Формула Николь

      Николь смотрела на дедушку. Старик не мучился: его тело угасало медленно и безболезненно — вполне естественно для людей. Ведь все мы рано или поздно уходим, и ещё ни одному человеку во вселенной не удалось обрести вечную жизнь.       Что она чувствовала, глядя на старика? Грусть?       Может быть, разочарование?       Вряд ли.       Её взгляд скользнул по сморщенным временем рукам опекуна. Он крепко сжимал её ладонь, уставившись в потолок безумными голубыми глазами. Дедушка мог лежать так часами, не роняя ни слова. Посторонним он показался бы сумасшедшим, окончательно потерявшим рассудком, но Николь к нему привыкла. Каким бы безумцем он ни был, он оставался её единственным защитником. Избавиться от этого было невозможно: Николь — его внучка, плоть от плоти, несущая в себе ту же кровь.       Она продолжала размышлять о жизни и смерти, о себе, о нём — и с каждым мигом всё сильнее запутывалась в собственных мыслях. Так и не поняв, что должна чувствовать к этому человеку.       Спустя час тишины и размышлений, дедушка просто разжал пальцы. Николь поднялась с кресла и тихо покинула комнату.       За дверью, неровно дыша, стоял доктор. Заметив девушку, он поправил полы своего халата, оттягивая их разговор.              — Фрау Рейн, ваш дедушка не страдает, — голос мужчины дрогнул. Было очевидно: он сам не верил своим словам, а Николь — и подавно. — Это естественный процесс. Вы можете продолжать навещать его, но будьте готовы… — он осёкся, не решаясь произнести главное слово.       — Я знаю, — мягко перебила его Николь.       Доктор потоптался на месте еще минуту, суетливо поправляя круглые очки и тяжело вздыхая. Он не знал, стоит ли ему говорить об этом, но наконец, он выдавил:       — Вашему дедушке осталось примерно два месяца.       — Я поняла.       Они оба замолчали. Николь не почувствовала горечи от его слов. Она приняла это известие как неоспоримый факт. Очередная данность в её жизни.       Когда мужчина ушёл, и его шаги утихли в коридоре, Николь медленно тронулась с места, размышляя о словах доктора.       Высокие стены коридора веками хранили запах прошлого и саму историю их рода. Сам аромат в коридоре стоял тягучий, стены впитали горечь табачного дыма, оседавшего здесь десятилетиями. К нему примешивалась едва заметная сырость старого камня и пыль со старинных фолиантов, которые годами никто не открывал. Казалось, само время в этом доме застыло, превратившись в невидимый и удушливый кокон.       Проходя в свою комнату, Николь опустилась на кровать. Знакомый аромат в комнате обволакивал её, даря обманчивый покой. Ей было всего семнадцать, но в этих стенах она чувствовала себя ровесницей замка.       Николь Рейн — единственная наследница угасающего графского рода. Она прекрасно знала, что говорят о ней в высшем свете:       «Хрупкое сокровище, которое граф Рейн прячет за высоченными стенами. Он слишком дорожит своей дочерью, поэтому не показывает её обществу. Николь бесценна, она центр вселенной Графа Рейна».       Какая глупость.       Она знала изнанку этой лжи, и всё же не спешила её отрицать. Может, потому что ей хотелось хоть ненадолго примерить на себя эту красивую сказку? Поверить, что её жизнь может быть настоящей, подобно этим глупым слухам?       Её прятали здесь точно так же, как в старых преданиях прятали принцесс — в неприступных башнях, без права на голос и собственное желание, а страшный и злой дракон охранял замок. В случае Николь, этим драконом выступал дедушка, а после её отец. Вот только в сказках драконов всегда убивают прекрасные рыцари, а в её реальности никто не придет. В этом замке она сама для себя — и пленённая принцесса, и стерегущий её дракон, и сама каменная башня.       Она с горькой усмешкой размышляла об этом, пока её пальцы бережно крутили массивный перстень с багровым камнем посередине.       Честно признаться, Николь не жаловалась. Она лишь монотонно перебирала дни своей жизни — воспоминания были настолько одинаковыми, что не стоило и трудиться запоминать, как именно прошёл очередной вторник или четверг. Хотя, если признаться честно, иногда в её уединении случались и по-настоящему приятные моменты, и если хорошенько поискать в памяти, то их было не так уж и мало.       Её мысли оборвались, когда в дверь постучали. Она услышала короткие два стука.       — Входи, — отозвалась Николь, неохотно поднимаясь с кровати.       На пороге выросла высокая фигура Штайнера. Он прислуживал ей с самых малых лет. Девушка до сих пор отчётливо помнила тот день, когда его, совсем ещё молодого, привели в их гостиную. Как он опустился перед пятилетней испуганной Николь на колени и безмолвно поклялся ей в верности и её дому. С тех пор он стал её верным слугой.       В руках слуги был серебряный поднос с фарфоровым чайником, пустой чашкой и парой миндальных сладостей.       — Спасибо, Штайнер. Поставь на стол, пожалуйста.       