзья, то ли сообщники в преступлении, то ли два пациента из одной палаты — непонятно. Мы все серьёзно боялись, что нас депортируют из-за вас. Причём дважды. Ренегат довольно, даже можно сказать с какой-то гордостью, улыбнулся. Он прекрасно помнил всё то, что они тогда вытворяли в пьяном и не очень угаре. И как на заправке спорили, кто громче гимн СССР споёт, и историю с китайскими фейерверками, которые они купили в одном из сувенирных магазинов во время постоянных переездов... Когда ещё нарядились в дурацкие кимоно. Тогда они действительно ходили по ОЧЕНЬ тонкому льду, ведь, как оказалось, во многих штатах такая самодеятельность далеко не законная... — Мы тогда вроде конец тура праздновали, — с ноткой ностальгии вздыхает Ренегат, переворачивая бутылку над своим стаканом, доливая в него остатки. Поручик согласно покивал, отрешённо глядя в стену. — Скажи честно. Ты ведь по нему скучаешь? Ренегат завис. И произошло это так резко, что можно было бы сравнить с поставленным на паузу видео. — По Андрюхе? — Да. Ренегат задумчиво погладил себя по бороде. Поручик понял, что исключительно для виду. Он знал этот жест. Он повторялся каждый раз, когда отвечать не хотелось, но это было необходимо. — Скучаю, — всё же признаётся он, выпивая последний сегодня стакан, продолжая держать его в руке, грея пальцами гранёное стекло. — Не постоянно, но... Иногда случается такое, что я мысленно набираю ему сообщение, которое вряд ли когда-то отправлю. Ну, когда вижу что-то смешное... Или странное. Что-то, что могло бы ему понравиться. Как мне кажется... А потом вспоминаю, что мы уже кучу лет не общаемся, и это приходит... Как-то само собой. Поручик как-то грустно, даже досадно хмыкнул. От прошлого ностальгического тепла будто бы ничего не осталось... — И знаешь... — продолжил Леонтьев, снимая очки, аккуратно складывая их на стол стёклами вверх. — Я ведь не могу сказать, что зол... Даже несмотря на то, сколько говна мы хлебнули за эти тринадцать лет. Уже точно нет... Просто вырвали какой-то важный кусок и заменили его юридическими разборками... Ты ведь помнишь, как это было... Поручик лишь кивнул. Он прекрасно помнил, как это всё было. Все эти разборки за закрытыми дверями, все эти напряжённые взгляды каждый раз, когда им доводилось пересекаться на общих фестах... Этот глупый договор о том, что они не могли играть концерты памяти в одних и тех же городах... Как это всё изматывало и подкашивало и без того павших духом ребят... Вслух об этом никто не говорил, но то, что они дожили до этого момента, — было воистину чудом. — Говённое времечко было... — констатирует и без того известный факт Поручик. — Лучше и не скажешь... — согласился Леонтьев. — Миша ведь всегда был душой коллектива. Не только потому, что был фронтменом, а потому, что он сам по себе человек такой. Добрый и открытый... Как книга. Он всегда умел собрать людей вокруг себя. А уход Андрея его подкосил. Да и не только его... Поручик слушал молча. Не перебивал. Он просто понимал, что человеку иногда надо выговориться. И делал это Ренегат не с Яковом, например, не с Пашей. И даже не с Аленой! А с ним. И это действительно дорогого стоило. — Он ведь нравился тебе? Ренегат недоумённо нахмурился, вопросительно выгибая одну бровь. — Ты это сейчас к чему? — с осторожностью прощупывает почву Саша. — К тому самому, — уклончиво отвечает Пор, оглядывая стол. Сыр, виноград, орехи... Пара каких-то холестериновых салатов, к которым они так и не притронулись. Съеденный наполовину пряник и уже почившая бутылка коньяка. «Жаль...» — мысленно констатирует Поручик, в очередной раз откидываясь на спинку дивана. Она уже не казалась такой удобной, какой была ранее. Молчание будто бы длится вечно. — Ну а кому, собственно, не нравится? — находится что ответить почти что загнанный в угол Ренегат. — Весёлый, талантливый человек, который... — Ты меня понял, — прерывает его Пор. — Я ведь всё видел ещё тогда, до распада... В автобусе. Как ты на него смотрел. — Блять. Я вот понять не могу. У нас сейчас допрос? Или шантаж? — неожиданно огрызнулся Ренегат. Так, как будто бы его уже не первый час допрашивают настырные журналюги и терпение наконец закончилось. — Ну вот какая нахуй тебе разница? Это было сто лет назад. Мы тогда все были зелёными и