Operation: Hollow Point.

Джонни Мактавиш знал, что сон не придёт, но всё равно продолжал сидеть с закрытыми глазами, прислонившись затылком к холодной бетонной стене, потому что это создавало иллюзию отдыха. Мозг, измученный тридцатью восемью часами бодрствования, уже не требовал сна в привычном понимании, он требовал хотя бы минуты тишины, хотя бы короткой передышки, во время которой не нужно было принимать решения, следить за периметром или смотреть в лицо тому, что сидело в углу. Но тишины не было. Тишина умерла в Лондоне двенадцать дней назад вместе с первыми сиренами воздушной тревоги, а теперь её окончательно добивал звук дыхания, доносившийся от батареи. Этот звук ни на секунду не прекращался. Вдох долгий и медленный, такой глубокий, что, казалось, лёгкие втягивают воздух из всех углов комнаты разом, а затем выдох с лёгким присвистом, как будто воздух проходил сквозь слишком узкую щель. Соуп считал эти вдохи и выдохи уже третий час и знал их ритм наизусть; шесть секунд вдоха, восемь выдоха, потом пауза в пять секунд, а потом всё сначала. Однажды, ещё в учебке, инструктор по выживанию рассказывал, что человеческий мозг цепляется за повторяющиеся звуки, чтобы сохранить рассудок в изоляции, и что монотонный ритм может стать якорем, удерживающим сознание от распада. Тогда Джонни не придал этому значения, просто запомнил и отложил в дальний ящик памяти, где хранились бесполезные факты, которые никогда не пригодятся. Теперь этот факт, кажется, был единственным, что не давало ему сорваться в истерику. Он разлепил веки. Аварийная лампа над дверью всё так же мигала, и каждый раз, когда она загоралась, помещение на долю секунды наполнялось болезненно-жёлтым светом, а затем снова проваливалось в серый полумрак. Этого света хватало, чтобы видеть очертания предметов, но недостаточно, чтобы различать детали. Впрочем, детали Соупу не были нужны , он и так знал здесь каждый сантиметр, потому что за три часа успел изучить это помещение досконально. Небольшая комната без окон, примерно четыре на пять метров, раньше служившая каким-то техническим помещением на двадцатом этаже офисной башни в Кэнэри-Уорф. Бетонные стены, покрашенные когда-то в бежевый цвет, а теперь покрытые сетью трещин и тёмными пятнами сырости. Пол из шлифованного бетона с въевшейся в него грязью и чем-то тёмным, похожим на машинное масло. Вдоль одной стены металлические стеллажи, пустые, если не считать пары картонных коробок, задвинутых в дальний угол. У стены напротив старая чугунная батарея, массивная и ржавая, к которой он три часа назад пристегнул Саймона. Рядом с батареей на полу валялась разорванная куртка, ещё утром она была целой, и Саймон шутил, что в этой грёбаной дыре холоднее, чем в морге. Теперь куртка превратилась в лохмотья, и шутка про морг больше не казалась смешной. Джонни перевёл взгляд на свои руки. Они лежали на коленях, всё ещё сжимая автомат, хотя патронов в магазине оставалось от силы штук семь, а запасных он не считал уже сутки, просто знал, что их мало. Пальцы были покрыты въевшейся грязью и мелкими порезами, ногти обломаны, костяшки сбиты. Он попытался разжать правую ладонь и понял, что сделать это непросто, мышцы свело от постоянного напряжения, и каждый палец пришлось разгибать отдельно, преодолевая сопротивление одеревеневших сухожилий. Когда ладонь наконец раскрылась, на ней остался красный отпечаток рукоятки, глубокий, почти рельефный, как след от ожога. Джонни посмотрел на этот след без всякого интереса, просто потому, что смотреть на руки было безопаснее, чем смотреть в угол, а потом медленно, очень медленно, заставил себя поднять голову. Лучше бы он этого не делал. То, что сидело у батареи, уже мало напоминало человека. Конечно, формально это всё ещё был Саймон Райли — два часа назад он даже ответил что-то, какое-то неразборчивое слово, то ли "есть", то ли "жесть", Джонни толком не разобрал, но само наличие ответа означало, что сознание пока теплилось где-то внутри этого раздувающегося, перестраивающего себя тела. Но смотреть на это тело становилось всё труднее. Пропорции менялись с каждым часом. Правая рука, та самая, которую укусили в подвале, раздулась