Самые нежные люди

Купив в случайном ларьке первые попавшиеся сигареты, Саша Парадеевич возвращается в машину, припаркованную у подъезда Ильи. Сам не зная зачем, он долго остаётся на месте — всматривается в железную дверь и досиживается до момента, когда к подъезду подходит Фреймтеймер. Саша видит, как тот выуживает из бомбера побитого манэки-нэко, которого прихватил из дома. Вздыхая над котом пару томительных секунд, Фреймтеймер прячет его обратно в карман и подходит к домофону. Заметив в другой его руке букетик из трёх подсолнухов, Саша закатывает глаза. Сам он покупал Лёше букеты побольше. У них с Лёшей вообще все было по-другому — по-нормальному. Не как у Фреймтеймера с Эксайлом. Саша косится на пачку сигарет, брошенную на соседнее сиденье — навязчивый кожный зуд усиливается и расползается, карабкаясь вверх по его левой ладони. Когда короткие ногти становятся недостаточным оружием для решения проблемы, Саша подносит зудящую руку ко рту — широко раскрыв челюсти, он принимается расчёсывать кожу зубами, периодически прикусывая её до появления неглубоких отметин. Зуд ослабевает лишь тогда, когда мысли о чужом горе — или счастье — перестают сверлить черепную коробку. Саша решает поскорее добраться до дома — быть может, там и курить перехочется, и забудется всё больное воодушевление Фреймтеймера, который по одному звонку сорвался на свиданку к Илье. По полупустым дорогам Саша едет не слишком быстро, потому что примерно раз в три минуты он отвлекается, чтобы отскрести остатки зуда от ладони. Оставив машину на парковке за домом, он выбирается на прохладный ночной воздух и громко хлопает за собой дверью. Стремительно Саша пересекает ночной двор — пройдя половину пути до дома, он вспоминает, что оставил сигареты в машине. Саша возвращается за ними, ощущая свои действия пустыми и бессмысленными. Он забирает пачку с пассажирского сиденья, снова хлопает за собой дверью и с силой сжимает в руке пачку — сминая её, Саша убеждается, что она никуда от него не денется. Курить Саше никогда не нравилось — его не привлекал ни дым, ни табачный привкус, который надолго задерживался на зубах. Противно было и растрачивать здоровье, не получая при этом ярких эмоций. Саша бы лучше прыгал без парашюта, чем курил — это принесло бы ему в разы больше впечатлений. Однако разжать пальцы, чтобы скинуть смятую пачку в ближайшую урну, не хватает решимости. Всё-таки Фреймтеймер что-то знает про этот странный зуд — наверняка и курить предложил не просто так. Значит, Саша Парадеевич закурит. Ночной двор тихий и неприветливый — несмотря на прохладу и близость рассвета, никто не бродит по улицам в столь поздний час. Саша огибает здание, чтобы подойти к своему подъезду, но притормаживает, замечая впереди знакомую фигуру — невысокую, вальяжно прогуливающуюся и засматривающуюся на окна его дома. Ноги сами собой шагают быстрее — несут вперёд, хотя Саша понятия не имеет, что скажет, когда поравняется с Лёшей. В конце концов он настолько спешит, что переходит на бег. Лёша слышит его топот издалека — обернувшись, он смешно подпрыгивает, а затем ускоряет прогулочный шаг. Пару раз неловко споткнувшись, он вдруг тоже начинает бежать. Саша думает окликнуть его, но смысла в этом не находит — всё равно он нагонит Лёшу. Это не хвастовство — чистая правда: мало кто мог бы посоревноваться с Сашей в скорости. Или в силе. Или в ловкости. Невозможно что-либо противопоставить его химерному совершенству. Друг за другом они несутся в случайном направлении. На бегу Лёша то и дело оборачивается — заметив его задорную улыбку, Саша сбавляет ход. Он не останавливается, но и не спешит догонять, потому что видит: Лёша тоже знает, что убегать бесполезно. Но зачем-то Лёша всё равно продолжает бежать, оборачиваясь через плечо — в порыве необъяснимого веселья он смеётся и выкрикивает на всю улицу звонкое «помогите». Забывая о гложущих переживаниях, Саша смеётся вместе с ним. Давно они не дурачились так — не устраивали глупости, предназначенные исключительно им двоим. На мгновение прервав бег, Саша встаёт и прячет помятую пачку сигарет в передний карман джинсов, после чего вновь набирает скорость. Ему не нужно стараться — он не выкладывается и на треть, в то время как Лёша понемногу выбивается из сил. Разделяющее их расстояние неумолимо сокращается. Лёша замедляется и сворачивает в общественный парк — Саша заворачивает следом, прислушиваясь к пульсации крови. В ушах звучит не усталость, а зарождающийся азарт погони. Теперь, когда Лёша заметно утрачивает силы, его проигрыш становится дразняще очевидным — заставляет предвкушать, что произойдёт, как только Саша его настигнет. Готовый к охоте, Саша разгоняется — перестаёт поддаваться медленному и слабому оппоненту. Постепенно веселье растворяется и обращается иным чувством, зудящим между лопаток и толкающим вперёд. Саша перепрыгивает лавочку, которую Лёша огибает, теряя драгоценное мгновение — теперь Саша преграждает ему дорогу. Лёше приходится резко сменить траекторию движения — вынудив Сашу на миг растеряться, он снова вырывается вперёд. Хороший ход, который всё равно ничего не изменит. Лёша сходит с тропы — забегает в густую глубь парковых деревьев. В темноте его легко было бы потерять, но он в оранжевой майке — видно, совсем не был готов становиться сегодня добычей. Мелькающий перед глазами яркий цвет раззадоривает Сашу — у него возникает ощущение, будто от этой погони зависит нечто важное. Он сам не понимает, что именно, но готов бежать, догонять и валить на землю. Спиной ощутив изменение в настроении Саши, Лёша перестаёт смеяться и оглядываться — начинает гнать во весь опор, словно его жизнь оборвётся в ту же секунду, когда кончатся силы бежать. Саше интересно, каким пушным зверьком Лёша себя видит — ищет ли он норку, чтобы спрятаться. Борется Лёша с упорством дикого зайца — отталкивается от земли торопливо, но ритмично. Даже на матче он так не старался — для Саши старается в разы сильнее. Он петляет между деревьями, заставляя Сашу маневрировать. Дыхание Саши всё-таки сбивается — не от усталости, а от страха, что Лёша сейчас скинет свою яркую майку и сольётся с глубиной тёмного леса. Разве можно бросить Лёшу здесь — даже если это всего-навсего общественный парк? Усталого и обессиленного его точно украдут — от такого трофея невозможно будет отказаться. Саша бы не отказался. Саша делает смелый рывок вперёд — кровь перестаёт колотить в ушах с былой мощностью, когда он с размаху врезается Лёше в спину. В падении Саша успевает перевернуться — подставить себя в качестве подушки безопасности. Это срабатывает не слишком удачно: приземляясь на спину в заросли травы, он больно ударяется копчиком о мелкие камушки, а Лёша, падая на него сверху, бьёт затылком ему в лицо. От неудачного удара разбивается губа — привкус собственной крови отпечатывается у Саши на зубах. Боль печёт и подбивает возобновить движение — Саша переворачивается, опрокидывая Лёшу с себя на землю и придавливая его так, будто тот вот-вот попытается вскочить и опять побежать. Но Лёша, оказавшись в зелёной траве, только хватается за голову — не замечает, с какой настойчивостью над ним нависает Саша, зато принимается ругаться. — Долбоёб блядь, — бесится он громко, — сотрясение мне захуярил! Пока Лёша откидывается на спину, растягиваясь на травяном покрывале, Саша слизывает кровь с разбитой губы. В поднимающемся рассвете, перебиваемом тенями деревьев, Лёша кажется совсем дурным — через его ругань пробиваются новые, нервные смешки, а грудь под оранжевой майкой трепещет от загнанного дыхания. — Всё с тобой нормально, — отзывается Саша, с пристальным вниманием оценив его состояние. Они сталкиваются взглядами, и Лёша недовольно фырчит: — Чё смотришь? Саша дышит заведённо — почти как Лёша — и лишь теперь замечает, как ладони упираются над Лёшиными плечами и насколько легко к Лёше можно