там, где нет меня.

Зима. Посёлок Нагорное. Большой белый дом стоял позади декоративных ёлочек, ровно посаженных по периметру высокого коричневого забора. Снег лежал на ветках плотными подушками, и казалось, что весь мир замер в этой стерильной тишине, где даже собственное дыхание казалось лишним. Маша сидела на кухне, обхватив ладонями уже чуть остывшую кружку чёрного кофе. Час назад она сделала очередной тест — на нём была очередная одна полоска. Она уже не плакала, не злилась, не сжимала зубы. Она принимала это как обыденность, как счёт за электричество или прогноз погоды: увидела, посмотрела, убрала в шкафчик и попыталась забыть. Но забыть не получалось — полоска въедалась в сетчатку, и даже когда она закрывала глаза, она видела её, белую и пустую, как это зимнее утро. Она встала и пошла в гостиную. Села на диван, поджала ноги под себя и включила телевизор. Не что-то конкретное, просто любой канал. Звук сделала не очень громким, чтобы не раздражал, а заполнял пустоту. На экране мелькали лица, смеялись, что-то продавали, но Маша не видела. Она смотрела сквозь, в ту самую точку, где сходились половицы и темнел угол стены. Веки тяжелели, тело наливалось свинцом – не от усталости, а от той глухой, вязкой пустоты, которая высасывала всё, даже желание дышать. Она не заметила, как провалилась в сон – не сон, а провал, без сновидений, без облегчения. Около часу ночи хлопнула входная дверь. Максим стянул ботинки, повесил пальто, прошёл через тёмную прихожую. В гостиной горел только экран телевизора, и в его мертвенном свете он увидел её – свернувшуюся калачиком на диване, худые плечи, растрёпанные волосы. Он подошёл, сел на край, провёл ладонью по её щеке, потом наклонился и поцеловал – сухими губами, в уголок рта, пахнущий театральным гримом и усталостью. Маша вздрогнула, открыла глаза. Секунду не понимала, где она, потом узнала его лицо, тени под глазами, неровно отросшую щетину. – Ты уже… – начала она хрипло. – Спектакль затянулся, – перебил он, не убирая руки. – Маш, ты чего не в постели? Опять на диване? – Не хотелось вставать, – она села, поправила кофту. – Кофе пила… потом сюда. – В час ночи? – он усмехнулся, но без тепла. Она молчала, глядя в его ворот рубашки. Он ждал. Тишина набухала, как туча перед снегом. – Маша, что случилось? – голос его стал тише, напряжённей. – Ничего нового. – Она пожала плечом. – Тест. Опять одна полоска. Он сжал зубы, провёл рукой по лицу. – Мы же говорили, что не будем зацикливаться. Врачи сказали – время, может, просто… – Макс, мне тридцать четыре. – Она произнесла это ровно, без надрыва. – Три года мы пытаемся. Три года я пью эти гормоны, меряю базальную температуру, хожу по кабинетам, а они пожимают плечами. И каждый месяц – одна полоска. Как приговор. – Не говори так, – он взял её за руку, пальцы ледяные. – Мы найдём другого врача, я уже записался… – Не надо. – Она выдернула руку. – Не надо меня утешать. Я устала быть сосудом, который не наполняется. Ты хочешь ребёнка, я хочу ребёнка, а у меня ничего не выходит. Может, я просто не создана для этого. Может, это знак. – Знак? – он встал, заходил по комнате. – Маша, мы не в средневековье. Это медицинская проблема, её решают. – А если не решается? – она подняла на него глаза, пустые, как зимнее небо. – Если я никогда не смогу? Ты останешься со мной? Или будешь жалеть каждый день? – Прекрати. – Он остановился перед ней, голос сорвался. – Ты моя жена. Я люблю тебя. Не за детей. – А за что? – прошептала она. – За то, что я разваливаюсь на куски? За то, что не могу подарить тебе то, что ты хочешь больше всего? – Я хочу тебя, – сказал он глухо. – Живую. Здесь. Сейчас. Всё остальное – приложится. Она не ответила. Отвернулась к телевизору, где шла реклама детских подгузников. Максим вырубил звук, и стало совсем тихо – только ветер за окном гнал снежную крупу по стеклу. – Идём спать, – сказал он устало. – Завтра у тебя съёмки, тебе рано вставать. Она кивнула, механически поднялась, и он обнял её за плечи, повёл в спальню. Легли молча, спиной друг к другу. Маша долго не спала, смотрела на лунный свет, пробивающийся сквозь жалюзи, и считала трещины на потолке. Утро началось с будильника – резкий, металлический звон. Маша открыла глаза, чувствуя, что каждая клетка налита свинцом. Она пошла в душ, долго стояла под горячей водой, но тепло не проникало внутрь. На кухне Максим уже сварил свежий кофе, нарезал сыр, положил хлеб в тостер. – Доброе утро, – сказал он, пытаясь улыбнуться. – Угу, – буркнула она, взяла кружку, обожглась и поставила обратно. – Сегодня съёмка в павильоне? Я могу подвезти, если хочешь. – Я на метро, – отрезала она. – Спиной не буду светиться с мужем-актёром. – Маш, я просто предложил, – он подошёл ближе, но она отшатнулась. – Не надо ко мне подходить. Не надо ничего предлагать. Я в порядке. – Ты не в порядке, – сказал он твёрдо. – Ты вся в этом кошмаре. Посмотри на себя – глаза красные, руки дрожат. Может, скажешь продюсеру, что больна? – Я не больна, Макс! – она