sore

ночной перекресток не засыпал - он просто менял вывески. дневная суета, состоящая из грохота оружия и криков болельщиков, сменялась гулкой пустотой, которую заполнял неон. голубой, оранжевый, зеленый - огни рекламных баннеров и уличных фонарей плавились в лужах после недавнего дождя, делая асфальт похожим на маслянистую радугу. сюрикен шел, не глядя по сторонам. его бинты на руках промокли и неприятно холодили кожу, но он не обращал на это внимания. капюшон был низко надвинут, скрывая рога, но их кончики, розовые с зеленым основанием, все равно выдавали его. он был здесь чужаком. слишком правильным, слишком угрюмым для этого района, где пахло жареным мясом, дешевым парфюмом и свободой, которую он не умел делить. рядом, нарушая тишину цоканьем своих разных кроссовок, шел койл. его руки были засунуты в карманы мешковатых штанов, а на губах играла та самая ленивая полуулыбка, которая, казалось, была нарисована на его лице перманентным маркером. оранжевый и голубой рога хаотично отражали свет, словно дорожные знаки. — ну и тоска, — протянул койл, нарушая затянувшееся молчание. он выдохнул облачко пара, хотя на самом деле ему не было холодно — просто так выглядело эффектнее. — ты всегда такой молчаливый, или только по ночам? раньше я думал, что ты просто пытаешься казаться крутым. теперь понимаю — ты реально просто пустой. сюрикен скосил глаза. обычно он либо игнорировал такие подколы, либо отвечал резко, но сегодня обычная колкость застряла в горле. его братья и сестры думали, что он гуляет, а он просто бродил по городу, как призрак, потому что дома было слишком тихо, а в голове — слишком громко. «серебряная тень» сегодня была ни к чему, врагов не было, а смысл куда-то испарился. — холодно, — односложно ответил он, хотя это было неправдой. он просто хотел сменить тему. — брешешь, — усмехнулся койл, ткнув его локтем в бок. — у инферналов терморегуляция как у печек. но, — он кивнул куда-то вперёд, на тускло светящееся здание с неоновой надписью «мотель «у дороги», — могу предложить альтернативу. у них там есть настойка. жжется так, что забываешь свое имя. а я, если честно, уже начал забывать, зачем мы вообще встали сегодня утром. сюрикен остановился. он посмотрел на мотель. грязноватое местечко для тех, кому некуда идти. или кто никуда не хочет. плевать. — идет, — кивнул он. --- внутри пахло дешевым освежителем воздуха, перебивающим запах старого ковролина и табака. комната, которую снял койл, была маленькой, с продавленным диваном и огромной кроватью, занимавшей почти всё пространство. окно выходило на стену соседнего здания, но это было неважно — неон пробивался и сквозь жалюзи, раскрашивая комнату в грязные оттенки. койл тут же плюхнулся в кресло, закинув ноги на столик, и поставил перед ними две кружки с мутной зеленоватой жидкостью. — вкус так себе, но эффект бомбический. а то у тебя лицо такое, будто ты брату своему долг не отдал. — он мой брат, — сухо поправил сюрикен, беря кружку. горький, приторный вкус ударил в нос. он сделал глоток. жидкость обожгла горло, разливаясь внутри искусственным теплом. — я не беру у них в долг. — ага. гордый, — койл хмыкнул. он наблюдал за сюрикеном, рассматривая его профиль, напряженные плечи, виднеющиеся из-под порванного синоби-седзоку. — слушай, а ты всегда такой правильный? все эти братья-сестры, долг, честь. ведь скучно же. ты прикинь, мы здесь, ночью, одни, в центре всего этого бардака, а ты сидишь как статуя. сюрикен отпил ещё. голова начинала приятно шуметь. требования быть кем-то дома, ночная охота на врагов, необходимость носить маску придуманного героя — всё это отходило на второй план, превращаясь в простой белый шум. алкоголь разливался по телу тёплой тяжестью, делая кожу чувствительной, а мысли — вязкими и тягучими. он почти физически ощущал, как границы реальности