склониться. Лёша договаривает, точно издеваясь над теми возможностями, которые Саша из раза в раз упускает: — Целуй. Принимая услышанное за команду, Саша сгибает руки в локтях — наклонившись, он легонько прижимается к напряжённым губам Лёши. Ничего необычного — вот так, осторожно и коротко, они касались друг друга сотни раз. Раньше они касались друг друга даже интимнее, а это — это и поцелуем не назвать. Это больше похоже на то, с чего всё начиналось. Вначале подобные недопоцелуи заставляли их с резкостью друг от друга отпрыгивать. Те недопоцелуи вызывали достаточную оторопь, чтобы страшиться их развития. Те недопоцелуи, всё-таки, многое для них значили. Саша отстраняется от хорошо знакомых губ, едва передав им привкус своей крови. Его решение Лёша поддерживает — он упирается предплечьем Саше в грудь, предупреждая возможную попытку притянуться к его губам снова. — Ну ты даёшь, Саня, — вздыхает Лёша, отталкивая Сашу и выползая из-под него. — Херею с тебя. С травы Саша подскакивает на ноги и ощущает, как надоевший зуд возвращается, растягиваясь от ладони до самого предплечья. Он протягивает чешущуюся руку Лёше — тот хватается за неё, поднимаясь с травы и разом снимая с Сашиной кожи раздражение. — Ты нахуя бежал? — интересуется Саша, стараясь подержаться за тёплую ладонь подольше. — А ты нахуя за мной нёсся? — Ты же убегал. — Да потому что ты на меня летел! — Резво отдёргиваясь от Саши, Лёша ругается громко, но беззлобно: — Вот ты придурок, а! Сука, сбил меня ещё. Пошатываясь на неверных ногах, Саша перекидывает руку через плечо Лёши и наваливается на него. Лёша не сбегает — он идёт прогулочным шагом, долго и увлечённо изливая эмоции по поводу беготни. Он сам не замечает, как Саша понемногу отходит от него и убирает руку — на небольшом расстоянии удобнее слушать Лёшу со всем вниманием. Слушать его по-настоящему интересно: Лёша забавный и говорит с Сашей на одном языке. А когда во время своих рассказов он заглядывается на Сашу с особым вниманием, невозможно не вспомнить: Лёша умеет любоваться чужой красотой так, как не умеет никто другой. Левую ладонь покалывает. Вместо того чтобы снять зуд, ещё раз коснувшись Лёши, Саша достаёт из кармана джинсов измятую пачку сигарет. Бредя по тёмному парку в сторону дома, он умещает запоздалое удивление от встречи с Лёшей в один простой вопрос: — Чё делаешь? Лёше не составляет труда уловить предмет разговора — он знаком с Сашей слишком давно, чтобы теперь теряться перед его способом излагать мысли. Лёша и Саша вдвоём пережили многое. Они пережили уже всё. — Кая к Нюрке зашла, я мешать не хотел, — без труда объясняется Лёша. — Подумал, у тебя как раз свободно. А ты где шлялся в такой час? — Да с Саньком был. Хмуро оглядывая Сашу с ног до головы, Лёша обнаруживает сжатую в кулаке пачку сигарет. Он удивляется и с интересом расспрашивает: — О, куришь? — Не. — А это чё? Лёша указывает на сигареты — Саша пожимает плечами, и в наказание за такой ответ Лёша выдёргивает пачку из его стиснутой ладони. — Фрама дымить стал, теперь ты. Это заразно? — Может быть. — Передаётся только по Сашам? Лёша трясёт сигаретами перед Сашиным лицом, поддразнивая: — Ты ж даже затягиваться не умеешь. — Как можно не уметь? Пытаясь поймать виляющую перед ним пачку, Саша преследует её зудящей рукой — Лёша не отдаёт. Саша не хочет с ним играться, но и на грубость он сейчас не способен. — Ты дым в лёгкие не пропускаешь, — по-деловому разъясняет Лёша. — Смысла ноль в таком курении. — Научи тогда. Перед неожиданной просьбой Лёша на миг теряется, однако Саша не берёт своих слов назад. — Ну ла-адно, — с притворной важностью протягивает Лёша, — опять придётся учить тебя плохому. Посмеиваясь, на ходу он вытягивает сигарету из смятой пачки и достаёт зажигалку, с которой не расстаётся. Прикуривает Лёша легко и элегантно, привычным жестом подставляя фильтр к губам. Он вдыхает с блаженством — с ясным осознанием того, как дым скатывается по его горлу в лёгкие и отравляет всю его сущность. Равнодушный акт самовредительства очаровывает бессмысленной жестокостью к самому себе. Под розовеющим небом, в лёгкой майке и не теряющий меланхоличной улыбки, Лёша кажется Саше беззащитным. Видеть, как нечто такое милое добровольно себя разрушает, — и тяжело, и пугающе интересно. Саша не замечает, как сковыривает заусенец на пальце левой руки — кожу неприятно саднит, но это мелочь. С Лёшей, смакующим сигарету, они возвращаются к дому Саши — остановившись у подъезда, Лёша разворачивает сигарету в своей руке и тянет её к Сашиному лицу. — Пробуй, — говорит он уверенно, — ничего сложного. Вместо того чтобы забрать сигарету у Лёши, Саша сразу ловит губами фильтр. Пальцы Лёши соприкасаются с его кожей — согревают губы и утешают кровавую ранку. Ни Саша, ни Лёша — ни один из них не решается оборвать это страшное прикосновение. Саша знает, что изведётся, если не прекратит тянуться — потому что Лёша всегда говорит «нет» после того, как намекает на «да». И винить его не за что. Неумело затягиваясь, Саша едва пропускает в себя табачную горечь — тут же закашлявшись, он сплёвывает дым в сторону. Над его мучениями Лёша хихикает: — Расслабь ты горло. Лёша отводит сигарету в сторону, но зудящей ладонью Саша ловит его за запястье. Замирая на несколько долгих мгновений, Саша следит за реакцией Лёши и снова вспоминает, как часто они целовались раньше. «Ну так и засоси его», — раздаются в голове недавние слова Фреймтеймера, и Саша тяжело хмурится. За запястье он подтягивает руку Лёши ближе — тот и не думает отстраняться, только напрягает пальцы, направляя сигарету обратно к губам Саши. На этот раз Саша обхватывает ртом фильтр, глядя Лёше точно в глаза. Он подозревает, что сейчас происходит что-то особенное, потому что Лёша смотрит на него неотрывно, испытующе — прямо как смотрел раньше. Такой взгляд не подделать — глаза Лёши не врут. Никогда не врали. Прежде чем сделать глубокую затяжку, Саша прикрывает глаза. Лёша тоже опускает ресницы — вторит Саше, будто и сам ощущает, как дым опускается по горлу и разносит по крови дрожащую лёгкость. Когда Саша открывает глаза, никотин бьёт в голову не хуже взгляда, который Лёша на него направляет. Мягкость отражается во всём выражении Лёшиного бородатого, красивого лица. Так Сашей не любуется ни одна фанатка. Отпустив сигарету, Саша задерживает дым во рту и бросается к Лёше — сам не знает, на что рассчитывает, если поцелуй в парке им двоим ничем не помог. И всё равно Саша пробует. Приближаясь, он рефлекторно выдыхает — всё то, что прошло через его лёгкие, хлещет Лёше в лицо. Едкий дым вмиг обжигает глаза — с резкостью Лёша отворачивается, ругаясь на всю улицу: — Ебаный рот, Саня! — Извини. Во дворе людей нет, зато в окнах мелькает пара любопытных соседей. Пока Лёша трёт глаза, надеясь спасти их после случайной атаки, Саша кивает ему на подъезд: — Хочешь зайти? — Он ничего не успевает обдумать. Сочиняет на ходу: — Давай там… не знаю, кино? Проморгавшись с десяток раз, Лёша убеждается, что глаза не пострадали, и отвечает легко: — А давай. Саша открывает для него подъездную дверь и пропускает вперёд — периодически потирая сухие глаза, Лёша оборачивается, чтобы подколоть: — Знаешь, что дядюшка Фрейд говорил про тягу к курению? — Сам ты хуесос. — Не я мечтаю пососать этот фаллический символ. Они поднимаются на лифте — Лёша заботливо интересуется, не болит ли Сашина разбитая губа. Саша мотает головой и бессознательно подцепляет пальцами корочку недавно запёкшейся крови — Лёша дёргает его за рукав, не позволяя сковырнуть заживающую ранку. В прихожей они разуваются, и Лёша уверенно проходит на кухню — там он моет руки и осведомляется у Саши, не голоден ли тот. Саша ещё раз мотает головой — присаживаясь за стол, он наблюдает за Лёшей с умиротворённой улыбкой. Лёше идёт хозяйничать на этой кухне — лучше и не пытаться встревать в его