до совершенно нечеловеческих размеров, предплечье теперь напоминало бревно, обтянутое кожей, плечо вздулось бугром, который было видно даже сквозь остатки рубашки, а кисть, прикованная к батарее, стала настолько широкой, что наручники врезались в плоть, как проволока в перетянутую колбасу. Кожа вокруг металлических браслетов потемнела и вздулась, и Джонни видел, что ещё немного и сталь просто прорвёт эту плоть, как прорывает гнилую ткань. Левая рука пока оставалась относительно нормальной, но и она уже начала меняться; мышцы на предплечье проступили слишком чётко, как будто кожу истончили до прозрачности. Грудная клетка расширилась так, что рёбра выпирали наружу, создавая на боках рельеф, похожий на стиральную доску, и каждое ребро можно было пересчитать по отдельности, несмотря на то что общая масса тела явно увеличилась. А вот ноги, наоборот, начали худеть. Джонни заметил это только сейчас, вглядевшись внимательнее, бёдра Саймона стали тоньше, чем были утром, ткань штанов обвисла, а колени заострились. Как будто тело перераспределяло ресурсы, забирая плоть из одних частей и вкладывая её в другие, и это происходило не хаотично, а по какому-то своему, извращённому плану. Джонни отвёл взгляд, упёрся глазами в бетонный пол и начал считать трещины. Он делал это уже много раз за сегодня, и каждый раз получалось по-разному, потому что свет мигал, а трещины пересекались и ветвились, и невозможно было понять, где заканчивается одна и начинается другая. Это было хорошее, безопасное занятие. Считать трещины, думать о бетоне. Не думать о том, что сидит в углу. Не думать о том, что он сам, Джонни Мактавиш, капитан SAS, прошедший четыре горячие точки и две войны, сейчас сидит на полу и боится посмотреть на собственного друга. Нет, не боится посмотреть. Боится увидеть, что друг уже ушёл, что там, внутри этого раздутого тела, больше нет Саймона. Что осталась только оболочка, которая дышит, растёт и хочет жрать. Потому что оно хотело жрать. Это было очевидно с самого начала, с той минуты, когда Саймон впервые потерял контроль над собой и Джонни пришлось пристегнуть его к батарее. Голод, не человеческий голод, когда сосёт под ложечкой и хочется сэндвич с беконом. Нет, это был голод совершенно иного порядка всепоглощающий, первобытный, такой глубокий, что он ощущался почти физически. Он волнами расходился от фигуры в углу, как жар от печи, и Джонни чувствовал его кожей, затылком, каким-то звериным отделом мозга, который просыпается, когда в темноте на тебя смотрит хищник. Это был голод, перед которым меркли любые человеческие потребности - голод, который заставлял тело перестраивать само себя ради одной-единственной цели; добыть мясо. Где-то далеко внизу, на уровне улицы, раздался низкий гул, от которого завибрировали стёкла в разбитых окнах этажами ниже. Джонни машинально отметил его и классифицировал не взрыв, не стрельба, скорее что-то массивное протаранило стену, возможно, одна из тех тварей, что уже неделю бродили по городу в поисках пищи, проламывая фасады зданий своими новыми, огромными телами. Гул прошёл сквозь здание снизу вверх, как волна, и стих где-то на уровне пятнадцатого этажа, оставив после себя только осыпающуюся штукатурку и далёкий звон бьющегося стекла. Джонни проследил за этим звуком, проводил его до самого конца и только потом понял, что дышит слишком часто. Он заставил себя замедлиться, набрал воздух в лёгкие через нос, выдохнул через рот, стараясь медленно, под счёт, как учили снайперов перед выстрелом. Раз, Два, Три, Четыре, Пять. Сердце постепенно замедлилось, пульс в висках перестал молотить с такой силой, и он снова смог думать более-менее связно. Раз, Два, Три, Четыре.. В углу что-то изменилось. Пять. Джонни понял это не сразу, просто внезапно осознал, что ритм дыхания, который он считал автоматически, на задворках сознания, сбился. Вдох стал короче. Пауза после выдоха сократилась. Он поднял голову и встретился взглядом с Саймоном. Тот смотрел на него. Глаза были открыты полностью, не так, как раньше, когда веки лениво опускались и поднимались раз в минуту. Зрачки всё ещё были расширены до предела, чёрные провалы в окружении тонкой полоски