стираются, как исчезает привычная жёсткость, с которой он держал себя в узде. — я не статуя, — сказал он глухо. — о, доказательства? — койл приподнял бровь. он встал, подошел к кровати и сел на край, глядя на сюрикена снизу вверх. — давай, развей мою скуку. а то скука здесь — единственное, что реально убивает. он похлопал рукой по покрывалу, приглашая. его катушки на руках тихо гудели, а бинты поблескивали в электрическом свете. сюрикен колебался мгновение. в его голове мелькнула мысль о рогатке, о том, что он должен подавать пример. но алкоголь уже делал своё дело — стирал границы, притуплял голос совести, оставляя только глухое, ноющее желание почувствовать хоть что-нибудь. он поставил кружку на пол. пальцы слегка дрожали — то ли от спиртного, то ли от холода. сюрикен скинул верхнюю часть своего сёдзоку, остался в одной тонкой черной майке, которая открывала руки, перемотанные бинтами. ткань неприятно липла к разгоряченной коже. он лёг на спину, глядя в потолок, где играли тени. — и что дальше? — спросил он, и его голос звучал скорее обреченно, чем заинтересованно. койл ухмыльнулся ещё шире. он повернулся к нему, опираясь на руку, и его голубой рог почти касался рога сюрикена. контраст цветов — оранжевый, голубой, розовый и зелёный — казался абсурдным в этом сером номере. — а дальше… — койл медленно повел рукой, и его прохладные пальцы, пропущенные сквозь металлические кольца, легли на оголенную ключицу сюрикена. от прикосновения по телу пробежала дрожь, слишком сильная, слишком острая. алкоголь сделал кожу гиперчувствительной, и каждое движение койла отдавалось электрическим разрядом. сюрикен дернулся, но не из-за холода — от ощущения абсолютной, тотальной чужеродности этого прикосновения. оно не было нежным или злым. оно было просто… контактом. механикой. — дальше я хочу посмотреть, что ты за зверь, когда снимаешь эту свою маску одиночки. или ты и в постели такой же правильный? он говорил тихо, почти мурлыкая, но в голосе не было страсти. было любопытство хирурга, вскрывающего лягушку, и скука. сюрикен не ответил. он просто закрыл глаза, позволяя койлу делать всё, что тот захочет. тело казалось чужим, но при этом каждое прикосновение отзывалось слишком ярко, слишком болезненно. пальцы койла скользили по его животу, слегка касаясь шрамов и бинтов, исследуя рельеф мышц. сюрикен чувствовал, как в груди разрастается пустота, но тело — предательское тело — реагировало иначе. мурашки бежали по коже, соски твердели от прохладного воздуха, и он ненавидел себя за эту реакцию. койл наклонился, и его губы коснулись шеи сюрикена — сухо, оставляя только ощущение давления. рога соприкоснулись, и в месте их соприкосновения пробежала искра статического электричества. сюрикен вздрогнул так сильно, что чуть не прикусил язык. по позвоночнику прокатилась волна — не удовольствия, нет, скорее болезненной чувствительности, от которой хотелось выть. — хорошо, — выдохнул койл, отстраняясь, чтобы схватить вторую кружку и сделать ещё глоток. — просто расслабься. это всего лишь игра. ты же тут не за этим? и я тоже. сюрикен притянул койла к себе, грубо и неумело, просто чтобы прекратить этот разговор. поцелуй вышел соленым от пота и горьким от алкоголя. зубы койла глухо стукнулись о его зубы, а затем койл, усмехаясь, начал стягивать с него майку. — торопишься, да? — спросил он, разрывая поцелуй. — то холодно тебе, то жарко. выбери что-то одно. --- койл откинул майку в сторону, и сюрикен остался лежать на спине, сбитый с толку этим резким движением. воздух в комнате казался ледяным, и каждый миллиметр обнаженной кожи горел. алкоголь не согревал — он только делал восприятие острее, превращая обычные ощущения в пытку. затем койл взял его за бедро и перевернул на живот. — так лучше, — сказал он буднично, поправляя катушки на запястьях, чтобы они не