мельтешение между холодильником, столешницей и столом. Когда Лёша тоже садится за стол, поставив перед собой кружку с кофе и миску недоеденного салата, найденного в холодильнике, они с Сашей молчаливо смотрят друг на друга. Слова не требуются — и без них тепло. Просторную кухню наводняет свет раннего утра — солнечные зайчики прыгают по лицу Лёши, отражаясь от дверцы холодильника. Лёша жмурится, но ленится пересесть. Неожиданный вопрос доносится до Саши, стоит Лёше заняться мытьём посуды. — Что с тобой в последнее время? — Со мной? Лёша поднимает брови и напрягает губы в выражении кривой иронии — он терпеть не может умение Саши строить из себя дурака. Едва оставаясь спокойным, он вынужденно поясняет: — Ты ко мне лезешь. — Лёша выключает кран и, вытерев руки о полотенце, дополняет: — Постоянно. — Ну, ты тоже лезешь. — Ты первый начинаешь. Саша ставит локти на кухонный стол и укладывает подбородок на кулак, задумываясь. Лёша торопит его размышления: — Тебе чё от меня надо-то? Пройдясь по кухне, он останавливается сбоку от Саши и складывает руки на груди, как любая негодующая жёнушка. Его недовольства Саша совсем не боится. — Ты сам не понимаешь, чё мне надо? — Нихуя не понимаю! — Лёша повышает голос и раскидывает руки в стороны. — Ты просил держаться от тебя подальше. Я сделал! А теперь чё происходит? Проверяешь, будут ли у меня силы каждый раз тебя на хуй слать? Да будут. Только зачем доставать меня? Саша играет желваками — думает, какие подобрать слова, и пока его лицо меняет выражения с озадаченного на усталое, Лёша старается молчать. — Да со мной что-то… — вспомнив о зуде, Саша тянется к левой ладони и расчёсывает её широкими движениями. — Весь чешусь. И успокаиваюсь, ну… только когда ты рядом. — Это как? — Подержи меня за руку. Ноющую ладонь Саша тянет к стоящему рядом Лёше, но тот отпрыгивает, будто одним прикосновением Саша его заразит. — А за хуй не подержать? Отвали. Лёша отходит подальше — со стула Саша встаёт за ним и преследует по пятам. Сбегать Лёша не станет, но Саша всё равно страшится, что его вновь оставят наедине с невысказанными переживаниями. Должно быть, Саша выглядит достаточно жалким — засмотревшись на него, Лёша смягчается. — Давай ко врачу, раз чешешься, — предлагает он, — странно ж это, Сань. — Да нахуя врач, если нужен… Он почти брякает бесполезное «ты». Успев замедлить речь, Саша собирается сказать что-нибудь более умное, однако уже через секунду изо рта вываливается: — …ты. Лёша нервно встряхивает головой: — Что я могу сделать с твоими блохами? — Дай руку. Колеблясь, Лёша прижимает руку к своей груди, точно боится, что её схватят и одним рывком выдернут прямо из тела. Только удостоверившись, что Саша не собирается идти против его слова, Лёша расслабляет плечи — Саше он доверяет, но предпочитает проверить адекватность человека, который столь настойчиво чего-то от него требует. Долго Лёша рассматривает умоляющий взгляд зелёных глаз, прошивающий его до нутра. Всё-таки он поддаётся — со вздохом протягивает руку вперёд, подавая её ладонью вверх. Саша касается его тёплых пальцев осторожно, готовый к тому, что Лёша передумает и отдёрнется, но в конце концов их ладони ложатся друг на друга. Кожный зуд, испуганный нежным касанием, покидает ладонь и перемещается — целиком пересаживается на запястье. — Лучше? — сочувственно спрашивает Лёша. — Вроде. Помедлив, Саша берётся за Лёшину кисть и направляет её вверх — пальцы Лёши послушно обхватывают чешущееся запястье. Зуд тут же сбегает к предплечью, а затем — к плечу. С вниманием Лёша следит за тем, как его руку передвигают, словно инструмент. Стиснув крепкий бицепс Саши, он вдруг догадывается: — Так это у тебя психосоматика. — Не. Это ты. — В смысле? — в возмущении Лёша отнимает руку от накаченного плеча, но Саша быстро прижимает её обратно. — Чё я сделал тебе? Смотрящий на Сашу снизу вверх, Лёша не выглядит ни смущённым, ни напуганным. Оценивая его настроение, Саша зажёвывает губу, раненую недавним ударом — ощущает кровавый привкус. Отвечает он с трудом — можно подумать, признание стоит Саше дорогого. Хотя говорит он всего лишь правду: — Ты ничего плохого мне не сделал. А если Лёша не сделал ничего плохого, значит, виноватого придётся искать где-то поближе. Под руководством Саши ладонь Лёши сдвигается с плеча к ключицам — от касания зуд убегает ниже, захватывая грудную клетку. Саша шагает вперёд — старается вжаться в раскрытую ладонь как можно сильнее и разместить её как можно точнее у сердца. Отступая, Лёша упирается спиной в холодильник. Солнечные лучи, тянущиеся от окна, попадают ему на лицо — с секунду слепят, но вскоре Саша загораживает Лёшу от солнца целиком. Несмотря на слабое понимание происходящего, Лёша больше не убирает руку — смиряется с ситуацией и, распластавшись по серой дверце холодильника, принимает в свою ладонь взволнованное сердцебиение. Долгое время они не двигаются, и взгляд Лёши постепенно утрачивает сосредоточенность. Давно зародившаяся в Лёше нежность неумолимо разрастается — замещает желание бороться за свою независимость. Под его меняющимся взглядом Саша ощущает себя любимым — он не нуждается ни в клятвах, ни в объяснениях. Хватает обожания, дрожащего в глубоко-карих глазах. Но подобное обожание редко бывает бесплатным. В прошлом платой для Саши оказались чувства, к которым он не был готов. Чувства не собственные — с собой Саша справился. А вот с чувствами Лёши… Отдаляться от него после редких случаев близости было непросто. Вдобавок, явно не понимая намёков, Лёша не думал униматься — он неизменно хотел большего. Он лез обниматься, и ему было плевать, идёт ли в этот момент стрим. Лёша брал Сашу за руку, не боясь камер на масштабных съёмках. У них могли брать интервью, а Лёша всё равно смотрел на Сашу со всей обречённой любовью. Лёша весь был в Саше — целиком. Саша принимал каждый комплимент, завышающий его образ до небес, но не возвращал и половины тех добрых слов, которыми Лёша его осыпал. Саша был до безобразия простым дураком. Он быстро привык к роли пульсирующего центра мироздания, к которому Лёша прибит законами всемирного тяготения. И Саша никак не мог ожидать, что этого Лёше не будет достаточно. Саше пришлось это прекратить, ведь в конце концов вскрылось очевидное: он не ответит Лёше равными чувствами. Саша принадлежал даже не себе — работе да прочим делам, и менять свою привычную жизнью он не стал бы. Теперь же Саша тоскует так, будто ни разу не посылал Лёшу грубо и однозначно. Сколько бы он ни считал себя правым в решении отдалиться, спастись от воспоминаний Саша не может — их бередят флиртующие Фреймтеймер с Эксайлом, случайные касания Лёши и частые встречи наедине. А за небольшими шажками, вновь приближающими их друг к другу, возвращается прежнее давление извне — Данила Горилла с бесконечным шипперством, попадающиеся в тиктоке эдиты с молящими взглядами Лёши, а также Фреймтеймер, дающий самые убогие советы на свете. «Ну так и засоси его», — твердит голос в голове Саши, когда он смотрит Лёше в глаза и видит в них заскорузлую печаль. Зуд под грудной клеткой с силой расползается в разные стороны — касания одной ладони становится мало, и Саша тянется ко второй руке Лёши. — Придурок, — бросает ему Лёша и сам торопливо укладывает обе руки ему на грудь. Он оглаживает напряжённые мышцы вдоль и поперёк — растирает ладонями и рёбра, и бока, и плечи Саши. Переместив руки, Лёша приобнимет Сашу за шею, заставляя его наклониться. Звучит он встревоженно: — Ну что с тобой такое? Саша склоняется к нему, всё уменьшаясь до тех пор, пока не ложится щекой Лёше на плечо. Откидываясь назад, Лёша упирается затылком в холодильник и сгребает Сашу в утешающие, крепкие объятия. Он не оставляет попыток выяснить: — Да что такое? Всё ведь нормально. Кивнув, Саша утыкается Лёше в шею — щекочет его волнистыми волосами и частым дыханием. Как объяснить, что