повысила голос, впервые за утро. – Я здорова! Я просто… пустая. Меня нет внутри. Ты не понимаешь? – Понимаю, – сказал он тихо, с болью. – Но я пытаюсь быть рядом, а ты отталкиваешь. – А что мне делать? Притворяться, что всё хорошо? Что моё тело – это проклятие, но я улыбаюсь и играю счастливую жизнь перед камерой? Я не могу! Я не актриса в реальной жизни. Она схватила сумку, накинула пуховик, не застегивая. – Маша, – он схватил её за запястье. – Остановись. Поговори со мной. – Нечего говорить, – она вырвалась, и в её глазах сверкнуло что-то дикое. – Ты не сможешь мне помочь. Никто не сможет. Она выбежала, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла. Максим остался стоять посреди кухни, сжимая кружку, которую она не допила. Маша шла по заметённой снегом улице, не чувствуя холода. В голове билась одна мысль, назойливая, острая, как стеклянный осколок: «Ты не можешь быть мамой. Ты бракованная. Бесплодная. Бесполезная.» Она вошла в метро, села в вагон, смотрела на свои руки – тонкие, с синими венами. «Вскрыть вены, – подумала она вдруг. – Вскрыть, и вся эта боль вытечет вместе с кровью. Перестанет быть.» Она даже не испугалась этой мысли. Напротив, она показалась ей единственно логичной. Как прийти к такой простой истине, что самое лучшее – просто исчезнуть, чтобы не быть обузой, чтобы не видеть каждый день в глазах Макса разочарование, которое он прятал за любовью. Съёмки начались в десять. Маша механически произносила текст, улыбалась в камеру, пока внутри неё росла твёрдая, как кристалл, решимость. В перерыве она зашла в гримёрку, заперлась, достала из сумки маленький маникюрный ножничек – тупой, но острый кончик. Она смотрела на него, слушая, как в коридоре смеются осветители. Через полчаса она вышла, закончила сцену, подошла к режиссёру и сказала, что ей нужно срочно домой – плохо себя чувствует. Он отпустил её, даже не спросив. Она вернулась в посёлок, когда уже смеркалось. Дом стоял белый, как сахар, за ровными ёлочками, и снег лежал на их ветках, как пух. Она вошла, сбросила сапоги, прошла в ванную. Включила свет, посмотрела на себя в зеркало – бледное, осунувшееся лицо, круги под глазами. Она села на край ванны, достала лезвие – отточила его от маникюрных ножниц, – и долго смотрела на свою левую руку, на тонкую голубую линию вены. Она сделала глубокий вдох. «Это будет быстро, – сказала она себе. – Я просто закрою глаза, и всё.» Она провела лезвием по запястью – резко, глубоко. Боль пронзила, яркая и настоящая, и она с удивлением увидела, как тёмная кровь вытекает, падает каплями на белый кафель. Она сделала второй надрез, на другой руке, чтобы наверняка. Тепло разливалось по телу, становилось легко, почти прекрасно. Она откинулась на стену, закрыла глаза. В ушах шумело, как в раковине. Через час Максим позвонил на её мобильный – никто не ответил. Он позвонил на домашний – тишина. Что-то сжало его горло, он набрал такси и через полчаса уже был у дома. В прихожей он увидел её сапоги, сумку, брошенную на полу. Он позвал её – тишина. Прошёл в спальню – пусто. Заглянул в ванную – дверь была прикрыта, но из-под неё сочилась тонкая струйка воды, смешанная с розовым. Он толкнул дверь, она открылась, и он увидел её – сидящую на полу, руки в ванне, вода стала алой. Голова запрокинута, глаза полуоткрыты, лицо белое, как простыня. – Маша! – закричал он. – Маша, нет! Только не это! Он упал на колени, схватил её за плечи, тряс, но тело было безжизненным, лишь слабый пульс ещё трепетал, угасая. Он вытащил её, попытался перевязать полотенцем, но кровь уже не шла – почти вся вытекла. Он выл, не стесняясь, хватал её за лицо, целовал холодные губы, звал по имени, умолял. Она не слышала. Она была уже далеко – там, где нет больше тестов, нет врачей, нет одной полоски, а есть только вечный покой. Ей там было хорошо. Ей уже никогда не будет больно. Она уже никогда не улыбнется. Маши больше нет. Максим сидел на полу в луже крови, прижимая её к груди, и раскачивался, как в детстве, когда его укачивала мать. Он не звонил в скорую, потому что знал – уже поздно. Он просто держал её, шептал бессвязные слова, обещал всё, что она хотела, если бы она только вернулась. Но снег падал за окном, засыпая декоративные ёлочки, и белый дом казался огромным сугробом, в котором навсегда застыло время. – Прости, – шептал он, уткнувшись носом в её волосы. – Прости, что не удержал. Прости, что не понял. Прости… Я люблю тебя. Я всегда буду любить тебя. Но ты не услышишь. Ты уже там, где нет меня. – Он замолчал, и в тишине был слышен только тихий стук снега о стекло. – Как же я теперь без тебя… Без тебя я пустой, как этот дом. – Он поцеловал её холодный лоб, и слёзы капали на её щёки, смешиваясь с кровью. – Нет больше меня, Маш. Есть только тень человека, который тебя потерял. И я не хочу просыпаться завтра. Но я буду. Буду, потому что ты этого не хотела. Ты хотела уйти – я останусь. Буду каждый день смотреть на эту ванну, на эти полы, на эти стены, и видеть тебя. И жить с этим. Вечно.