радужки. Там, в глубине этих чёрных дыр, Джонни увидел проблеск. Крошечный, едва заметный огонёк, похожий на отражение аварийной лампы, только он был не жёлтым, а каким-то... человеческим. Сознание, мать его побрал, Саймон смотрел на него и узнавал. Это было страшнее всего. Когда глаза были пустыми, Джонни мог убедить себя, что перед ним уже не человек, что можно будет сделать то, что придётся сделать, когда придёт время, и не сойти с ума. Но этот взгляд был осмысленным, направленный прямо на него, полный понимания, лишал такой возможности. Потому что стрелять в пустую оболочку было бы тяжело, но возможно. Стрелять в Саймона, который смотрит на тебя и всё понимает, было за гранью того, с чем Джонни Мактавиш мог справиться. Он заставил себя не отводить глаз. Это было его личное правило, которое он установил для себя три часа назад, когда защёлкивал наручники на запястье друга; Если Саймон смотрит на него, он будет смотреть в ответ. Просто потому, что не смотреть было бы предательством. Саймон не отводил глаз, когда прикрывал его в Мумбае. Саймон не отводил глаз, когда вытаскивал его из-под обстрела в Афганистане. Саймон, чёрт побери, никогда не отводил глаз, и меньшее, что Джонни мог для него сделать сейчас, это ответить тем же. Лицо Саймона, скрытое растянувшейся маской с черепом, исказилось. Ткань натянулась так сильно, что рисунок деформировался, челюсть черепа теперь уходила куда-то вбок, а глазницы растянулись, превратившись в несимметричные дыры. Под маской двигались мышцы. Джонни видел, как ходят желваки под кожей, не так, как у людей, когда они сжимают зубы, а как-то иначе, хаотично. Саймон открыл рот. На это ушло несколько секунд, челюсть теперь двигалась медленно, словно её удерживали невидимые резиновые жгуты. Зубы, те, что были видны в щели между разорванной тканью маски, изменились. Они стали длиннее. И острее, конечно не как у животного, как у акулы, несколько рядов острых треугольников, которые раньше были обычными человеческими резцами и клыками. Джонни смотрел на эти зубы и думал о том, что ещё утром Саймон пил кофе из пластикового стаканчика, задирая маску ровно настолько, чтобы сделать глоток. Он всегда отворачивался при этом старая привычка, въевшаяся в него за годы ношения маски. И теперь эти же зубы, которые утром касались пластикового края, превратились в орудие для разрывания плоти. Как быстро всё меняется. Как нелепо и страшно быстро. — Джонни, — сказал Саймон. Это было не слово, скорее выдох, которому придали форму. Гортанный, хриплый звук, искажённый изменившейся гортанью и распухшим языком. Но Джонни разобрал своё имя. Абсолютно точно разобрал, потому что Саймон всегда произносил его именно так, с лёгким нажимом на первый слог, чуть растягивая гласные. "Джо-онни". Даже сейчас, когда голос превратился в рык, эта интонация сохранилась. — Я здесь, — ответил Джонни. Его собственный голос прозвучал неожиданно спокойно, почти буднично, и это его удивило. Где-то внутри он ожидал, что сорвётся, что голос дрогнет или прервётся, но нет, тренировка взяла своё. Годы службы сделали так, что в критические моменты тело действовало на автопилоте, сохраняя ровный тон и прямую спину, даже когда внутри всё кричало. Саймон моргнул. Медленно, очень медленно, веки опускались и поднимались целую вечность, и за это время Джонни успел заметить, что ресницы у Саймона всё ещё свои, обычные, светлые и короткие, и это была такая крошечная, нелепая деталь, что у него защемило где-то под рёбрами. Чёртова несправедливость. Всё тело перестраивалось, кости меняли форму, зубы росли, как у какого-то монстра, а ресницы оставались прежними, теми же ресницами, которые он видел тысячу раз, когда Саймон снимал маску в расположении части, думая, что никто не смотрит. — Хреново, — сказал Саймон. Одно слово. Простое, короткое, абсолютно человеческое слово, которое никак не вязалось с тем, во что превращалось его тело. И от этого простого слова у Джонни встал ком в горле, который он не мог проглотить. Саймон всегда был немногословен. Всегда выражался коротко, рублеными фразами, предпочитая действия словам. "Хреново" — это было максимумом эмоциональной откровенности, который