всё перестаёт быть «нормально», как только Лёша забирает своё тепло и внимание — как оправдать, что Саша снова захотел побыть центром его мироздания, будучи по-прежнему не готовым отдать что-то взамен? — Это всё Саныч ёбаный, — жалуется Саша, надеясь так объясниться. Он уточняет: — Фрама. С Ильёй со своим. Достали. — А что они? — Ты не видишь, как будто. Они же прям… ну реально как мы. Если не хуже. Лёша усмехается такому сравнению: — Не все пидоры похожи на нас, Саня. Быть может, они в самом деле совершенно разные, но Сашу не отпускают режущие параллели: Фреймтеймер, как и Лёша Кореш, достоин большего, нежели чужое неумение отдаваться чувствам. Но двум хорошим людям, заслуживающим лучшего, никогда не получить этого «лучшего» от тех, кого они полюбили. С тяжестью, залёгшей под сердцем, Саша выпрямляется, и Лёша выпускает его из объятий. Тут же зуд усиливается — вибрирует на лице, вынуждая Сашу вновь зажёвывать разбитую губу. — Ну что ты с собой делаешь? Лёша накрывает губы Саши ладонью и толкает его — поддаваясь инерции, Саша откидывает голову к потолку, заодно прерывая маленький акт самовредительства. — Пошли кинцо смотреть, — пробует Лёша помочь, — отвлечёшься. Без особого энтузиазма Саша соглашается. Он усаживается на диване в гостиной — Лёша падает рядом. Яркий утренний свет заливается и в эту комнату — спать не хочется совсем. На телевизионной приставке Саша включает свежевышедший фильм ужасов — его выбор Лёша красочно обругивает. С трудом Лёша смотрит в экран — то и дело он дёргается, отворачивается и прижимается к Сашиному плечу. Ничего страшного ещё не происходит, но Лёша предпочитает испугаться заранее. Выбрать другой фильм он не требует — наверняка надеется, что Саша отвлечётся действеннее, если будет пугаться предстоящих скримеров. Стараясь избежать широкого экрана, Лёша поворачивается к Саше и интересуется, какое желание тот загадал бы, будь у него волшебная палочка из этого ужастика. Саша предпочитает не говорить, что поступил бы в точности как главный герой фильма: загадал бы, чтобы его любили. Затемнённые кадры утомляют довольно скоро: не так уж это приятно — пялиться на двух до одержимости зависимых людей. Едва ли Саша анализирует зловещую атмосферу или вслушивается в диалоги, доказывающие несомненно больную любовь персонажей. Его внимание смещается на собственное тело, зудящее тревогой — жажда прикосновений неумолимо растёт. Спокойствие Лёши внушает надежду: стоит попробовать получить от него не только пару скромных касаний. Стоит попытаться вылечиться от зуда. Раздумывая об этом, Саша расчёсывает левую ладонь, размашистыми движениями захватывая и запястье, и предплечье — кожа с недавно прилипшим к ней загаром пестрит горячими красными пятнами. Тёплые пальцы Лёши ощущаются прохладными, когда ложатся на раздражённую кожу — его прикосновение успокаивает внешнее проявление жажды, но не внутреннее. Внутренне Саше хочется большего — хочется снова поймать восхищённый взгляд Лёши и ещё хоть раз открыть его уязвимость, спрятанную за грубоватым поведением. Саша вспоминает о том, как Лёша трепетал перед ним раньше — бывал каким угодно резким, но вмиг затыкался и по-мальчишески переживал, стоило Саше обратить на него хоть немного своего драгоценного внимания. Лёша легко становился милым — Саша помнит. И с каждым таким воспоминанием ему труднее принимать тот факт, что теперь Лёша стоически держится, когда Саша намекает ему на свою тягу к былому. Лёша гладит зудящую руку Саши от плеча до запястья, и Саша успокоенно прикрывает глаза. Дома — на диване рядом с Лёшей — дышится легче, чем на улице — с суррогатом близости, зажатым между губ. Саша отнимает руку от интенсивных поглаживаний и обнимает Лёшу, плотно вжимая его в свой бок. Не высказав протеста, Лёша опускает голову на подставленное плечо, а Саша с удовольствием вдыхает запах его дорогого одеколона. Отросшие волосы Лёши мелькают перед глазами — они забавные, похожи на коричневую шапку. Их хочется трепать и заплетать в мелкие косички. — Лёх, — зовёт его Саша тихо, — почему ты не уходишь? Лёша поднимает голову с его плеча — хмурый, всецело осуждающий подобный вопрос. — Нахуя уходить? — Ну, тебе разве… — заглянув Лёше в глаза, Саша не может от них оторваться, — тебе не тяжело быть рядом со мной? — В каком это смысле? Лёша активно вертится на его плече, отвергая странный разговор даже на физическом уровне. Он отворачивается к телевизору, но мелькающий на экране скример вынуждает его вернуться обратно к Саше и договорить ему в лицо: — Это ж самая простая в мире вещь — быть рядом с тобой. Горло Саши сдавливают сожаления — перед таким хорошим, всепринимающим Лёшей он перестаёт казаться себе эталоном. Перед верностью Лёши меркнет мирская привлекательность — звёзды теряют свой блеск, а величины низводятся до ничтожности. Красоты вокруг — хоть отбавляй. Зато преданности Саша почти не видел. — Ты меня всё ещё любишь? — спрашивает Саша неверным, проседающим голосом. — Это другая самая простая вещь в мире, — усмехается Лёша, — любить тебя. Честно, это очень просто. На диване Саша напрягается и тянется к Лёше — успевает обнять ладонью мягкую бородатую щёку, прежде чем его останавливает повышенный тон: — Ты чё бля делаешь? Замерев, Саша силится выбрать слова, но подбирает только бессмысленное: — Ну ты же понимаешь. — Не понимаю! Лёша вскакивает с дивана — возвышается над Сашей и зло указывает на него: — Сам же мне сказал отвалить от тебя! И чем ты сейчас занимаешься? От души Лёша размахивает руками, возмущаясь так, словно потерял в Сашу всяческую веру. Саша тоже теряет в себя веру — не находя сил сдержаться, он поднимается на ноги вслед за Лёшей, пока тот угрожающе тычет пальцем ему в лицо. — С хуя ты меняешь свои решения, как будто я твой мальчик для битья? Ты либо отъебись от меня, либо… — он вздыхает и договаривает, ни в чём не сомневаясь: — Забыл, что второго варианта у нас нет. Ну всё, значит, просто отъебись от меня! Саша упорно наступает. Вытянутый указательный палец упирается ему в лоб и стучит, как по пустой банке, а Саша всё стремится подойти вплотную. — Блядство, Саня! Морща нос, Лёша отдёргивает руку и разворачивается — направляется к выходу из квартиры. В коридоре Саша хватает его за предплечье — разворачивает к себе. — Да что ж ты какой… — Лёша выдёргивает руку, но Саша берёт его за плечи. — Неугомонный, бля! Силясь отбиться, Лёша хлопает Сашу по рукам, толкает, отпихивается. Злится. Саше на эти тычки наплевать — он понимает: Лёша хочет привести его в чувства, но не оттолкнуть. Иначе бил бы сильнее. — Прости, — с сожалением проговаривает Саша. — Не знаю, что со мной. Мне просто… нужно быть к тебе ближе. — Да в смысле?! — почти орёт Лёша. — Чё ты хочешь от меня? — Не знаю. Чтобы ты был со мной. Вот сейчас Лёша в самом деле хочет его оттолкнуть — и толкает так, что Саша вынужден отступить. — Бля, Саня! Мы это уже проходили. Хочешь быть со мной? Саша молчит в нерешительности, и Лёша с пониманием кивает: — Вот именно. Опять ты мне всю душу выебешь, а потом будешь стрематься на меня лишний раз глянуть при других. Уколовшись о прошлое, Саша снова шагает к Лёше — хватается за него, надеясь прервать, но Лёша дёргается со всей силы, чтобы скинуть его руки. — Мне опять будет тебя не хватать, — безжалостно объясняет Лёша, потирая плечи, лишившиеся прикосновений. — Меня всё это заебёт, а когда я по-братски тебе пожалуюсь, ты пизданёшь, что тебе на меня похуй. Так всё опять и будет? Как видно, профессионально предсказывает будущее не один лишь Саша Парадеевич. Они с Лёшей оба многое повидали — оба слишком хорошо друг друга узнали, чтобы теперь доверять простым обоюдным желаниям. — Или тебя, знаешь, опять кто-то полапает, а когда я скажу, что мне это не понравилось, ты скажешь, что тебе некогда разбираться со мной? Лёша сыплет старыми обидами так, словно они возникли