Мужчина послушно кивнул и отошёл в сторону, застыв у стены. Николь проводила его взглядом, бережно опустила в бархатную шкатулку старинный перстень, и со щелчком закрыла крышку.       Это кольцо оставалось единственным, что напоминало ей о матери.       Она погибла, когда Николь едва исполнилось пять. В светском кругу шептались о том, что произошел несчастный случай, что графиня Рейн неловко оступилась и упала с лестницы. Но она даже в свои семнадцать интуитивно не верила в эту версию. Она вполне ожидала от дедушки с отцом ту самую уродливую правду, которую ей так не спешили раскрывать.       Особенно не верилось в эту версию, когда дед забрал её к себе в Гейдельберг сразу после похорон. Он тогда сказал: «Так будет лучше для всех». Отец не посмел спорить. Он вообще никогда не перечил «безумному Рейну». Дочь он навещал от силы раз в год, и то если позволяли государственные дела, а за последние два года и вовсе не приехал ни разу.       Николь не держала на него зла. Дедушка говорил о том, что обязанности графа требуют много сил и времени. К тому же у него было горе — потеря любимой жены.       Она твердила себе эти слова по ночам, когда одиночество становилось особенно невыносимым. Но в глубине души, когда замок погружался в мёртвую тишину, её мучил один и тот же вопрос: если у него горе, почему за тринадцать лет он так и не нашёл времени обнять своего единственного ребёнка?       Она не могла найти ответа.       Но жизнь шла своим чередом. Даже когда дедушка окончательно слёг, разбитый болезнью и старостью, строгий распорядок Николь не изменился. Дед требовал от неё безупречности. Утром — изнурительные занятия с репетиторами, в обед — немецкая классическая музыка и обязательный визит в комнату больного, а после ужина — законный час уединения в кресле у камина с книгой в руках. Литература была её единственным окном в огромный мир — тем самым окном, которое дедушка при всём желании не мог заколотить.       Приглашённые учителя лишь сокрушённо качали головами, не смея высказать аристократам Рейн то, что думали на самом деле: как можно заставлять юную девушку зубрить формулы и историю, когда её опекун со дня на день испустит дух?       Но, прекрасно зная, что за человек этот безумный Рейн, они предпочитали молчать.       Дни тянулись серо и монотонно.       Пока в один из четвергов дедушке не стало совсем плохо.       В замке стало суетливо: срочно вызванный доктор находился в комнате больного. В воздухе стоял аромат медикаментов, и, кажется, запах приближающей смерти. Николь ощутила это всем телом. Доктор просил её покинуть комнату. Она и хотела, но дедушка был против: своими сухими потрескавшимися губами произнес:       — Останься, Николь...       Ей пришлось стоять, смотреть на его худые руки и на впалые щёки. Другая девушка на её месте лишилась бы сознания от страха, но Николь слишком долго наблюдала, как её опекун медленно умирает.       — Технически, мы можем поддерживать его состояние с помощью внутривенных вливаний, фрау Николь. Это новая методика поддержания стабильного состояния, — отчеканил доктор, проверяя состояние пациента. — Капельный метод — последнее открытие в медицине. Но, будем откровенны, это лишь отсрочит неизбежное.       Николь молча кивнула, неловко и защитно обняв себя за локти, будто пыталась отогнать чувство скорой смерти близкого человека.       Когда доктор удалился, она подошла к дедушке и опустилась на стул рядом. Дедушка лежал неподвижно, не в силах даже повернуть голову в сторону внучки. Его взгляд был намертво прикован к потолку, как и всегда.              — Николь… — прошелестел он с трудом.       — Я здесь, дедушка, — она осторожно накрыла его холодную ладонь своей и слегка сжала.       Старик медленно и с усилием перевёл на неё взгляд. Его глаза, когда-то пронзительно-голубые, точно чистое летнее небо, сейчас лихорадочно блестели. Из-за пугающей худобы лица и редких седых волос он в этот миг казался тем самым «безумным учёным Рейном», каким его со страхом описывали в газетах и на устах работников.       — Беги… уходи, — дед судорожно задвигал челюстью, будто силой выудил из памяти слова, которые обязан был до неё донести.       Внутри у Николь всё сжалось от нехорошего предчувствия. Она знала: дедушка никогда, даже в самые тяжёлые приступы, не бросал слов на ветер. Как бы люди ни шептались о его сумасшествии, его разум до последнего мгновения оставался пугающе трезвым и острым. Он не бредил. Николь прекрасно знала своего опекуна.       — Но почему? Что я буду делать вдали от дома? — этот вопрос она задала скорее самой себе, чем ему.       Горький и беспомощный вопрос.       Что она умеет, кроме тех академических наук, вышивания и музыки, которым её здесь заставляли учиться? Как выжить в мире, охваченном пожаром войны?       — Когда умру я… умрёшь и ты, — он замолк, исчерпав все свои силы. Дедушка привычно разжал пальцы, отпуская её руку, и снова отвернулся к потолку, давая понять, что разговор окончен.       