он мог себе позволить в любой ситуации, будь то осколочное ранение в бок или весть о том, что очередная операция пошла к чертям. И сейчас, в теле, которое пожирало само себя, с голосом, который больше напоминал скрежет металла, он сказал ровно то же, что сказал бы в любой другой хреновой ситуации, и это разбивало Джонни сердце. — Знаю, — сказал он, справляясь с комом в горле. — Я знаю, Саймон. Он разжал руки, положил автомат на пол рядом с собой, медленно, стараясь не делать резких движений, и потянулся к рюкзаку, который лежал у стены в двух футах слева. Пальцы нащупали грубую ткань, расстегнули молнию, и он вытащил пакет с пайком, первый попавшийся, не глядя на этикетку. Пластиковая упаковка хрустнула в тишине, и звук этот показался неуместно громким, почти неприличным, как звонок телефона на похоронах. Саймон издал звук. Это был не стон и не рычание, что-то среднее, низкое и вибрирующее, исходящее откуда-то из глубины грудной клетки. Джонни понял этот звук без слов, это был голод. Запах еды, даже запечатанной в пластиковый пакет, пробудил что-то внутри этого огромного, раздутого тела, и теперь оно дрожало. Джонни видел, как задрожали мышцы на плечах, как напряглась спина, как наручники врезались в плоть ещё глубже, потому что рука рванулась вперёд с силой, от которой сталь батареи жалобно застонала. — Тихо, тихо, — сказал Джонни, вскрывая пакет. — Сейчас, держи. Внутри был мясной паёк. Говядина в собственном соку, холодная и неаппетитная на вид, серо-коричневая масса, от одного запаха которой нормального человека стошнило бы. Но Саймон не был нормальным человеком уже три часа. Джонни протянул руку с открытым пакетом в сторону батареи, и реакция последовала мгновенно, огромная ладонь, свободная от наручников, метнулась вперёд и выхватила пакет с такой скоростью, что Джонни едва успел отдёрнуть пальцы. Ещё секунда и содержимое пакета исчезло в прорези маски, а челюсти заработали, перемалывая мясо с влажным, чавкающим звуком. Джонни смотрел на это, не отрываясь, и чувствовал, как к горлу подступает желчь. Дело было не в отвращении, он видел вещи и похуже, гораздо хуже, за свою службу. Дело было в другом. В том, как Саймон ел. В этом не было ничего человеческого. Ни намека на того человека, который ещё вчера сидел с ним за одним столом в столовой временного штаба, ворча на качество армейской еды. Это было кормление. Голый, примитивный акт поглощения, в котором не участвовало сознание, только инстинкт. Тело требовало топлива, и тело его получало. И в то же время Джонни видел, видел собственными глазами  что кормление не помогало. Саймон глотал мясо огромными кусками, почти не жуя, а мышцы на его плечах продолжали пульсировать, расти, раздуваться, и одновременно с этим ноги становились всё тоньше, а рёбра проступали всё отчётливее. Вирус, или чем там была эта зараза, не просто заставлял своих носителей есть, он заставлял их гореть. Сжигать самих себя с неестественной, термоядерной скоростью, превращая собственную плоть в топливо для роста чужеродных тканей. Чем больше Саймон ел, тем голоднее он становился. Чем массивнее становились его плечи и руки, тем более истощённым выглядело всё остальное тело. Башня, которая рухнет под собственным весом. Саймон доел. Пакет упал на пол, пустой и смятый, а челюсти ещё несколько секунд продолжали двигаться, перемалывая несуществующую пищу. Потом чёрные глаза снова нашли Джонни, и в них, помимо голода, появилось что-то ещё. Что-то похожее на стыд. Саймон смотрел на него и понимал, Джонни не знал, откуда он это знал, но был абсолютно уверен что Саймон понимает, во что превращается. Понимает и ненавидит это. Ненавидит свою беспомощность, свой голод, свою растущую, чужеродную плоть. Ненавидит то, что Джонни вынужден сидеть здесь и смотреть. — Спасибо, — сказал Саймон. И эти слова, произнесённое скрежещущим, умирающим голосом, ударило Джонни больнее, чем любой удар, который он получал в своей жизни. Он кивнул, потому что не мог говорить. Отвернулся, упёрся взглядом в стену и начал считать трещины в бетоне, пытаясь удержать себя в руках. Одна трещина. Две трещины. Три. Четыре. Где-то на десятом десятке он сбился