мешали. — меньше глаз, больше дела. сюрикен уткнулся лицом в подушку, вдыхая запах дешевого порошка и чужого пота. простыня под щекой была шершавой, пахла хлоркой и чем-то сладким. его пальцы вцепились в край подушки, костяшки побелели. он чувствовал, как пальцы койла, сухие и твердые, скользят по его спине, сжимают ягодицы, раздвигают их. никакого предупреждения, никакого намёка на нежность. просто действие, следующее за действием, как звенья одной цепи. койл нажал большим пальцем на вход, продавливая кожу, и сюрикен замер, вцепившись пальцами в простыню. влажный звук смазки — койл достал флакон из кармана своих штанов, не глядя, просто по памяти — раздался в тишине. затем палец вошел внутрь, сухо и резко. сюрикен выдохнул сквозь зубы — протяжно, со всхлипом. боль была острой, режущей, но где-то на фоне алкоголь притуплял её, превращая в глухую, тягучую пульсацию. он закусил губу, чувствуя металлический привкус крови. — скучно, — пробормотал койл, работая пальцем, растягивая, поворачивая, надавливая. он делал это методично, как будто проверял механизм на износ, не обращая внимания на то, как сюрикен сжимается вокруг него, как дрожат его бёдра. — ты даже не стонешь. можно подумать, я массажист какой. он добавил второй палец, и сюрикен глухо зарычал в подушку, сжимая простыню так сильно, что ткань начала трещать. спина выгнулась сама собой, и он ненавидел своё тело за эту предательскую реакцию. пальцы койла двигались внутри, находили простату — сюрикен дернулся, по спине пробежала судорога, из горла вырвался сдавленный стон — и начинали давить на неё снова и снова, с одинаковой силой и ритмом. койл молчал, сосредоточенно работая пальцами, и его дыхание было ровным, как у бегуна на длинной дистанции. он не искал контакта глаз, не шептал пошлостей, не целовал. он просто делал свою работу. параллельно его вторая рука скользнула вверх, по позвоночнику, сжимая затылок, и обхватила один из рогов сюрикена — тот, что был розовым с зеленым основанием. сюрикен вздрогнул так сильно, что чуть не оторвался от кровати. рога у инферналов были невероятно чувствительными, особенно у пьяных — алкоголь делал нервные окончания оголёнными, превращая каждое прикосновение в электрический удар. койл сжимал его как ручку — крепко, не ласково, а просто фиксируя, чтобы было удобнее. — не дергайся, — сказал койл без интонации. но сюрикен не мог не дергаться. он чувствовал каждое движение пальцев внутри, каждый миллиметр давления на простату, каждое прикосновение к рогу. тело выгибалось само собой, бёдра дрожали, и по щеке, к его собственному ужасу, скатилась слеза. он не плакал — это была просто реакция, слишком сильная, слишком острая. спиртное сняло все барьеры, и теперь каждое ощущение било наотмашь. койл сжал основание рога, чуть сдвигая кожу, и провел пальцами по всей длине, от зеленого перехода к розовому кончику. это было странно — сухое, механическое поглаживание, которое не вызывало ни тепла, ни желания, только липкое, тревожное возбуждение, от которого хотелось либо ударить, либо провалиться сквозь кровать. пальцы внутри продолжали массировать простату — медленно, с постоянным давлением. сюрикен чувствовал, как его член наливается тяжестью, прижимаясь к простыне, и это было почти унизительно — возбуждаться от такого безразличного обращения. — ты, наверное, думаешь, что это что-то значит, — сказал койл, сжимая рог у основания и слегка поворачивая его. — я про геройство там, про братьев. а на деле — просто биохимия. надави на нужную точку, потрогай нужное место — и всё, ты мокрый, как школьник. он нажал на простату сильнее, и сюрикен выгнулся, сжимая зубы, чтобы не закричать. из горла вырвался звук — полустон-полувсхлип, влажный и сдавленный. его пальцы рвали простыню, и по лицу текли слёзы, которых он не замечал. — не сдерживайся, — хмыкнул