Николь поднялась на не слушающихся её ногах и вышла.       Коридор замка казался бесконечным, сужающим туннелем. Мысли метались в панике: если дед приказывает бежать, значит, её жизнь окажется под угрозой в ту же секунду, как его сердце перестанет биться? Но кому и чем может угрожать она — семнадцатилетняя девчонка, которая тяжелее серебряной ложки ничего в руках не держала? В чём её опасность? Кому нужна её смерть?       Она не помнила, как дошла до собственных покоев. Очнулась только когда бессильно опустилась на край постели.       В голове крутились слова дедушки.       Уйти… Но куда? Что она знает о настоящей жизни за пределами этих каменных стен?       В дверь снова постучали, прерывая её мысли. Это снова были два коротких стука.       — Входи, Штайнер, — проговорила она. Голос прозвучал на удивление спокойно, учитывая какой хаос бушевал у неё внутри.       Штайнер вошёл в комнату госпожи без подноса. Он сжимал маленький чёрный карандаш и потрёпанный блокнот, который служил его голосом. Не глядя на госпожу, Штайнер стремительно начертал на чистом листе несколько слов. Мужчина развернул блокнот к ней, почерк был корявым и размашистым:       «Фрау Николь бежать отсюда».       Девушка судорожно выдохнула и обречённо покачала головой.       — Я не могу, Штайнер. Куда мне бежать? Кому я нужна за пределами дома?       Мужчина на секунду замер, а затем яростно, едва не рвя бумагу карандашом, написал ниже:       «Отсюда. Тут опасность. Вы опасность».       — Это мой дом! — в её голосе впервые прорезались панические нотки. — Как я могу быть в опасности в собственном доме?       Тревога ледяной волной поднималась от желудка к горлу. Штайнер смотрел на неё сверху вниз, и в его серых, обычно покорных глазах не было ни тени сомнения — только глухая решимость. Он выставит её отсюда, даже если придётся выталкивать силой. Потому что он свято верил: стоит дедушке закрыть глаза навсегда, и этот дом превратится в её эшафот.       Штайнер снова перевернул страницу. Он точно знал, что заставит её госпожу действовать. Его руки быстро вывели на бумаге следующее:       «Спина. Бегите ночью сегодня».       Николь замерла, почувствовав, как слово «спина» наотмашь бьёт под рёбра — и тут же спина отозвалась фантомной болью, как в те серые, дождливые дни, но что еще её больше удивило, так это то, что она должна бежать именно сегодня ночью.       — Сегодня ночью? Но я… я не готова! — Николь с трудом сглотнула вязкую слюну и испуганно вскочила с кровати.       Вместо ответа Штайнер решительно шагнул к её шкафу и распахнул дверцы. Он без лишних церемоний вытащил её походную кожаную сумку, принявшись методично и плотно складывать туда её одежду.       — Штайнер! Прекрати, я не хочу уезжать! — Николь сорвалась на крик, подбежав к нему и хватая за жесткие рукава сюртука. Однако слуга упрямо игнорировал её протесты, продолжая сборы. — Пожалуйста, Штайнер! Посмотри на меня!       Мужчина наконец-то остановился. Он аккуратно, но крепко перехватил девичьи локти своими ладонями и застал её посмотреть прямо в его серые глаза. Николь тяжело дышала, едва сдерживая подступающие слёзы.       — Не хочу… пожалуйста, не выгоняй меня, — она качнула головой, цепляясь за последнюю иллюзию безопасности.       Её охватил первобытный ужас перед неизвестностью: она была уверена, что стоит ей переступить порог поместья, как её убьют. В Европе бушует война, повсюду солдаты, шпионы, линии фронта… Как она, домашняя принцесса, выживет там одна?       Штайнер посмотрел на неё с глубокой, почти отцовской скорбью. А затем медленно, с пугающей чёткостью, провёл большим пальцем по своему горлу. Жест был красноречивее любых слов: «Если останешься — тебе перережут горло здесь же».       — Но куда мне идти? — прошептала она, окончательно ломаясь.       Слуга на мгновение задумался, снова открыл блокнот и размашисто вывел:       «Швейцария. К моим родителям».       — Твоя семья в Швейцарии? — в её глазах блеснул слабый луч надежды. Швейцария была нейтральной страной, там не было войн.       Штайнер решительно вырвал этот листок, аккуратно сложил его вчетверо и вложил в её дрожащие пальцы. Николь сжала клочок бумаги так крепко, словно это был её единственный спасательный круг.       Она поняла.       Путь лежит туда.       Больше Николь не протестовала. Она безмолвно стояла посреди комнаты, пока Штайнер заканчивал сборы. Слуга мягко хлопал ящиками, стук его каблуков был звонкими в тишине комнаты, но Николь ничего не слышала. Её сердце болезненно сжималось от сотен вопросов, на которые никто не мог дать ей нормального ответа.       Вскоре дорожная сумка уже стояла у двери. Слуга принёс ей горячий чай и плотный ужин, надеясь, что она наберётся сил перед дорогой, но к еде она так и не прикоснулась.       