глупыми. Совершали ошибки. Он шумно, с присвистом выдохнул. Как чайник, снятый с плиты. Пор уже было открыл рот, чтобы что-то ответить, но тут же осёк себя. — Да. Ты прав... Никакой... Саня облегчённо вздохнул. Слава богу, им удалось соскочить с этой темы. Удалось ведь? Да вот только воцарившаяся тишина стала непозволительно напряжённой. Может, Ренегат перегнул палку? Да, Поручик был далеко не простым человеком, как и сам Ренегат. Мозги они могли вынести даже мёртвому... Но был ли это повод отвечать так резко? — Просто... Мне вот ты нравишься... — неожиданно прерывает эту воцарившуюся тишину Поручик. Он нервно перестукивал пальцами по кожаной обивке дивана, потупив взгляд в пол. Тишина будто бы стала ещё более напряжённой, чем была до этого. — Что, прости? — осторожно, почти шёпотом, переспрашивает Леонтьев. Такое чистосердечное признание выбило его из колеи и крайне удивило. А Поручик, видимо, приходит в себя, что можно было понять по крайне напуганному лицу. Видимо, сказал лишнего. И почему именно сегодня и так неожиданно? Щиголев даже встать не успел. На плечо легла тяжёлая, горячая рука. — Спокойно, — стараясь выглядеть максимально добродушно, Ренегат улыбается. — Все свои. Садись. Поручик смотрит с недоверием. Он мог ожидать какой угодно реакции... Но эта почему-то его напугала даже больше. — Сядь, — повторяет Ренегат. Всё так же спокойно. Почти просительно. Щиголев медленно, будто каждое движение требовало огромных усилий, опустился обратно, мысленно обругав себя за это. Мужик, барабанщик, которому уже шестой десяток пошёл, ведёт себя как пацан, который впервые однокласснице записку с признанием подкинул и теперь ждёт. Непонятно чего... Оплеухи или ответного признания. Ренегат же, поняв, что никуда Пор больше убегать не собирается, всё же убирает с его плеча руку. Он не отсаживался. Наоборот — развернулся к Поручику всем корпусом, закинув ногу на ногу. Смотря на Щиголева долгим, изучающим взглядом. Без привычного ехидства. Без шутовства. Так смотрят на человека, которого знают тридцать лет, и вдруг понимаешь, что, оказывается, далеко не полностью. — Значит, в автобусе... — произнёс он, задумчиво растягивая слова. Примерно понимая, о каком именно моменте они сейчас говорили. — Ты всё видел. А я-то думал, что ты спал. — Я не спал, — буркнул Поручик, но всё ещё с некоторой опаской. — Я вообще в том туре плохо спал... Сторожил, так сказать. На случай, если нас всё-таки решат депортировать. Последовал неловкий смешок. Это был хороший знак. — Сторожил... — тоже усмехается Ренегат. Но как-то грустно. — А на самом деле просто смотрел на нас. На меня? — И на тебя тоже, — глухо буркнул Поручик, скрещивая на груди руки. — На тебя было сложно не смотреть. И так всё то время, что мы с тобой вообще знакомы. И честно... Я в тот момент подумал о том, как же повезло Андрюхе... Ренегат моргнул. Будь на нём сейчас очки, они бы снова сползли на кончик носа... Но те всё так же покоились на столе. — «Повезло», значит? — повторил он. — А ты себя с ним сравнивал? — А ты как думаешь? — Поручик наконец поднял взгляд. В глазах стояла влага. Но он всё равно был твёрдым. — Конечно, сравнивал. И сравнение определённо было не в мою пользу. Я ведь не фронтмен. Не автор песен. Я просто барабанщик, узнать которого могут только по-настоящему преданные фанаты. Это греет душу... Но только до того момента, как настигает осознание... — Какое осознание? — Осознание того, что на моём месте мог быть кто угодно другой... — От горечи в этих словах у Ренегата предательски сжалось сердце. — Кто угодно. Понимаешь? — Дурак ты, Саша, — тихо сказал Ренегат. Но с такой интонацией, что Поручик вздрогнул. — Что?.. — Дурак, говорю, — Леонтьев подался вперёд, упираясь локтями в колени. — Будь на твоём месте кто угодно, это была бы уже не та группа. Понимаешь? Возможно, и меня бы тогда в группе не было. — Что ты имеешь в виду? — Поручик нахмурился. — То и имею, — продолжал Ренегат, не отводя взгляда. — Ты хоть понимаешь, что если бы не ты, то я, может, и не вывез бы всё это? Уход Андрюхи. Смерть Михи и последующий развал группы. Те тяжёлые десять лет смуты. Да, ты не был фронтменом, но ты был всегда. Когда мне было хреново, ты звонил. Когда весело — ты тоже был рядом. Как сейчас! Распивая коньяк, но только