койл, добавляя третий палец. сюрикен втянул воздух сквозь зубы, чувствуя распирание, почти болезненное, но где-то на границе с чем-то невыносимо острым. койл не обращал внимания на его дискомфорт, просто продолжал ритмично сжимать рог и давить на простату, как будто настраивал музыкальный инструмент. — это не я, это просто рефлексы. так что расслабься. он убрал пальцы, и сюрикен выдохнул — с облегчением или сожалением, он не знал. пустота внутри ощущалась странно, как будто чего-то не хватало. его тело дрожало крупной дрожью, по спине стекал пот, смешиваясь со слезами, и он не мог перестать трястись. койл усмехнулся и встал с кровати, потянулся, хрустнув позвонками. — повернись, — сказал он. — надоело на тебя смотреть со спины. интересно, какое у тебя лицо, когда это всё таки происходит. сюрикен медленно перевернулся на спину, глядя в потолок. его лицо было мокрым, глаза покраснели, на щеках блестели дорожки слёз. он даже не пытался их скрыть — в этом не было сил. алкоголь вышиб из него всё, включая гордость. его член стоял, влажный от смазки и предэякулята, но койл едва взглянул на него. — а теперь просто лежи, — сказал он, нависая сверху, пристраиваясь между его бедер. — я всё сам. сюрикен закрыл глаза. он чувствовал, как койл входит в него — медленно, но без пауз, заполняя его целиком одним движением. это было больно. алкоголь не смог заглушить эту боль — распирающую, острую, почти невыносимую. сюрикен закусил губу до крови, чувствуя, как по горлу поднимается тошнота. койл двигался ровно, без эмоций. его дыхание было спокойным, только катушки на руках тихо гудели в такт движениям. иногда он чуть менял угол, и тогда сюрикен вздрагивал, когда головка касалась простаты, но койл тут же возвращался к прежнему ритму. — ты думаешь, это что-то значит? — спросил койл, двигаясь внутри него с той же механической ровностью. — это просто… разрядка. понял? ты для меня — как школьная дискотека. весело на час, а потом забываешь. сюрикен не ответил. он просто лежал, позволяя этому происходить. койл двигался ровно, без эмоций. рука койла снова легла на рог сюрикена — на этот раз на другой, левый. он сжал его, повернул, провел большим пальцем по кончику, и сюрикен дернул бедрами, не в силах сдержать реакцию. из горла вырвался стон — громкий, срывающийся, почти крик. слёзы потекли сильнее, заливая виски и уши. — вот так, — кивнул койл, не меняя темпа. — тело говорит, даже если язык молчит. он снова надавил на кончик рога, и сюрикен прикусил губу, чувствуя, как напряжение нарастает внизу живота. ему хотелось, чтобы это прекратилось. ему хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось. он не знал, чего хотел — просто каждое движение койла отзывалось в нём вспышкой, слишком яркой, слишком болезненной. движения койла становились чуть быстрее, но всё такими же механическими, как заводной механизм. он даже не смотрел на сюрикена — его взгляд блуждал где-то в стороне, за окном, где мигал неон. сюрикен смотрел на потолок, и по его щекам продолжали течь слёзы, горячие и соленые, смешиваясь с потом. — сейчас, — сказал койл спокойно. — еще немного. он сжал рог сильнее, одновременно толкнувшись глубже, и сюрикен выгнулся, не в силах сдержать судорогу. из горла вырвался звук, похожий на всхлип — хриплый, мокрый, полный боли. оргазм накатил резко, как удар — он даже не заметил, когда именно это началось. просто пустота внутри сжалась, выпуская всё наружу, и горячие капли упали на его живот. тело била крупная дрожь, ноги тряслись, и он не мог остановиться. койл толкнулся ещё пару раз, затем замер, выдохнул — и всё. он вышел так же спокойно, как и вошел. — вот и всё, — сказал он, вставая и идя к столу, где стояла недопитая кружка. он сделал глоток, не глядя на сюрикена, который лежал на кровати, сжимая бедра, и чувствовал, как по внутренней