Багратион

Туман обнимался с рассветным Полесьем, Неспешно крадясь сквозь дубовый кордон. Хоть тропы знакомы мне с детства, но здесь я, Стук сердца за тризны считаю за звон. Из пены молочной в стволах тыщелетних, Рванулась овчарка, ей сзади «лос, лос!» Я вскинул винтовку из сил из последних, Пронзительный выстрел. У пса не сбылось. Из Бабчина ноги унёс я едва ли, Отправив на воздух бензиновый склад. Но будто бы сволочи этого ждали — Пустили за мной безустанный отряд. Уж ровно три года, как без приглашения, Пришёл третьерейховский гость в Беларусь. Фронтом он прижат, и сидит без движения, Что кажется, наших уж я не дождусь. «Вердамт большевик! Ласс инн нихт гехен!» Сука, тебе покажу «гехен нихт!». На-ка гранату! И с грохотом, эхом, Косит осколками ветки у пихт. Это за пепел от вёски родимой, Это за тех, что вы шли убивать. Это — за киевских. Это — за минских. Это — за батю. И это — за мать. Но из продольно-скользящей утробы, Гильза последняя пала в ручей. Зубы я стиснул в отчаянной злобе — Кинуть и выстрелить нечем. Совсем. Нож-свинокол сжав покрепче в ладони, Я без оглядки сигаю в овраг. Что же, посмотрим, как всех вас догонит, Шестнадцатилетний мой ярости мрак. Здесь — ни души. Здесь ни тонкой берёзки, Здесь ни рогоза, ни жабок в пруду. Здесь расстреляли всех жителей вёски, Давших отпор в 41-м году. В эту огромную пасть редколесья, Скинули воли негнущийся столп. Пленный с Полтавы, Никола Колесник, Духом и силой тянувший на полк. Стоя под елью «рукой» эшафотной, На табуретке, в крови, синяках, Голосом нёс он над смрадом болотным, То, что я впредь не забуду в веках. Красную Армию славил на подвиг, Нас, партизанов, к борьбе призывал, Смерть предрекал полицайским животным, Выставив немцам бесстрашно оскал. «Не можу знати, когда перемога! Тильки вона всё одно, но приде! Червоному прапору буде дорога, Тут, на УкрАине, у свити, везде!» Но натянулась верёвка из пеньки, Скрипнула всхлипом овражная ель. Коля не знал, что земля его неньки, Станет вновь красной чрез пару недель. А между тем, сапоги приближались, Меряя слякоть овражного дна. Лезвие к сердцу, что в страхе, прижалось, Тает надежда побега одна… Но бересклета кусты у обрыва, Вдруг зашептали десятками фраз, Тех, что у немцев вскрывали нарывы — В шеях и лицах на уровне глаз. Десять фигур снизошли в маскхалатах, Будто бы явью мне виделся сон. Наши. С наганами наши ребята. — Кто? — С партизанов. А вы? — Мы ОМСБОН. Был разговор по-военному краток. Кончен черёд партизанских деньков, И скоротечных, карательных схваток. Время четвёрки великих фронтов. И в тот же миг, над оврагом и лесом, С гулом от сотни «ОВечек» за раз, Туча фугасов прошла, чтоб завесой, Пламени выбить немецкую мразь. Утро зажглось, не дождавшись рассвета, Бомб, показалось, упал миллион, Я и не знал всех масштабов, но в этом, Всём заиначился «Багратион».