без пряника, прости боже... Ты всегда был рядом. Понимаешь? И для меня это очень важно. И никто другой, как ты, не смог бы. Поручик молчал. Слова застряли где-то в горле плотным комом. — Ты говоришь, что на твоём месте мог быть кто угодно... — продолжал Леонтьев. — Поверь. Не мог бы. И не смей уверять меня в обратном. Ведь ты — Саша Щиголев. И никто другой. Ренегат замолчал. Но потом, будто бы решившись на что-то отчаянное, кладёт руку на изгиб чужой шеи, притягивая его к себе, прижимаясь лбом ко лбу. Как делал это всегда. Кучу раз до этого... Но именно в этот момент в жесте читалось что-то более глубокое... Если так можно выразиться, интимное. — Ты мне тоже нравишься, — сказал Ренегат. — Давно. Просто я не умею об этом говорить. Умею всё что угодно. Но только не это... Саша горько рассмеялся... Но при этом даже как-то по-странному счастливо. Поручик замер. Ему казалось, что если он сейчас шевельнётся или, не дай бог, что-то скажет, волшебство момента рассыплется. И они снова окажутся далеко не молодыми мужчинами, которые просто перебрали с алкоголем и наговорили лишнего. Поэтому он просто положил руку на чужое предплечье. Всё ещё боясь, что человек перед ним может исчезнуть. — То, что ты сказал... — начал Поручик, умиротворённо вздыхая. — Ты всё правильно сказал... — Стараюсь, — отстранившись, отвечает Ренегат. В этот момент на его лице промелькнуло что-то совсем пацанское. Облегчение пополам с растерянностью. — Ты только это... Серенад под окном не жди. Я ведь лось, а не кот мартовский! — Да тьфу на тебя! — довольно расхохотался Поручик, легонько пихая его кулаком в плечо. — Считай, сегодняшним вечером ты окупил всю романтику на годы вперёд. Взгляд его снова упал на разрезанный на столе пряник. — Зато у нас вот что есть! — И коньяк, — дополнил Ренегат, переводя взгляд на уже пустую бутылку. Он и забыл. — Был... Слушай. Сколько вам с Юлькой до поезда осталось? Будто бы опомнившись, Поручик быстро достал телефон. — Сорок минут. — Сорок минут — это, конечно, дофига, — заключает Ренегат, подвигаясь к Поручику ближе, располагая голову у того на плече. Просто голова на плече. Никаких поцелуев взасос, никаких громких признаний. Просто два взрослых мужчины, сидящие в гримёрке на продавленном кожаном диване, дышащие в унисон. Понявшие, что жизнь может подкидывать сюрпризы даже после полтинника. За стеной включили «Лесника». В этот раз оригинального. Не рейв. И это было очень символично. — Знаешь... Я тут подумал, — начал Ренегат, не разрывая этого телесного контакта. — Может, ну его, этот поезд? Останетесь у нас до завтра? Сходим в магазин, купим ещё конька... Девчонки наши ещё поболтают... Мы ведь тоже сто лет вот так с тобой не общались! Туры эти всё... В них ведь не до этого обычно. — Ну, сто лет — это ты, конечно, загнул, — хмыкнул Поручик, похлопывая Ренегата по бедру. — Может, и загнул, — согласился тот. — Но давай единодушно согласимся. Обычно все наши диалоги заканчиваются чем-то похожим на шутки про тазик. — А в этот раз не закончилось, — кивнул Пор. И в этой фразе было столько всего... Что ни один из них не решался добавить ни слова. Что угодно могло разрушить момент. Они ещё посидели так... Плечом к плечу. В тишине, которая больше не казалась напряжённой. Просто тишина. Уютная и не давящая. Просто тридцать лет дружбы, которая стала сегодня чем-то другим... Не хуже и не лучше. Просто другим. Кряхтя, Ренегат всё же поднимается, похлопывая себя по карманам. — Ты чего? — разморенный Поручик поднимается следом. — Надо же Аленку предупредить, что у нас гости будут, — улыбается Ренегат и наконец достаёт телефон, набирая заветный номер жены. — Потом вызываю такси, мы заезжаем по пути в круглосуточный и покупаем коньяк. Но с тебя — твои фирменные сырники. Надо же нам Алёну задобрить. — Сделаем всё в лучшем виде! — осклабился Поручик и неожиданно, даже для самого себя, обнимает Саню. Настолько сильно, насколько он вообще мог обнять эту во всех смыслах «гору». — Спасибо тебе. — За что? — оторопело замерший Ренегат опустил взгляд на чужую макушку. Теперь его время было удивляться чужой реакции. — За всё, Сань... Просто за всё... Отмерев, Ренегат обнял его в ответ. Крепко. По-мужски. — Тебе спасибо... За стенкой начал подходить к концу «Лесник». Пора домой.