и начал заново, а за стеной, в коридоре двадцатого этажа, что-то заскреблось. Когти по бетону или же ногти. Или то, во что превращаются ногти, когда их обладатель проходит через ту же трансформацию, что и Саймон. Джонни поднял автомат, проверил магазин, семь патронов, как он и думал, и приготовился ждать. Ждать, когда звуки за дверью либо стихнут, либо станут настолько громкими, что придётся что-то делать. Ждать, когда Саймон скажет что-то ещё или не скажет. Ждать рассвета, который наступит через три часа, хотя солнца всё равно не будет видно из-за дыма, затянувшего небо над Лондоном. Просто ждать. Джонни Мактавиш не спал уже тридцать восемь часов, и это было ещё не пределом. ≻───── ⋆✩⋆ ─────≺ Скрежет за дверью повторился, на этот раз длиннее, протяжнее, с металлическим отзвуком, как будто кто-то водил гвоздём по рифлёному железу. Джонни сидел, прижавшись спиной к стене, и смотрел на дверь, которая отделяла их маленькое убежище от коридора, а коридор, от всего остального мира, превратившегося в одну сплошную зону поражения. Дверь была хорошая, надо отдать должное проектировщикам этого здания, она была стальная, усиленная и с магнитным замком, который, по счастливой случайности, всё ещё работал от аварийного генератора. Джонни помнил, как они ввалились сюда четыре часа назад, мокрые от пота, с хрипящим Саймоном на плечах, и как Прайс захлопнул эту дверь, набрал код блокировки и сказал: "— Сидите тихо, я за подкреплением". С тех пор Прайс не вернулся, подкрепление не пришло, а дверь держалась, и это было, пожалуй, единственное, за что Джонни всё ещё был благодарен вселенной. Скрежет стих, а потом Саймон сказал: — Знаешь, что самое дерьмовое? Джонни повернул голову. После того как Саймон съел паёк, его речь немного прояснилась, голос всё ещё был низким и чужим, но слова он выговаривал чётче, и это давало крошечную, почти незаметную надежду. Может быть, если кормить его достаточно часто, трансформация замедлится. Может быть, если найти нормальную еду, а не армейские пайки, процесс вообще остановится. Может быть. Может быть. Может быть. Джонни ненавидел это словосочетание. За последние две недели оно стало самым употребимым в его внутреннем лексиконе. — Что? — спросил он. — Я только сейчас понял, что так и не попробовал тот стейк в «Хоуксуре», — сказал Саймон, и в его голосе прозвучало что-то настолько близкое к искреннему сожалению, что Джонни потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, он не шутит. Ну, почти не шутит. — Ты про тот ресторан, куда мы хотели пойти после Афгана? — Джонни наморщил лоб, вспоминая. — Который Гари всё нахваливал? — Он говорил, что там лучшая мраморная говядина в Лондоне, — подтвердил Саймон, и его массивная челюсть дёрнулась в подобии усмешки. — Я тогда сказал: "Сходим в следующем месяце". Следующий месяц наступил, мы поехали в Пакистан. Потом ещё месяц и мы в Сибири. Потом эта хрень началась. Джонни фыркнул. Это вышло само собой, сухой смешок, который прозвучал почти неприлично в окружающей тишине, но он ничего не мог с собой поделать. — Ты сейчас серьёзно? Мы сидим в осаждённом здании посреди мёртвого Лондона, тебя укусила инопланетная хрень, которая превращает людей в ходячие небоскрёбы, а ты переживаешь о недоеденном стейке? — У меня сейчас очень быстрый метаболизм, — сказал Саймон с совершенно невозмутимой интонацией. — Я думаю о еде постоянно. Это мучительно. Я сейчас сожрал бы даже столовскую кашу из учебки. — О боже, — Джонни прикрыл глаза. — Ты вспомнил кашу из учебки. Всё действительно плохо. — Я серьёзно. Помнишь ту кашу? Она была как цемент. Если её перевернуть, она не выпадала из миски. — Я помню, как МакГрегор однажды слепил из неё снежок и кинул в сержанта, — Джонни почувствовал, как уголки его губ помимо воли поползли вверх. — Сержант заставил его отжиматься до потери пульса, но потом, когда никто не видел, сам попробовал слепить такой же. — Сержант Харрис, — сказал Саймон, и в его голосе послышалось что-то похожее на теплоту. — Жёсткий был мужик. Интересно, он ещё жив? — Если жив, то наверняка уже организовал взвод из выживших и построил их в шеренгу, — сказал Джонни. — Даже зомби-апокалипсис не