Весь остаток вечера она неподвижно лежала на кровати, прямо в дорожном платье. Рядом был аккуратно сложен тёмный плащ с глубоким капюшоном, в который она укутает плечи. Они оба ждали глухой ночи, когда заснут остальные слуги и кучера. Только тогда можно будет незаметно проскользнуть из замка.       Николь до судорог боялась ночной темноты. Она никогда в жизни не покидала пределов родного дома в такой час, а уж тем более ради побега.       «Всё будет хорошо. Всё обязательно будет хорошо», — твердила она, как заклинание, сама не веря в собственные слова.       Но сердце билось в рёбра так бешено и громко, что этот стук, казалось, заполнял всю комнату.       Страшно.       Ей было до безумия страшно.       Но она подавляла этот страх, как её ранее учил дедушка. Ближе к двум часам ночи Штайнер аккуратно коснулся её плеча, беззвучно напоминая, что время пришло.       Николь вздрогнула, открыла глаза и поднялась, она даже не заметила как задремала. Голова, налитая свинцовой тяжестью, гудела, но стоило накинуть на плечи плотный плащ и сделать шаг в темноту коридора, как всё тело напряглось. Сон улетучился за считанные секунды, уступая место звенящей трезвости и животному страху.       Штайнер вёл её по тёмным коридорам, там, где никогда не зажигали масляных фонарей. Он знал здесь каждый выступающий камень. Николь слепо шла за ним, судорожно вцепившись пальцами в плотную ткань его сюртука, и отчаянно заставляла себя не смотреть по сторонам, чтобы не сойти с ума от пугающих теней.       К конюшне они пробирались долго. Луна намертво увязла в тяжёлых, грозовых тучах, и двор замка казался бездонным колодцем. Слуга, казалось, обладал кошачьим зрением, он уверенно шагал вперёд через эту пронзительную темень.       Внутри конюшни густо пахло сухим сеном и древесной пылью. Её любимая кобыла уже стояла наготове — оседланная, с туго затянутой подпругой. Почуяв неладное, животное нервно перебирало ногами, косило диким глазом в темноту и испуганно встряхивало гривой. Рядом на соломе покоился старенький кожаный саквояж, который Штайнер успел вынести заранее.       — Тише, Либерта, девочка моя, тише… — едва слышно прошептала Николь. Кобыла, словно узнав голос хозяйки, послушно прянула ушами и перестала нервно бить копытом о деревянный настил.       Слуга перехватил поводья и повёл лошадь к задним воротам поместья. Николь шла следом, едва поспевая.       Когда они миновали створки и вышли за пределы замковой территории, у неё перехватило дыхание. Впереди простиралась неизвестность. В дорожной сумке лежала карта, по которой ей предстояло ориентироваться. Почти месяц пути в полном одиночестве, чтобы добраться до границы Швейцарии.       Мужчина подсадил её, помогая забраться в седло. Николь крепко стиснула зубы, чтобы не разрыдаться. Ей до безумия хотелось снова начать умолять Штайнера позволить ей остаться, спрятаться в подвалах, переждать… Но она вовремя одёрнула себя. Это не помогло бы. Всё уже решено.       — Я вернусь, Штайнер, — пообещала она, наклонившись к нему с высоты седла. Голос дрожал, но в нём звенела решимость, а может, она просто обманывала саму себя, чтобы не сойти с ума. — Когда узнаю, что всё это значит. И когда пойму, как снять это. Я обязательно вернусь домой. Жди меня.       Немой слуга грустно улыбнулся и ободряюще кивнул несколько раз. Его глаза говорили яснее любых слов: «Обязательно, госпожа».       Николь тронула поводья. Сначала пустила Либерту шагом, чтобы подковы не слишком громко цокали по камням. Затем перешла на рысь.       Быстрее.       Ещё быстрее.       Ворота позади растаяли во мгле. Огромный замок, бывший её тюрьмой и крепостью, остался позади. Вся её прошлая, понятная и предсказуемая жизнь оборвалась в одну несчастную ночь.       Она мчалась вперёд, сжимая кожаные ремни одной рукой, а второй рукой придерживая бьющую по боку сумку. Ледяной встречный ветер безжалостно трепал выбившиеся из тугого хвоста волосы.       «Что из этого опаснее? То, от чего я бегу, или то, что домашняя девочка осталась одна на этой пустой дороге?» — билась в голове отчаянная мысль.       Ответа не было. Был только ритмичный и глухой стук копыт и нарастающее, странное чувство: она не просто спасает свою жизнь. Она идёт напролом навстречу чему-то огромному. Чему именно — Николь пока не знала.       Спустя два часа непрерывной скачки ноги начали невыносимо гудеть от непривычного напряжения. Николь мёртвой хваткой вцеплялась в луку седла. Либерта чутко улавливала панику и зажатость хозяйки: кобыла мотала мордой, нервно всхрапывала. Беспокойство человека заражало животное, но Николь ничего не могла с собой поделать.       Ей было страшно.       Каждый шорох в придорожных кустах заставлял её испуганно вжиматься в седло, стоило вдали показаться жёлтому свету фар автомобиля, как она в ужасе съезжала с тракта в глубокий кювет, пригибалась к самой шее лошади, зарываясь лицом в её гриву, и задерживала дыхание, боясь даже выдохнуть.       