только вчера. Саша надеялся, что глупые ссоры давно позабыты — но Лёше нравится припоминать. Как будто Саша не имеет права на ошибку — как будто человек, идеальный по рождению и по натуре, не может оказаться круглым идиотом. — И тебе мало послать меня тыщу раз! — запальчиво поднимает Лёша голос. — Ты теперь сам начинаешь лезть, когда у тебя чё-то там, — он показательно-агрессивно чешет свою ладонь, с издёвкой пародируя Сашу, — чешется! — Мне на тебя не похуй, — только и может ответить Саша, уцепившись за то, что резануло его сильнее прочего. — Да-а, не похуй. К удивлению Саши, раздражённый Лёша не идёт дальше по коридору — он проходит обратно вглубь квартиры, по пути отталкивая Сашу в сторону, и заворачивает в гостевую спальню. Дверь за ним захлопывается с грохотом. Оставшись в коридоре в одиночестве, Саша скребёт левую ладонь короткими ногтями, после чего шарится по карманам в поисках сигарет. Найдя измятую пачку, он долго всматривается в обещание импотенции, наклеенное поверх неё, и в итоге бросает её в прихожей. Он идёт к Лёше. Стучится в оказавшуюся запертой дверь — Лёша впрямь ощущает себя здесь как дома, ничего не стесняется. — Ну? — недовольный, Лёша высовывается в дверную щель. — Ты по мне не скучаешь? Лёша импульсивно запрокидывает голову вверх, затем склоняет её вбок, и потом — вниз. Его ломает от Сашиной непробиваемой тупости. — Это ты скучать не умеешь! — ругается он, остановив взгляд на полу. — А я всегда по тебе… Саша перебивает его — толкает дверь, заставляя её распахнуться. Нагло врываясь в комнату, он подходит к Лёше и сгребает его в объятия такой силы, что Лёше не хватает воздуха, чтобы продолжить ругань. Нехотя он пропитывается знакомым запахом идеальной кожи — вертясь, он царапает шею Саши бородатой щекой, но тот лишь приязненно вздыхает. — Хорош надо мной издеваться, пидор, — Лёша силится вырваться, но Саша обнимает его бесконечно крепко. — Отъебись! Зная один обезоруживающий приём, Саша им пользуется: приседает и хватает Лёшу под бёдрами. В следующую секунду Лёша обнимает коленями его талию и громко матерится, очутившись на высоте в Сашиных руках. Зато он перестаёт вырываться — падать ему не хочется. Саша несёт его к кровати и падает на неё под аккомпанемент испуганных воплей — можно подумать, что Саша высотой с Бурдж-Халифу и что наклонился, как Пизанская башня. Приземлившись на мягкий матрас, он переворачивается и придавливает Лёшу, не оставляя ему шанса на побег. Саша вспоминает, как сделал то же самое в парке, и затаивается, ожидая, что ему снова дадут команду поцеловать. Лёша под ним только пинается. — Раньше же было хорошо, — выдыхает Саша сдавленно, когда Лёша несильно заезжает коленом ему в живот. Нечётко выраженную мысль Лёша понимает — потому вытягивает свою руку к подушкам. Саша не мешает ему копошится, и это напрасно: схватившись поудобнее за край подушки, Лёша подтягивает её к себе и с размаху бьёт ею по красивому лицу, нависшему над ним. — Ну так не уходил бы, гондон! Подушка прилетает Саше в щёку — сносит его голову. Это не больно, но Саша всё равно отшатывается, сдаваясь перед атакой. Лёша забивает его почти насмерть: сгоняет Сашу с себя и сверху колотит его подушкой, вынуждая его сжиматься на кровати и, прикрывая голову, подавлять ребячливые смешки. — Хватит ржать! Прикрикнув, Лёша вдавливает подушку Саше в лицо. Саша всерьёз начинает задыхаться, но не вырывается — мягко стучит по рукам Лёши, ожидая, что тот сам прекратит, как только набесится. Так и выходит — давление подушки вскоре ослабевает, и вместо неё Саша видит перед собой Лёшу. Недовольство на Лёшином лице сглаживается — он принимается рассматривать раскрасневшегося Сашу, его растрепавшиеся волосы и треснувшую от улыбки ранку на губе. — Знаешь, мы могли бы, — Саша нервно слизывает горячую кровь, — попробовать ещё раз. — Попробовать что? — Ну… Саша чешет затылок, подбирая слова, и Лёша всплёскивает руками: — А что, в России поменялись правила и теперь тебе будет спокойно здесь встречаться с мужиком? Снова Саша чешется — переходит к коже на шее, оттуда — к плечу, и вновь — к левой ладони. — Или ты больше не думаешь, что гейство с возрастом проходит? Лёша перехватывает руку, которую Саша пытается расковырять — защищает нежную кожу своей ладонью и заглядывает Саше, опрокинутому на кровать, в глаза. — Что, Сань, — язвительно плюётся он, — не получилось у тебя вырасти? — Не получилось. Дёрнувшись вверх, Саша подбирается к Лёше ближе, но тот рявкает ему в лицо, тянущееся навстречу: — Конечно не получилось! — Он пихает Сашу и ядовито болтает: — Передо мной в точности та же дура, что я видел при первой встрече. Только причёска новая. Лёша завершает свою тираду, протягивая руку к лицу Саши. Он смахивает со лба высветленные волосы и зарывается в них — потрепав, отводит пряди от уха. Костяшки пальцев с осторожностью дотрагиваются до хрящика и обводят его, подбираясь к чувствительной мочке с маняще блестящей серьгой. Любуясь тем, как Саша прикрывает глаза, Лёша заговаривает мягче: — Не хочу я снова видеть, как я тебя раздражаю. Думаешь, мне это прикольно? — Опечаленный, он отнимает руку и отсаживается к краю кровати. — Если нельзя тебя даже при друзьях за руку взять без того, чтоб ты меня потом облаял, какой вообще смысл? Вечность быть зажатым в каких-то страхах? — Не я же эти правила придумал. — Ну тогда будь мужиком и признай, что всё повторится по той же схеме, если я соглашусь с тобой чё-то там пробовать. Лёша выжидающе смотрит на Сашу, но тот отмалчивается. — Ну вот и нахуй мне это надо, Саня? Только все отъебались со своими тиктоками про то, какая мы парочка. — Не лезь ко мне на людях, и не будет никаких тиктоков. Дёрнувшись, точно его толкнули, Лёша резко шипит: — А ты тогда вообще ко мне не лезь, блядь. Он забирает подушку, которой чуть не придушил Сашу, и подкладывает её себе под голову — вытягиваясь на кровати, Лёша всем видом показывает, что готов засыпать. Он отворачивается на бок, а Саша так и лежит рядом с ним, потерянно глядя в потолок. Проходит так много времени, что Саша начинает задрёмывать — тишина, смешанная с тихим дыханием Лёши, успокаивает. На телефон приходит сообщение — Саша трясёт головой, бодрясь, и заглядывает в засветившийся экран. Открыв переписку с женой, он видит фото, на котором Кая, уткнувшись Нюре в живот, запечатлена не то уснувшей, не то безмятежно отдыхающей. Приписку к фотографии, видимо, писала Нюра: «Каюша хочет остаться на денёк». — Понятно, с кем ей теперь хочется обниматься, — комментирует Саша вслух, вспоминая, как в последний месяц Кая совсем перестала страдать от тактильного голода. Когда Лёша поворачивается лицом к Саше, тот показывает ему переписку: — Останешься? Кая с Нюрой не набылись ещё. Саша мог бы добавить, что и он с Лёшей не набылся, но если Лёша ещё хоть раз повысит на него голос, то Саша не вытерпит и зацелует его, не дождавшись разрешения. Раньше это хорошо помогало, если Лёша злился, и что-то подсказывает Саше, что и теперь ничего не изменилось. — Во ненасытные! — усмехается Лёша, рассматривая фотографию в телефоне Саши. — Неделю вместе прожили, пока мы по Японии шароёбились, и всё мало им. — Так Япония давно было. — Да ты чё, недавно. Лёша тоже берётся за свой телефон — наговаривает Нюре голосовое сообщение, докладывая, что задержится у Саши и что две его любимые девочки могут спокойно побыть вдвоём. Саша хмыкает, видя, как Лёша нарочито причисляет Каю к числу любимых девочек. Можно подумать, Сашу это когда-то раздражало. Мягкая забота Лёши о Кае, напротив, восполняла малую часть того, что сам Саша не мог дать жене. Всё остальное, что Саша не мог ей дать, скорее всего, восполняла Нюра. В ответ Лёше приходит голосовое, в котором Нюра звучит высоко и громко. Она почти визжит: «У Саши?», и за её возгласом следует долгое радостное «о-о-о», протянутое двумя женскими голосами