отменяет утреннюю зарядку. — Это не зомби-апокалипсис, — поправил Саймон. В его голосе внезапно прорезалась та самая серьёзная нота, которую Джонни слишком хорошо знал. — Зомби — это мертвецы. А эти твари они живые. Вот в чём проблема. Джонни замолчал. Шутка про кашу и сержанта Харриса разбилась о реальность. Взгляд опустился на свои руки, всё ещё сжимающие автомат, и подумал, что Саймон прав, это действительно был не зомби-апокалипсис. Зомби, какими их рисовали в фильмах, были медленными и тупыми. Они разлагались, гнили, рассыпались. С ними можно было справиться выстрелом в голову или просто переждать, пока они окончательно разложатся. Но эти "башенные", как их прозвали выжившие,  не разлагались. Они становились больше, сильнее, быстрее. С каждым днём, с каждым часом, с каждым куском мяса, который они запихивали в свои перестраивающиеся глотки, они эволюционировали. Превращались в хищников идеальной формы и одновременно в ходячие скелеты, истощённые собственным метаболизмом. Парадокс, который не укладывался в голове. Сверххищник, который умирал от голода быстрее, чем успевал насытиться. — Как думаешь, зачем это всё? — спросил Джонни, глядя в стену. — Ну, с точки зрения эволюции. Какой смысл создавать тварей, которые сжигают себя за несколько дней? Саймон долго молчал. Джонни уже решил, что он не ответит может быть, потерял нить разговора, может быть, голод снова вытеснил всё человеческое на задний план, когда услышал ответ. — Я не думаю, что у этого есть смысл, Джонни. Мне кажется, что это просто ошибка. Сбой в системе. Как раковая опухоль, она же не планирует убить организм, она просто растёт, потому что механизм контроля сломался. Вот и эти твари, они не часть какого-то плана. Они просто сломанный механизм, который запустили и не могут остановить. — Раковая опухоль не заставляет своих носителей жрать друг друга. — Некоторые опухоли заставляют, — сказал Саймон. — Я читал про один вид рака, который выделяет гормоны, вызывающие чувство голода. Пациенты едят, опухоль растёт, пациенты едят ещё больше, опухоль растёт ещё быстрее. Пока не убьёт их. Джонни поморщился. — Ты иногда говоришь такие вещи, от которых мне хочется выйти в коридор и попросить, чтобы меня тоже укусили. Просто чтобы не думать об этом. — Не советую, — сказал Саймон. — Укус больной. А потом ещё и жрать всё время хочется. Минусов больше, чем плюсов. — У тебя хоть какие-то плюсы есть? Саймон задумался. Это было видно по тому, как его голова слегка наклонилась, старая привычка, которая каким-то чудом сохранилась, несмотря на все изменения в теле. Раньше он так же наклонял голову, когда обдумывал тактический план или решал, стоит ли отвечать на очередной глупый вопрос Джонни. — Я стал выше, — сказал он наконец. — Сантиметров на пятнадцать, минимум. Всегда хотел быть повыше. — Ты и так был метр восемьдесят пять. — Метр восемьдесят семь, вообще-то. А теперь, наверное, под два. Если я выберусь отсюда и меня вылечат, я наконец-то смогу смотреть на Прайса сверху вниз. Он меня этим всю жизнь попрекал. Джонни представил эту картину; Саймон, вытянувшийся до двух метров, стоит рядом с капитаном Прайсом и смотрит на него сверху вниз, а Прайс, который на полголовы ниже, запрокидывает голову и выдаёт какую-нибудь язвительную фразу в своём стиле. Представил и чуть не рассмеялся. — Знаешь, если это единственный плюс, то оно того не стоит, — сказал он. — Согласен. Но пытаюсь мыслить позитивно. Ты же сам говорил, что я вечно хожу с кислой физиономией. — Ты вечно ходишь в маске, Саймон. У тебя нет физиономии. — Вот видишь, — сказал Саймон, и в его голосе послышалось что-то почти похожее на улыбку. — Мне даже не нужно менять выражение лица. Маска всё скрывает, очень удобно. Они замолчали. Тишина снова заполнила комнату, но теперь она была другой, не такой давящей, как раньше. Разговор помог, Джонатан не знал, как это работает, но это работало. Может быть, потому что они говорили о чём-то нормальном. О стейках, о каше из учебки, о росте капитана Прайса. О вещах, которые существовали в мире до того, как всё пошло к чертям, и которые  теоретически могли существовать после. Если будет какое-то "после". — Джонни, — снова