Сердце колотилось где-то в районе горла, мешая дышать. Ладони вспотели, скользили по поводьям. Николь до судорог ненавидела этот страх — унизительный, парализующий волю и мешающий здраво мыслить.       Но стоило машине проехать дальше, а позже и вовсе испариться в ночной темноте, она упорно продолжала свой путь. Вопреки всему. Вопреки тому, что дед выставил её, так ничего и не объяснив. Вопреки тому, что под её дорожным плащом не было даже приличного оружия для самообороны — лишь крошечный дамский нож для разрезания ниток.       Дура, — зло бросала она себе, когда в очередной раз заставляла себя вывести лошадь из-под защиты леса на открытый участок дороги. — Какая же ты дура, Николь. Ты ничего не знаешь о реальном мире. Ты не умеешь стрелять. Ты едва разбираешься в этих топографических картах. Ты просто комнатная аристократка, которая никогда в жизни не уходила дальше собственного ухоженного сада.       Всё же её колени упрямо сжимали бока кобылы. Руки крепко держали поводья, и она шла вперед.       Это случилось на втором дне её безумного бегства.       Николь уже наивно полагала, что самое кошмарная лесная глушь, холодная ночь и собственные мысли остались позади. Но внезапно на горизонте над серой дорогой взвилось облако пыли.       До её слуха донёсся тяжёлый, рокочущий гул моторов. Это были тяжеленные грузовики, звуки которых доносились до Николь прежде, чем сама машина появится на горизонте. Но характеру звука можно догадаться, что едут немецкие солдаты.       Николь быстро, слишком резко соскользнула из седла на землю раньше, чем успела осознать свои действия. Накатил слепой инстинкт выживания. Рванув в густые придорожные заросли, она повалилась на живот, силой утягивая за собой Либерту за повод. Кобыла испуганно заржала, но Николь намертво зажала ей пасть ладонями, лихорадочно шепча прямо в ноздри:       — Тихо, девочка... Тихо, пожалуйста, умоляю, не надо…       Военная колонна грохочущей железной стеной прошла всего в каких-то двадцати метрах от их укрытия. Сквозь рёв двигателей Николь отчётливо слышала чужие голоса: те звучали грубо, они были уставшие и прокуренные. До её слуха доносился чей-то хриплый смех и отрывистая немецкая ругань.       Пульс стучал в ушах так сильно, что казался ей громче этих моторов.Спину под платьем внезапно обожгло — её шрамы словно налились расплавленным свинцом, реагируя на близость солдат. Николь лежала в сырой придорожной грязи, до боли прижимаясь щекой к холодной земле, и беззвучно молилась неизвестным ей богам:       «Только бы не заметили. Пожалуйста, пусть проедут мимо».       Николь хотела зажмуриться, но вместо этого она перестала дышать. И спустя пару минут осевшая пыль после тяжелого грузовика подтвердила то, что они уехали.       Когда гул моторов окончательно затих, девушка с трудом поднялась. Колени ходили ходуном и подкашивались, а дорогое платье было безнадёжно испорчено грязью и сухими листьями. Николь принялась лихорадочно отряхивать подол — упрямо и сосредоточенно, цепляясь за это глупое бытовое занятие только ради того, чтобы отвлечься от жуткого страха и заставить свой мозг переключиться на что-то другое. Ей отчаянно нужно было занять мысли этой грязью, а не осознанием того, что её едва не заметили.       Либерта смотрела на неё огромными и влажными глазами, словно безмолвно спрашивая: «Ну что, хозяйка, каково оно там, снаружи?»       Николь дрожащей рукой ласково провела по морде кобылы.       — Тебе бы мои проблемы, — сипло выдохнула она.       Она хотела постоять так пару минут, перебрать дыхание, но понимала, что подобное дорогое удовольствие опасное. Поэтому она снова вскочила в седло, крепко перехватывая кожаные поводья.       К третьей ночи она перестала вздрагивать от каждого шороха. Не потому что наконец стала смелой, привыкнуть к постоянному страху невозможно. Николь просто смертельно устала. Каждая мышца в теле выла от тупой, изнуряющей боли, глаза застилала серая пелена, а мысли путались, мозг отказывался здраво мыслить.       На окраине какой-то полузаброшенной прифронтовой деревушки она отыскала покосившийся сарай. Завела внутрь хрипящую Либерту, привязала поводья к гнилому столбу, а сама опустилась прямо в углу, на солому.       Дрожащими руками достала из сумки еду, которую Штайнер бережно сложил в чистый платок. Так прошёл её третий ужин вне дома.       В какой-то момент ей стало смешно. Она — аристократка, а сейчас сидит в заброшенном, старом сарае и скудно ужинает.       «Интересно, меня ищут? Как дела у дедушки?», — задалась она вопросом, откидывая голову назад. Её небесно-голубые глаза устремились в звездное небо сквозь широкие щели между досками.       «Ты — опасность», — вспомнила она слова Штайнера, написанные на бумаге.       Николь затаила дыхание и медленно провела ладонью по лопатке — там, где под плотным платьем скрывались уродливые шрамы. На мгновение ей показалось, что кожа там едва заметно покалывает.       — Что ты такое? — едва слышно прошептала она в пустоту. — Почему из-за тебя я должна бежать?       Но ждать ответа от старых шрамов было глупо. Её усталый разум уже выдохся и она закрыла глаза. Она не спала, в такой ночной прохладе и сырости уснуть было невозможно. Николь просто сидела, вслушиваясь в звуки вокруг.       Николь впервые ощутила то, что ночь может быть длинна в первую ночь вне дома. И эта ночь не была исключением. С самого утра, стоило небу залиться голубым оттенком, она повела Либерту к дороге, седлая её.       Но к вечеру лошадь уже откровенно хрипела: тяжело и надрывно. Николь с трудом спешилась у коновязи придорожной таверны и ласково провела ладонью по мокрой шее кобылы.       — Потерпи, милая, — выдохнула она в прижатое ухо.       Внутри таверны стоял плотный смрад: пахло дешёвым пойлом и немытыми телами гостей. На Николь неодобрительно покосились, стоило ей перешагнуть за порог, но у неё не было сил обращать внимание на чужие взгляды.       За деревянным столиком она заказала горячий суп с хлебом и чай.       Хлеб ей швырнули на стол. Похлёбка оказалась слишком жидкой и серой. Одна маленькая картофелина сиротливо плавала в супе, а рядом был кусок сала. Но голод был таким сильным, что Николь съела всё, а остатки бульона выпила до последней капли, упорно игнорируя масляной вкус и запах жира.       Пока она набивала пустой желудок, справа за соседним столиком расположись двое местных мужчин.       Они явно не были солдатами. Одежда на них была слишком оборванная, небрежная, их лица слишком наглые, а взгляд сальной. Один из них лениво ковырял засаленной вилкой в зубах, а второй бесстыдно, буравящим взглядом рассматривал Николь в упор, подмечая дорогую ткань её плаща и слишком тонкие запястья.       Стоило уловить взгляд мужчины, Николь поспешно отвернулась.       Она достала из кармана серебряную монету и расплатилась с хозяйкой. Та была грузной женщиной с багровым лицом.       — А… сухой хлеб лошадям можно? — негромко спросила Николь.       Трактирщица окинула её проницательным взглядом и грязно усмехнулась.       — Беглая, что ли, девка? — хриплым басом спросила она, но, не дождавшись ответа от побледневшей гостьи, лишь пренебрежительно махнула рукой: — Ладно, дело не моё. Чёрствый хлеб давать можно. Твоя скотина небось и свежий с руками оторвёт. Голодная тварь не разбирает.       Николь коротко кивнула. Бережно завернула оставшийся ломтик хлеба в чистый платок, спрятала в глубокий карман плаща, подхватила саквояж и поспешила выйти на задний двор.       Либерта стояла смирно, сиротливо опустив голову. Увидев хозяйку, кобыла тихо, приветливо заржала — то ли обрадовалась, то ли жаловалась на тяжёлую долю.       — Сейчас, сейчас, хорошая моя… — Николь достала припрятанный кусок. Лошадь аккуратно взяла угощение мягкими губами, шумно зажевав. — Умница.       Она терпеливо ждала, пока Либерта съест весь хлеб, жалостливо думая о животном.       Из-за свистящего ветра и собственной давящей усталости Николь совершила роковую ошибку. Она совершенно не услышала шагов за своей спиной.       Либерта вдруг резко дёрнулась, испуганно забив копытами по вязкой земле, но было уже слишком поздно.       — Какая красавица… — над самым ухом раздался липкий и масляный голос, от которого по коже побежали мурашки. — И как же такая породистая голубка очутилась одна в наших гиблых местах?       Николь резко обернулась, едва не выронив сумку.       Перед ней стоял тот самый оборванец из таверны. Второй, помельче, подходил сбоку, лениво и зловеще поигрывая узким ножом.       — Пропустите меня, — стараясь говорить ровно и холодно, как подобает фрау Рейн, потребовала она.       — А мы и не держим, — оскалился первый, сделав шаг вперёд. Из его рта пахнуло гнилыми зубами и дешёвым спиртом. — Мы же помочь хотим, сиротка. Куда путь держишь в одиночку? Может, подвезём на телеге? С ветерком да с весельем?       Она ощутила ужас, который охватывал всё её тело от чужих слов.       — Я сама, — её голос стал хриплым. Попытавшись унять дрожь в пальцах, она медленно отступала назад, пока не упёрлась лопатками в тёплый, дрожащий бок кобылы. Путь к спасению был отрезан.       Николь сжала поводья так сильно, что тонкая кожа перчаток натянулась, а костяшки пальцев побелели. Двое грабителей стояли всего в трёх шагах. Животный, леденящий ужас сковал внутренности. В голове мелькнула паническая мысль: рвануть обратно в таверну! Но ноги словно налились свинцом — она не могла сдвинуться с места ни на сантиметр.       — Не будь дурой, девка, — процедил тот, что с ножом. — Деньги отдавай, и мы тебя не тронем. Ну… по крайней мере, живой оставим.       Его низкий, утробный смех вызвал у Николь волну бешеного омерзения. За всю свою затворническую жизнь она ни разу не сталкивалась с подобными человеческими подобиями. Одно дело — читать в книгах о разбойниках, и совсем другое — видеть перед собой их грязные, сальные ухмылки.       — У меня нет денег, — вытолкнула она, сильнее прижимаясь к беспокойной кобыле. Либерта испуганно ржала, пытаясь вырвать повод, — её паника только усугубляла положение.       — Врёшь, шлюха аристократская! Платье-то вон какое, а запястье белые, тонкие, точно работы не видели, — рявкнул первый и резко, без предупреждения коснулся её запястья, силой дёргая на себя.       Николь истошно вскрикнула от страха и отвращения, пытаясь вырвать руку.       — Ах ты, тупая дрянь! — не выдержав сопротивления, мужчина, не медля, замахнулся тяжёлой, мозолистой ладонью.       Удар пришёлся наотмашь. Щеку мгновенно обожгло дикой, ослепляющей болью. Николь не удержалась на ногах и позорно рухнула коленями прямо в холодную и мокрую грязь, хватаясь пальцами за горящее лицо.       Испуганная кобыла, почувствовав свободу, рванулась в сторону, дико мотая головой, и отбежала к дальнему краю забора, оставляя хозяйку с бандитами.       — Сумку её хватай, быстро! — приказал первый. Второй наглец тут же бросился вперёд, с сальным цоканьем вцепившись в кожаные ремни её саквояжа.       Николь душили слёзы обиды и горькая, яростная беспомощность. Но она мёртвой хваткой вцепилась в сумку, не позволяя сорвать её с рук. Там не было золота — но там лежала её карта, вещи и достоинство, которое она отчаянно хотела защитить и сберечь от чужих грязных рук.       — У меня нет денег! Отпустите! Прекратите! — закричала она сорванным, надломленным голосом, зажмуриваясь от ужаса, когда первый бандит снова занёс над ней тяжёлый кулак.       Но нового удара не последовало.       Вместо этого до её слуха донёсся совершенно чужой голос. Низкий и ровный голос, с едва заметной хрипотцой. Тон был таким ровным, что Николь сразу догадалась — говорил военный. Её сердце пропустило очередной удар. Она испугалась его сильнее, чем тех бандитов. Как бы её только не узнали.       — Девушка ясно сказала — денег нет. Вы что, любезные, имеете проблемы со слухом?       Николь испуганно распахнула глаза. Из полумрака двора, точно из самой ночной темени, выросла огромная фигура, которую, никто не заметил. Незнакомец одним молниеносным движением перехватил занесённую руку бандита чуть выше запястья и с глухим, жутким хрустом вывернул её под неестественным углом. Мужчина зашёлся истошным, свинячьим воплем:       — А-а-а-а! Ты мне руку сломаешь, ублюдок! Пусти!       Высокий мужчина брезгливо разжал пальцы и с силой толкнул кричащего подонка в сторону его соратника. Те, в панике потеряв равновесие, кубарем покатились по грязной земле. Те хотели огрызнуться, но при виде высокого и широкоплечего мужчины, одумались — проблем они не хотели.       — Ладно, ладно! Пошли отсюда, ну его к чёрту! — скуля и помогая друг другу подняться, грабители позорно припустили со двора, растворяясь в темноте.       На опустевшем дворе таверны воцарилась тишина. Спаситель стоял неподвижно. Мужчина, облачённый в тяжёлый тёмный плащ с глубоким капюшоном. Лица было не разглядеть в сумерках — виднелись лишь крупные, сильные ладони, опущенные вдоль тела, и его абсолютно спокойная и уверенная поза. Николь, судорожно всхлипывая, поспешно потёрла грязными пальцами мокрые щёки, пытаясь подняться.       Мужчина молча сделал шаг вперёд и протянул ей руку. Тонкие, аристократичные пальцы Николь утонули в его огромной, мозолистой ладони. От него веяло странной, но уверенной безопасностью — даже Либерта, виновато понурив голову, медленно подошла обратно и тихонько боднула хозяйку в плечо.       Поднимаясь, Николь неловко задела многострадальный саквояж. С тихим стуком из бокового кармана на землю выпала старинная бархатная шкатулка. Стыки треснули, крышка отлетела, и перстень её матери с тихим звоном упал у самых сапог незнакомца.       Мужчина неспешно наклонился и подобрал перстень. Но не успел он даже рассмотреть это кольцо, как Николь резко, словно дикий, загнанный в угол зверёк, метнулась к нему. На мгновение позабыв о всяком страхе и боли, она дерзко выдернула перстень прямо из-под его пальцев и судорожно спрятала в карман плаща. Сердце в груди стучало так бешено, что недавнее нападение разбойников показалось ей сущим пустяком по сравнению с этой секундой.       Незнакомец даже не шелохнулся. Напротив, он терпеливо и снисходительно ждал, пока она соберёт свои нехитрые пожитки и хоть немного придёт в себя. Он не тянулся к кобуре, спрятанной под плащом, и не угрожал.       Николь шумно, со свистом выдохнула, когда собрала свои вещи и слишком резко вытерла грязные руки о платье. И только сейчас осознала, что всё это время вообще не дышала.       — В таких злачных местах юным дамам в одиночку появляться не стоит, — мужчина рядом негромко хмыкнул, с лёгкой иронией рассматривая двух «дам» — измазанную в грязи Николь и её притихшую кобылу.       — Я… — она запнулась. Собственный голос казался чужим и сиплым. — Я знаю.       