на разный лад. Дальше в сообщении Нюра принимается грозиться, что обо всём расскажет Даниле, и Лёша смеётся над этим, а Саша нервно сглатывает. Только бы Данила не узнал и не завёл свою шарманку про их любовь. Снова. С Гориллой ему скоро ехать в тур по Европе, и Саша понятие не имеет, как будет справляться, если стёб насчёт Лёши увеличится хоть на толику. Пожалуй, это худшая составляющая их с Лёшей сближения. Саша не показывает своих нежных чувств, а их всё равно умудряются ковырять насмешками, догадками и не самыми деликатными комментариями. Подколы — неотъемлемая часть мужской дружбы, Саша знает это. И всё равно, когда дело касается Лёши, он ощущает себя застигнутым врасплох — задетым за живое. Будто в такие моменты он становится по-настоящему уязвимым — и в этой уязвимости нет ничего приятного. Но попробуй объясни Горилле глубину Сашиных переживаний — Саша и себе-то старается ничего не объяснять. Вслед за мыслями чесотка расходится по Саше навязчивой вибрацией, захватывающей всё больше территории. Чтобы её утолить, потребуется либо содрать с себя кожу, либо дотронуться до Лёши всем телом. — Кая плохо на неё влияет, — с теплом улыбается Лёша, переслушивая голосовое сообщение, исполненное искренней радости, — обычно Нюрка говорит, что ты меня не достоин. Стискивая зубы под ошеломляющим давлением зуда, Саша придвигается к Лёше — укладывает чешущуюся ладонь на его бедро и щипает. — Ай! — Лёша хлопает его по руке, подскакивая на кровати. — Чё ты лезешь, а? Саша тоже садится — возвращает ладонь Лёше на бедро, ощущая под ней искорки тепла. Лёша всегда тёплый — до тех пор, пока не становится очень горячим. Стоило раз вкусить его жар — было невозможно забыть, невозможно отвыкнуть. Саша помнит всё: как Лёша любит целоваться — томно и тягуче; как Лёша бесконечно нетерпелив — особенно в моменты чрезвычайной близости; как Лёша может нежничать так, словно никогда не грубил, а затем отдавать приказы так, словно в жизни не робел. — Ну Саня, — стенает Лёша, силясь стряхнуть с ноги ползущую вверх руку. — Что? Лёша сжимает губы, чтобы затем вытолкнуть из них ядовитое «пф» вместе с честным признанием: — Я, бля, не хочу с тобой трахаться. — Почему? Смазка здесь есть. Убрав руку, Саша быстро поднимается с кровати и отходит к столу — выкладывает из ящичка презервативы и лубрикант, наглядно показывая, что ничто не сдерживает их от приятного времяпрепровождения. Лёша придвигается к краю кровати, чтобы наградить Сашу ярким осуждением за несанкционированную подготовку к сексу. — Хуй у тебя тоже чешется, что ли? Стараясь сгладить свою оголтелую настойчивость, Саша бросает смазку с презервативами к подушкам и присаживается на корточки перед кроватью. Он кладёт голову на её край, у ног Лёши, вмиг превращаясь в домашнего пушистого пуделя. Когда он поднимает свои зелёные глаза, внутри него резонирует понимание: в эту секунду у Лёши заходится сердце. В раздражении Лёша обругивает Сашины волнистые волосы, выразительный взгляд и колдовскую привлекательность, а затем тянется к тому, что трижды проклял. Длинную шею Саши Лёша обводит нежнейшими касаниями. Притрагиваясь губами к его лбу, он выдыхает: — Ебучее ты совершенство. — Лёша звучит не зло, но устало. Борьба желаний и сожалений выматывает. — Ты хоть раз не получал того, чего хотел? — Кучу раз. — Пиздёж голимый. Саша перестаёт строить несчастный вид только когда Лёша, цепляя пальцами его подбородок, припадает поцелуем к его губам. До сих пор Лёша на вкус как дым, который Саша с трудом умеет пропускать внутрь лёгких. Однако сейчас он затягивается глубоко — Лёшей он не боится подавиться. Поднявшись с пола, Саша подаётся вперёд и переносит руки на кровать. Опрокидывая Лёшу на спину, он ни на миг не прерывает поцелуй — от торопливых движений раненая губа снова кровоточит. Лёша пробует притормозить, чтобы не причинить Саше боли, но его попытка заботы игнорируется — Саше не хочется беречь себя. Пусть остаётся противный металлический привкус и щипание на коже, лишь бы вместе с этим остался и Лёша. Саша давно не целовался так — давно не обнимал и не касался кого-либо, и всё равно он ведёт себя уверенно. Он просто не может ошибиться, когда Лёша действует с ним заодно. Зато Лёша заметно напрягается — углубляя поцелуй, он стискивает Сашу руками, будто боится потерять его именно в этот момент. Ловушка его чувств захлопывается с проржавелым скрипом — она лишает Лёшу возможности спастись, вгрызаясь острыми зубцами ему в лодыжку. О том, что ловушка сработала, Саша узнаёт по Лёшиным глазам — в них зияет преданная тоска, стоит Саше отстраниться. Прикрывая свою очевидную уязвимость, Лёша спешно ёрничает: — Ты всё для секса тут хранишь на случай, если к тебе Фрама с Эксайлом заглянут? — Хуй я им смазку подам, — кривится Саша, большим пальцем стирая с губы Лёши кровавый отпечаток. — Пусть на сухую страдают. — Ну и жестокость. — А как ещё? Ты их видел, блядь. Они как два пубертатника, только и делают… бля, даже вспоминать страшно. Лёша прыскает смешком, увиливая от нового поцелуя: — Это говорит чел, который принуждает меня ебаться! — Я… — Саша легко теряется перед обвинением. — Не принуждаю. Ты только скажи, я по струнке вытянусь и это, и всё. Буду слушаться. — Да знаю. Жалко, что ты не всегда такой приятный. Увлёкшись тем, как Лёша слушает и остаётся рядом, Саша ощущает порыв обсудить с ним наболевшее. Он берёг подробности отношений Эксайла и Фреймтеймера даже от Лёши, который и так знал о главном: что эти двое вместе. Теперь Саша понимает — беречь не стоило. Душу нужно облегчать, и для этого не подойдёт ни один Кокошка — нужен кто-то близкий. Ложась рядом, Саша подкладывает руку Лёше под шею, чтобы тот использовал его вместо подушки, и бурчит: — Илюха как мразь пиздит всем вокруг. Даже невесте своей, это нормально? И Санёк там не сильно лучше. — Да ты Кае тоже говорить боялся. — Я сначала обсудил с ней, а потом уже… Нет, а нахуя ты нас равняешь? — Саша припоминает самый раздражающий случай и тут же его вываливает: — Я хотя бы не приезжаю ни к кому посреди ночи плакаться, что меня поебали и бросили. Саша Парадеевич, конечно, приезжал к Фреймтеймеру плакаться посреди ночи, но у него на то была приличная причина. Лёша округляет глаза, а затем, ярко вообразив услышанное, разражается громким гоготом. — Что?! — сквозь смешки выдавливает он. — Это кто к тебе приехал так?.. — Фрама! Припёрся, сука, после съёмок каких-то. И давай орать, что его ебали! — Его? — Лёша почти пугается — прикрывает ладонью рот, но ширину его восхищённой улыбки всё равно не скрыть. — Илья ебал его?! Душу сплетника так легко зажечь. С Лёшей определённо стоило поделиться всем этим гораздо раньше. — Серьёзно, Илюша Эксайл? — лепечет Лёша, всё не веря своему счастью. — Этот бабушкин пирожочек? Ты не спутал? Вот Сатир мог бы… — Его выеб Эксайл. Точно. Я у Санька переспрашивал. Лёша мотает головой, тряся копной волос в экстатическом припадке. — Какого хуя ты молчал об этом? — Лёша ругается, но лёгкая досада едва ли заметна за его широкой улыбкой. — Ты мне не друг после этого! — Да я думал, они разок и всё, и забудут. Но им не хватило мозгов не быть пидорами. Саша поворачивает голову, чтобы взглянуть на лубрикант, который он сам же принёс на кровать. Кажется, он ведёт огонь по своим. — Ну и пускай ебутся. Тем более если наш Илья, — захлёбывается Лёша своей радостью, — Илья ебёт кого-то! Господи! — Чё ты в таком восторге? — А ты не рад за него? Его ж небось и Каролина только страпонила. А тут, блин, праздник! Он перестал быть девственником не только с тыла! Саша закрывает глаза: — Боже блядь… — По-любому же Фрама жёстко втюрился, — втолковывает Лёша, тряся Сашу за плечо, — раз он разрешил Илье! Эксайлу! Себя!.. — Ну хорош, Лёнь. У них одни проблемы теперь. Понемногу успокаиваясь, Лёша ещё некоторое время шевелит губами, глядя в потолок — беззвучно