позвал Саймон. — М? — Расскажи что-нибудь. Что угодно, просто чтобы я слышал твой голос. Джонни повернулся к нему. Саймон сидел, привалившись к батарее, и смотрел на него своими чёрными, бездонными глазами, и в этих глазах, несмотря на весь голод и всю пустоту, всё ещё теплилось что-то человеческое. Что-то, ради чего Джонни был готов сидеть здесь и разговаривать хоть до утра. Хоть до следующей недели. Хоть до того момента, когда у них закончатся патроны, еда и время. — Хорошо, — сказал он, устраиваясь поудобнее и кладя автомат на колени. — Слушай. Я расскажу тебе про тот раз, когда мы с Прайсом и Гари поехали в Глазго и я пытался научить их правильно пить виски, а они опозорили меня перед моим же дядей, который держал паб. Это было года три назад. Ещё до всего этого дерьма. Мы тогда только вернулись из Сирии, у нас был недельный отпуск, и я сказал: "—Парни, если вы хотите настоящего шотландского гостеприимства, поехали со мной". Они согласились. Это было зря. Саймон издал звук, который мог бы быть смешком, если бы его гортань была способна на смех. Джонни воспринял это как поощрение и продолжил. — Мой дядя, Дункан Мактавиш, держал паб в пригороде Глазго. Маленькое заведение, человек на тридцать, не больше. Стены обшиты тёмным деревом, на стойке медные краны, за стойкой сам Дункан, мужик размером с небольшой грузовик. Он встретил нас на пороге, оглядел Прайса с ног до головы и сказал: "— Джонни, ты привёл англичан в мой паб. Надеюсь, у тебя есть веская причина". Я сказал; " — Дядя Дункан, эти англичане спасли мне жизнь как минимум трижды. Налей им виски". Он налил, единственная ошибка в моей жизни. — Прайс напился? — спросил Саймон. — Прайс хуже. Прайс решил, что он разбирается в виски. — О нет. — О да. Дядя Дункан поставил перед ним три стакана, три разных сорта, от лёгкого до крепкого, как положено. Прайс попробовал первый, покивал, попробовал второй, что-то пробормотал про "дымные ноты", а потом взял третий, самый крепкий, выпил залпом, как водку, и сказал: "— Неплохо, но я пробовал лучше в Лондоне". Дядя посмотрел на него так, как смотрят на человека, который только что плюнул на могилу твоей матери. Я думал, он его ударит. Но он не ударил, лишь ответил "—— Англичанин, ты сейчас выйдешь из моего паба, дойдёшь до угла и вернёшься обратно, и когда вернёшься, мы поговорим о виски с чистого листа". И Прайс, чтоб ты понимал, действительно вышел, дошёл до угла, постоял там под дождём две минуты и вернулся. И тогда дядя налил ему ещё раз, но уже по-другому, с каплей воды, как положено, и они просидели за стойкой до двух часов ночи, обсуждая сорта, регионы и то, что англичане ничего не понимают в алкоголе, но конкретно этот англичанин, возможно, не совсем безнадёжен. — Я бы хотел на это посмотреть, — сказал Саймон. — Ты бы там умер от скуки, — ответил Джонни. — Ты же не пьёшь. — Не пью. Но я бы посмотрел, как Прайс стоит под дождём и думает о своих жизненных выборах. Это зрелище того стоит. — Это было зрелище, — согласился Джонни. — Но самое смешное случилось потом, когда к нам присоединился Гари. Он вообще не пьёт, ты знаешь. Но дядя Дункан уговорил его попробовать, чисто символически, за компанию, и Гари, будучи вежливым человеком, согласился. Через полчаса он уже пел шотландские народные песни. Он не знал слов, их выдумывал на ходу. Могу сказать что было ужасно. — Роджерс поёт, — сказал Саймон с ноткой благоговейного ужаса в голосе. — Я отдал бы что угодно, чтобы это услышать. — Там было что-то про "моя любовь — как красная роза, но она шлёт меня в жопу", — сказал Джонни, и на этот раз Саймон действительно издал звук, который при большом воображении можно было принять за смех низкий, гортанный, больше похожий на кашель, но всё же смех. Они проговорили так ещё час. Джонни рассказывал про учебку, про первую операцию, про дурацкие выходки Гари, про то, как он однажды потерял ботинок в пустыне и пришлось идти босиком три мили, а потом оказалось, что ботинок был у него в рюкзаке. Саймон слушал, иногда вставлял короткие реплики, иногда просто молчал. Снаружи, в коридоре, время от времени что-то шуршало и скреблось, но дверь держала, и Джонни