Он медленно поднял голову. Тяжёлый капюшон скользнул назад, и Николь наконец смогла разглядеть его лицо в тусклом свете из окна таверны. Её взгляд сразу бросился на его подтянутый шрам на остром скуле. А глаза мужчины были темно-голубыми из-за освещения. Его военная, безупречная осанка и тяжёлый, пронизывающий взгляд выдавали человека, который видел в этой жизни слишком много крови и грязи. Николь рядом с ним казалась хрупкой фарфоровой куклой, которую бережно хранили на полке. Впрочем. Так и было.       — И как ты здесь очутилась совсем одна? — спросил он, приковывая её к месту своим взглядом. — Дороги сейчас неспокойны. Фронт дышит в спину.       — Это долгая история, — тихо ответила Николь, сильнее запахивая плащ. Разговаривать с ним не хотелось. Хоть он и был её спасителем, но Николь явно ощущала рядом с ним дискомфорт.       — Вот как.       Она промолчала, лихорадочно соображая, стоит ли лгать человеку, который только что спас её. Он внимательно изучал её лицо и, кажется, прекрасно видел её внутреннюю борьбу, но не торопил.       — Ладно, — наконец ровно обронил он. — Не хочешь — не говори, твоё право. Но оставаться здесь тебе в любом случае нельзя. Те двое недоумков обязательно вернутся, и на этот раз приведут с собой друзей.       — Я уеду прямо сейчас, — Николь упрямо потянулась к поводьям Либерты.       Незнакомец качнул головой, едва сдерживая усмешку.       — На загнанной скотине? — он выразительно кивнул на тяжело дышащую кобылу. — Твоя лошадь не пройдёт и трёх миль, девица. Упадёт прямо на тракте. Вы остановитесь в темноте, и те же разбойники — или любые другие — снимут с тебя сначала сумку, а следом и это грязное платье.       Николь невольно сжалась под его словами. Они звучали жестоко, но до ужаса правдоподобно. Если бы не этот мужчина, те двое прямо сейчас волокли бы её в придорожный лес. От этого осознания её тело покрылось холодным потом.       — И что вы предлагаете? — спросила она, борясь с подступающей к горлу тошнотой от пережитого стресса. Ей до безумия хотелось просто сесть и закрыть глаза хотя бы на пять минут. Она стиснула поводья, скрывая дрожь в пальцах, но тот мужчина смотрел неотрывно.       — Мой полевой лагерь в часе отсюда верхом. Там ты сможешь нормально перевести дух в тепле, лошадь можешь накормить и выставить в сухое стойло. А завтра на рассвете двинешься дальше. С моими лучшими пожеланиями, но уже без меня.       — А если я откажусь ехать с вами? — Николь сощурилась, пытаясь нащупать его скрытый мотив.       — Тогда просто скажи спасибо, что я успел дойти до этого заднего двора, — спокойно отозвался он. — И помни: волки в этих краях шастают не только по ночам.       Николь крепко стиснула поводья. Всё её аристократическое воспитание, вся прошлая жизнь в один голос кричали: не доверяй!       Перед ней стоял абсолютный незнакомец. Оружия под плащом видно не было, но повадки выдавали в нём далеко не мирного крестьянина. Офицер? Наёмник? Или опасный преступник, который просто забирает добычу у мелких воров? Манера речи этого мужчины путала её. Она изначально подумала, что он военный, но сейчас, глядя на его старый потёртый плащ, начала сомневаться.       Но Либерта за её спиной надрывно хрипела. Собственные кости ломило от сырости, а в животе урчало от запаха супа, который уже перестал согревать. Николь охватило такое дикое омерзение, что её едва не вывернуло наизнанку. Ей хотелось проблеваться, и неважно, насколько грязно эта мысль звучала в голове той, кого всю жизнь учили безупречным манерам.       — Хорошо, — выдохнула она, принимая решение. — Я поеду с вами.       «Если уж мне и суждено погибнуть на этой проклятой дороге, то лучше от пули этого грозного мужчины, чем от грязных рук тех трусливых животных», — пронеслось в её мыслях.       Тот коротко кивнул, одобряя её решение. Он повернулся и подошёл к своему огромному вороному коню, который стоял поодаль, в открытом деревянном стойле. Мужчина легко, с поразительной для его комплекции грацией взлетел в седло.       — Держись строго позади, — бросил он через плечо, разворачивая коня к выезду со двора. — И не отставай ни на шаг.       Николь натянула поводья, понукая уставшую Либерту. Тон мужчины смутил её, но она, уставшая, решила пропустить это мимо ушей. Кобыла пошла шагом — тяжело, но послушно следуя за массивным вороным скакуном.       Пробираясь сквозь ночной и прохладный туман сентябрьской ночи, Николь неотрывно смотрела на широкую спину всадника впереди и в сотый раз задавала себе один и тот же вопрос:       «Правильно ли я поступаю? Спасаюсь я или добровольно иду в капкан?»       Ответа не было.       Но Николь не ощущала страха рядом с ним. Было странно… спокойно?       Она мотнула головой слишком резко, хлопнув пару раз ресницами. Ей просто нужен сон. Хороший, долгий сон.       «Да, верно», — думала она, прикусывая нижнюю губу и стараясь не смотреть на спину солдата.