стороне бедра стекает тепло. и холод. и боль. сюрикен не двигался. он смотрел в потолок, где неоновые тени танцевали свой бесконечный танец. слёзы всё ещё текли по его вискам, и он не мог их остановить. плечи тряслись от беззвучных рыданий, которые он не мог подавить. алкоголь сделал его слабым, слишком слабым, чтобы держать лицо. --- койл закурил, даже не спросив разрешения. голубоватый дым поплыл к потолку, смешиваясь с запахом пота, слёз и смазки. он посмотрел на сюрикена — на его мокрое лицо, на покрасневшие глаза, на дрожащие плечи — и на его лице не дрогнула ни одна мышца. — слушай, — сказал койл, затягиваясь. его голос звучал буднично, как будто они только что обсудили погоду. — ты неплох. прямо как игрушка — безотказная. он стряхнул пепел на пол и сладко потянулся. — так что, давай начистоту, — продолжил он, садясь обратно в кресло и закидывая ноги на стол. — я не из тех, кто привязывается. и ты, судя по твоему лицу, тоже. так что если захочешь повторить — я в этой комнате ещё пару дней. если нет — ну, найду кого-нибудь ещё. без обид. он произнес это так легко, будто предлагал выпить чаю. сюрикен медленно сел на кровати, чувствуя, как ноет поясница, как саднит внутри, как дрожат руки. он посмотрел на свои пальцы — бинты на них промокли от слёз, которыми он вытирал лицо. на свои рога, которые всё ещё хранили тепло пальцев койла. в груди было пусто. только глухая, ноющая боль внизу живота и дрожь, которую нельзя было унять. — я понял, — сказал он, и голос его сорвался — хриплый, сдавленный. он не смотрел на койла. не мог. он встал, поднял майку с пола и натянул её через голову. ткань липла к мокрой коже, причиняя почти физический дискомфорт. сёдзоку валялся в углу, но одевать его не хотелось. сюрикен просто стоял босиком на холодном полу и смотрел в стену. койл докурил сигарету, затушил её о край стола и, не вставая, сказал: — в общем, если хочешь — оставайся. кровать большая. только храпеть не начинай, а то я тебя скину. он зевнул, откинулся в кресле и закрыл глаза, даже не поднимаясь, чтобы лечь нормально. сюрикен посмотрел на него — на эту расслабленную, беспечную позу, на разноцветные рога, которые тускло блестели в неоне, и почувствовал странное облегчение. койл не требовал от него чувств. не ждал объяснений. не собирался узнавать его ближе. в этом была свобода. но почему тогда так больно? --- сюрикен лёг обратно на кровать, на ту же влажную простыню, которая всё ещё хранила тепло их тел. он повернулся на бок, спиной к койлу, подтянул колени к груди и закрыл глаза. слёзы снова потекли по щекам — тихо, беззвучно. он закусил губу, чтобы не всхлипнуть. койл выключил музыку, зевнул и откинулся в кресле. — спокойной ночи, — бросил он безразлично. сюрикен не ответил. --- за окном продолжал моросить дождь. неоновые огни плавились в лужах, превращая перекресток в бесконечный, бездушный лабиринт. а внутри маленького номера мотеля двое взрослых людей лежали в одной комнате, не касаясь друг друга, и каждый был занят одним и тем же — попыткой не думать о том, насколько пусто внутри. сюрикен закрыл глаза. он чувствовал, как его тело всё ещё помнит каждое прикосновение койла — сухое, механическое, чужое. как дрожат пальцы. как горит кожа на рогах. как ноет внутри, напоминая о том, что только что произошло. он не знал, что будет завтра, да это и не имело значения. в этом была вся суть их отношений: отсутствие значения. взрослые люди, взрослые решения. пустота внутри и картинка снаружи. но внутри было пусто только у койла. а у сюрикена там, в самой глубине, что-то ныло — и это что-то не давало ему уснуть. где-то в городе, в другом районе, его ждали брат и сестра, которые верили в него. но здесь, в этой комнате с грязным ковролином и неоном за окном, он мог просто быть никем. и это было единственное, что имело значение.