благодарит высшие силы за всё, о чём ему довелось узнать. С горестью Саша вздыхает: — Лучше б они никогда не ебались. — А мы? Вопрос круто меняет тон разговора — это застаёт Сашу врасплох. Он решает не отвечать, но Лёша не отступает: — Про нас тоже так думаешь? — Про нас я не думаю. Лёша вскидывает брови и поднимается на локте, чтобы посмотреть Саше в глаза со всем скептицизмом. — Ты иногда как скажешь, бля. Хоть стой, хоть падай. — На кровать падай. — Такой ты сукин сын, — смешливо фыркает Лёша, — и всё равно такой… Нависнув над Сашей, Лёша тянется к его уху. Он обнимает губами чувствительную мочку, пробитую серьгой, заставляя Сашу прикрыть глаза — на этот раз с блаженством. — Илюха его просто использует, — произносит Саша чуть смазанно. — Саня бежит к нему по первому свистку, понимаешь? Лизнув блестящую серёжку, Лёша слышит вибрирующий на низкой ноте стон, и отрывается от Сашиного уха, чтобы ответить саркастически: — О да, понимаю. — Это не норм, — философствует Саша, смотря в потолок и одновременно притягивая Лёшу обратно к своему уху. — Это же этот самый. Абьюз. Тихо выдохнув, Лёша отстраняется от него и спрашивает с небольшой обидой: — Тебя Фрама так сильно волнует? Или Илья? — Фрама. Он лучшего заслуживает. — Ну отсоси ему тогда. — Пускай Илья сосёт. Мне некогда. Притягивая Лёшу поближе, Саша обнимает его и впервые за долгое время ощущает себя освобождённым от части тяжёлого душевного груза. Только зуд, оставшийся в теле, всё так же трепещет на ладонях и где-то под майкой. — Лёнь? — Я. — Дай руку. С готовностью Лёша протягивает руку — Саша направляет её к своему животу. Лёша поглаживает его мягко и неторопливо, а когда Саша тяжело вздыхает, Лёша тотчас спрашивает: — Ну чего? — Мне тебя не хватает. Посмотрев на разлёгшегося перед ним Сашу, Лёша отнимает от него руку и падает рядом, ругаясь: — Сука, тусишь с тобой — меня слишком много, оставляешь тебя — меня слишком мало. Чё тебе от меня надо? — Положи руку мне под майку. Саша прикусывает заживающую на губе ранку — Лёша стенает со всем имеющимся в нём раздражением, проницательно замечая: — Ты меня точно выебать решил. — Да не, вряд ли. Задрав край Сашиной майки до самых ключиц, Лёша обнажает точёный торс. От нервов его ладонь увлажняется и становится теплее — Саша слегка дёргается, когда эта смесь телесного волнения ложится на кожу его живота. Лёша непозволительно настоящий. Его нутро само собой стремится наружу, и неизменно он показывает Саше всего себя. Без труда находить в нём всю правду и быть неспособным на неё ответить — больно. Не скрывая своей очарованности, Лёша приоткрывает рот — его ладонь беспокойно елозит из стороны в сторону по идеальному торсу. Пальцы надавливают на твёрдый пресс, поднимаются выше и прощупывают мышцы груди, стремясь распробовать каждый миллиметр горячо желанного тела. Лёша хмурится и сжимает губы — импульсивно сдвигая руку к штанам Саши, он едва заставляет себя остановиться, не дойдя до ширинки. — Ты меня с ума сведёшь, — сообщает он, пару секунд борясь с невыносимой тягой. Саша ослепляет его своей бесподобной улыбкой — подтянувшись выше, Лёша наклоняется над ним, чтобы сорвать ещё один поцелуй. Сколь быстро бы ни шло время, губы Лёши всегда будут переносить Сашу в мир, где они абстрагированы от популярности, осуждения и повседневных забот. Когда они вдвоём, Саша забывает, что быть уязвимым страшно — с Лёшей, который смотрит на него с восхищением, всегда безопасно. Каждое движение, которым Лёша гладит его тело, снимает тяжесть зуда и дарит лёгкость ни с чем не сравнимого спокойствия. Долго Лёша впитывает реакции безупречного тела, млеющего под его прикосновениями. Пока Саша придерживает широкой ладонью его затылок, отвечая на неспешные поцелуи, Лёша успевает ощупать Сашу всего. Сомнения тают — Лёша отдаётся влечению смелее. Он укладывает руку поверх вздыбленной ширинки и ловит губами гудение, исходящее из Сашиного рта. Если не останавливать Лёшу, он не позволит Саше даже двинутся — всё сделает за него, не жалея сил и внимания. Но на этот раз Саше тоже хочется поучаствовать. Он укладывает Лёшу на спину — стянув с него майку, стягивает её и с себя. Саша оставляет поцелуи у Лёши на груди, рёбрах и животе — он оказывается ласков настолько, что Лёше приходится прервать его, чтобы выяснить: — Что на тебя нашло? Саша понятия не имеет, каким мудаком он был раньше, если теперь простое внимание кажется Лёше необычайно странным. Виновато поднимая на него глаза, Саша утверждает: — Всё хорошо. Успокаивает он скорее себя, чем Лёшу — Сашу топит чувство вины, потому что Лёша по-прежнему заслуживает большего. Но Саша не может пообещать ему ничего, кроме одной ночи, в которую ему требуется утолить абсурдную жажду близости. Лёша не будет обманут — он вполне понимает суть их маленькой погони, но его понимание не уменьшает муки Сашиной совести. Помогая Лёше снять штаны, Саша целует его бёдра и долго сжимает их в ладонях, с упоением вспоминая тонкость его крепкой фигуры. Лёша пинает его коленом в бок: — Ты можешь быстрее? — Зачем? Поднявшись на локтях, Лёша ухмыляется: — Что, хочешь медленно трахаться при свечах и под романтичную музыку? — Было бы славно. — Не ахуевай, Сашка, — торопясь, Лёша берётся за Сашины руки и ведёт их выше по своим бёдрам. — Моя жопа — уже достаточная победа для тебя. Саша проводит ладонями по кромке его нижнего белья — стягивает его, попутно тиская узкие бёдра и ягодицы. Он улыбается: — У тебя жопы-то нет. — А куда ты меня тогда ебать собрался? Лёша трогательный — от слова «трогать», — но касаться его бывает страшно. Потому что Саша в разы сильнее Лёши, и сделать Лёше больно — слишком просто. Прикусывая разбитую губу, Саша сползает на пол и притягивает Лёшу к краю кровати — устроив голову между его раздвинутых ног, он просит подать смазку. Не позволяя себе забыться в чужом всепринятии, Саша смазывает один палец и начинает с него, никуда не спеша. В Лёше узко — он нервничает, сжимается и дышит через раз. С Сашей он часто бывает таким — с Сашей он часто чего-то боится. — Бля, ну долго терпеть пальцы-пенисы? — Ещё немножко. О чём бы Лёша ни болтал, Саша знает: торопиться нельзя. Если Лёше хоть на минуту придётся заволноваться о своём самочувствии, это обязательно испортит ему настроение. Так что Саша отдаёт ему всё внимание — тщательно массирует пальцем, двумя и тремя, пока не добивается, наконец, полного расслабления и одобрительных вздохов. Чтобы порадовать Лёшу наверняка, Саша, закончив его растягивать, просит его встать. — Нахуя? — потерянно бурчит Лёша, неохотно поднимаясь с кровати. Не ответив, Саша тоже встаёт — натягивает презерватив и подхватывает Лёшу на руки. Лёша снова орёт — с секунду Саша сомневается в правильности своего решения, но, когда Лёша прижимается спиной к стене и цепляется руками за плечи Саши, а ногами обхватывает его талию, сомнения отпадают. С замирающим дыханием Лёша обводит взглядом точёную фигуру Саши, высвеченную лучами утреннего солнца. Он касается накаченных мышц и вновь расслабляется, ощутив себя под влиянием этой безупречной силы. Даже зная, что Саша не уронит, Лёша крепко сжимает бёдра вокруг него — Саша поддерживает его под ягодицами, проникая в него медленно и осторожно. Брать того, кто захлёбывается слюной от желания принадлежать — это особое удовольствие. Особый тип всевластия — как если бы тебе предложили подержать в руках чужую жизнь. Вложили в ладонь пистолет и разрешили выстрелить. Позволили обхватить уязвимое горло и не мешали. Нужно быть поистине волевым человеком, чтобы отказаться от власти, которую вручают добровольно и с благоговейным трепетом. И Саша, как видно, волевым человеком не является. Каждым взглядом Лёша молит войти в него глубже и больше не исчезать — двигаться резче и ничего не бояться. Но куда ярче в его глазах отражается ноющая душевная боль. «Опять поддался», — гласит она через расширяющиеся зрачки. Зная их общую проблему дословно и побуквенно, Саша не останавливается — не делает ничего, чтобы сберечь Лёшу, и делает всё, чтобы поглубже окунуть его в былые чувства. Едва дав Лёше привыкнуть, Саша входит в него так, как умоляет затуманенный взгляд карих глаз — глубже. Лёша пыхтит совсем не миленько — не стонет мягко и не гнётся гибко. Он отрывисто, нахально и требовательно — целует, дёргается и указывает двигаться быстрее. Саша вслушивается в слова, доносящиеся от Лёши, и заставляет его звучать ещё нетерпеливее. — Ебаться разучился? — подначивает Лёша, хотя Саша и так его не щадит. — Резче давай. Отрывисто вздыхая, Саша поправляет его ноги на своей талии и слушается указания. «Хорошо», — намекают закатившиеся к потолку глаза Лёши, когда Саша обнимает ладонью его член и надрачивает в такт ускорившимся толчкам. Саша прижимается к Лёше так сильно, а Лёша в ответ оплетает его руками и ногами так крепко, что Саша теряется не в удовольствии — в комфорте. Ему спокойно в Лёше — Саша соглашался бы на такой секс хоть каждый день, лишь бы из раза в раз обретать в нём эту гармонию. — С-сука, сильнее, — шипит Лёша, впиваясь короткими ногтями в тыльную сторону Сашиной шеи. В придачу к взбалмошным требованиям, у Лёши во взгляде мелькают иные мысли. «Опять кинет», — дрожит на опущенных ресницах, когда Саша послушно толкается в него глубже и понимает, что скоро кончит. Он утешает Лёшу как может: касаясь его губ, неустанно делится с ним привкусом крови. Теперь Саша целует так, как должен был ещё в парке — с животным рвением к Лёше и с полным равнодушием ко всему остальному. Каждое касание напоминает ему возвращение домой после долгой поездки — пусть Саша не умеет скучать, он обожает оказываться дома. «Помогите», — кричит приоткрывающийся рот Лёши, его судорожно захлёбывающееся тело и искривлённые дугами брови в момент, когда Саша находит быстрый, чёткий ритм. Этот крик звучит так же громко, как смешливое «помогите» во время ночной погони. Только веселья в нём больше нет. Глаза Лёши жмурятся не то блаженно, не то горестно — Саша заполняет его так, как всегда было нужно, и это — начало конца. С захлопнувшейся на лодыжке ловушкой Лёша срывается в знакомую пропасть. Он и в прошлый раз выкарабкался кое-как, а что с ним станет теперь, когда острые зубцы вгрызлись в его плоть до кости? Заканчивают они почти синхронно — сонастариваются до такой степени, что просто не могут действовать по отдельности. Лёша изнурённо дышит, продолжая стискивать бёдрами Сашину талию — Саша твёрдо удерживается на ногах, даже сейчас не отдаваясь слабости. Единственное проявление усталости, которое он себе позволяет — опустить голову Лёше на плечо, прежде чем выпустить его из своих рук. Вместе приняв душ, они возвращаются в кровать — казалось, за последние дни они провели столько времени вместе, что тем для разговоров не должно было остаться, но всё же они, улёгшись рядом в неглиже, смотрят то в потолок, то друг на друга, и без умолку болтают всё утро. Не о своих отношениях, конечно же, — Саша не посмеет разрушить иллюзию того, что всё хорошо, а Лёша с упорством будет прятать тоскливые взгляды, надеясь на лучшее. Они обсуждают планы на ближайшее будущее и предстоящий евротур Саши; с особым теплом они вспоминают недавно прошедший матч блогеров против стримеров. Саша засыпает первым, а Лёша, привалившись к его плечу, до последнего продолжает хвастаться достижениями Нюры, рассказывать, что соскучился по Кае почти так же сильно, как по Саше, и хвалить кухню ресторана Lovin. Им удаётся проспать несколько часов — к полудню обоих будит громкий звук домофона. — Кто нахуй? — хрипит Лёша, подскакивая на кровати. Саша возится на подушке, лениво шевеля мозгами: у Каи есть ключи — она бы не ломилась. Догадаться нетрудно: — Только Фрама может без предупреждения припереться. — Скажи ему, чтоб катился на хуй. — Он похвастаться пришёл, видимо. — Саша растирает лицо ладонями, зевая и вспоминая: — Он ночью к Илюхе ходил на свиданку. С цветочками. — Во пидорство, — сонливо фырчит Лёша. — Думаешь, реально похвастаться перед тобой хочет? Саша пожимает плечами. — Он ещё меня киданул вчера. Прям по-еблански. Извиниться решил, может быть. — Наверное, он тебе тоже цветочки принёс. — Лёша перекидывает руку через Сашу и притягивает его к себе ближе. — Всё равно пошли его на хуй. Спать же охота. — Пойду пошлю. А ты спи. Выпутавшись из объятий, Саша поднимается с кровати, но Лёша прихватывает его за руку и тянет обратно. — Полежи ещё немного, — просит Лёша мягко. — Я Санька прогоню и приду. — А он сам не съебнёт? — Он будет ломиться. Заебёт. Проще его послушать и выставить. Саша осторожно освобождается от уцепившейся за него руки — успевает поцеловать нежное запястье, прежде чем Лёша, скептически сощурившись, отдёргивает руку. Саша кивает ему очень серьёзно: Фреймтеймер ведь правда заебёт. Поднявшись на ноги, Саша долго потягивается, пока Лёша, совсем скиснув, уточняет: — Ты не вернёшься? — Как? Вернусь. С тяжёлым вздохом Лёша забирает подушку, на которой Саша спал — обнимает её, прижимая к груди, и отворачивается к стенке. Его сонный голос звучит сипловато, но повелительно: — Если Санёк что-то про Илюху расскажет… — Я всё тебе расскажу потом. Растрогавшись Лёшиной недоверчивостью, Саша склоняется к нему, отвернувшемуся к стене, и треплет его круглую как у хомяка щёку. Сонный и недовольный, Лёша пытается прихлопнуть трогающую его руку, но Саша быстро убирает её, и Лёша ударяет по щеке сам себя. Ругаясь, он приглаживает бороду и предупреждает, что, если его ещё хоть раз разбудят, он никого не пожалеет. Саша ему верит. Напоследок он чмокает Лёшу — увлекаясь, пристаёт к нему с мелкими поцелуями, под которыми Лёша только крепче обнимает подушку. Беспрестанный звон домофона дополняется настойчивой вибрацией телефона, и Саша вынужденно отлипает от Лёши, чтобы спасти их двоих от нашествия Фреймтеймера. Он поднимает трубку, думая отвязаться от друга по телефону, но Фреймтеймер с ходу произносит: «Дверь открой», и тут же сбрасывает звонок. Саша решает не перезванивать — готовый по-быстрому выслушать извинения друга, он забирается в домашние шорты и плетётся к коридору, на ходу зевая. В прихожей он смотрится в зеркало: подсохшая рана на его губе не слишком крупная — почти незаметная. Может, и обсуждать с Фреймтеймером её не придётся. Не глядя открыв домофон, Саша обнимает себя руками — зря не накинул майку. И зря ушёл от Лёши — с ним и без майки было тепло. Только подумав об уюте гостевой спальни, в которой Лёша сейчас сладко дремлет, Саша царапает зудящую ладонь. Он успокаивается мыслью о скором возвращении в постель и вжимает пальцы в веки, призывая зрение работать чётче. Надеясь грамотно спровадить незваного гостя, Саша открывает дверь, репетируя незамысловатое «прощаю тебя, иди на хуй». От Фреймтеймера необходимо избавиться ещё на пороге: совсем не хочется, чтобы кто-то застал Лёшу спящим в квартире Саши — их личная жизнь имеет право на приватность. Распахнув дверь, сонный Саша не сразу фокусирует внимание на Фреймтеймере. Тот и сам не торопится поднимать взгляд — Саша видит друга замученным и опустошённым. Без труда Саша понимает, что произошло. В точности таким же он лицезрел Фреймтеймера у токийского аэропорта. Саша знает, что должен исправить прошлую ошибку и поддержать его, но разливающийся по венам зуд оглушает разум, прогоняя даже сонливость. Смотря друг на друга, оба Саши синхронно заносят руки, чтобы поскрести кожу. По инерции из Парадеевича вырывается злое: — Блядство, я говорил тебе. Я говорил, что так будет! Вначале качнувшись, точно ноги с трудом его держат, Саша Фреймтеймер перешагивает порог чужой квартиры. Через долю секунды он заходится крупной дрожью в объятиях Саши Парадеевича — на его истерзанную зудом шею ложится до красноты расчёсанная ладонь.