постепенно перестал обращать на это внимание. Он говорил и говорил, и с каждым словом страх немного отступал, растворялся, становился управляемым. А потом Саймон сказал: — Ещё. Сначала Джонни не понял. — Ещё что? — Ещё еды, Джонни. Голос изменился. Исчезла та теплота, которая появилась во время разговора, исчез человеческий юмор, остался только голод, голый, не допускающий возражений. Джонни посмотрел на Саймона и увидел, что его глаза снова стали пустыми. Не совсем, там ещё теплилась искра, но голод накатывал волнами, и сейчас была волна, которая захлёстывала всё остальное. — У меня есть ещё два пайка, — сказал Джонни, стараясь говорить спокойно. — Но если я отдам их тебе сейчас, через час тебе снова будет нужно, а у меня больше ничего нет. Ты понимаешь? Саймон молчал. Его грудная клетка вздымалась и опускалась всё чаще, дыхание участилось, и Джонни видел, как мышцы на его плечах начали подёргиваться, хаотичные сокращения, которые не имели никакого отношения к сознательным движениям. Тело требовало еды, и тело готово было взять её любой ценой. — Саймон, — сказал Джонни. — Посмотри на меня. Чёрные глаза медленно, с огромным усилием, сфокусировались на его лице. — Я дам тебе ещё один паёк, — сказал Джонни. — Но потом ты должен постараться уснуть. Хотя бы на час. Твоему телу нужен отдых. Ты не можешь просто жрать и расти без остановки. — Расту, — сказал Саймон, и в этом слове было столько горечи, что у Джонни защемило сердце. — Я чувствую, как расту, Джонни. Это... это мерзко, как будто внутри меня что-то ползает. Что-то чужое и оно хочет выйти. — Оно не выйдет, — сказал Джонни, хотя понятия не имел, правда это или нет. — Ты справишься. Ты всегда справлялся. Он достал второй паёк, вскрыл и передал Саймону. Тот взял его на этот раз не выхватил, а именно взял, контролируя движение, и начал есть. Медленнее, чем в первый раз, почти осознанно. Он боролся, Джон видел эту борьбу в каждом движении его челюстей, в каждом глотке, который он делал с видимым усилием. Саймон Райли всегда был бойцом, и сейчас он вёл самый важный бой в своей жизни. Бой с собственным телом. Джонни отвернулся, давая ему подобие уединения, и снова уставился в стену. Трещины в бетоне никуда не делись. Одна, две, три, четыре. Он считал их снова и снова, уже обыденная молитва. За дверью снова заскреблось, но теперь к скрежету добавился новый звук, вибрирующий гул, от которого у Джонни завибрировало в груди, этот звук он тоже знал. Так ревели "башенные", когда находили добычу и созывали остальных. Призывный клич, который разносился на мили вокруг и означал только одно, скоро здесь будет много голодных. Джонни проверил магазин. Семь патронов и два последних пайка в рюкзаке. Он посмотрел на Саймона, который доедал паёк и смотрел на дверь с выражением, которое Джонни не мог расшифровать, там было всё сразу, и голод, и страх, и что-то ещё, похожее на мрачную, обречённую решимость. За дверью, где-то этажами ниже, нарастал гул, словно пробуждался огромный улей. Время разговоров и воспоминаний заканчивалось, и  знал, что следующие несколько часов станут последней проверкой для них обоих. Он прижался спиной к бетону, закрыл глаза и начал считать заново. Одна трещина.. ═════════•═════════ Свет аварийной лампы погас в четыре часа семнадцать минут утра. Джонни знал точное время, потому что за секунду до того, как помещение погрузилось в полную темноту, он машинально бросил взгляд на наручные часы, привычка всегда знать, который час, даже когда время потеряло всякий смысл. Стрелки показывали 04:16, циферблат тускло светился остатками люминофора, а потом лампа моргнула в последний раз и умерла, оставив их вдвоём с Саймоном в абсолютной, кромешной черноте. Генератор, который питал двадцатый этаж последние четверо суток, наконец выработал свой ресурс, и теперь здание погружалось в тишину и мрак. Джонатан выдохнул и закрыл глаза, хотя разницы между открытыми и закрытыми глазами в такой темноте не было никакой. Он слышал, как где-то в углу зашевелился Саймон, огромное тело заскребло по бетонному полу, наручники звякнули о чугун батареи, и этот звук эхом разнёсся по комнате, многократно усиленный тишиной. Тишина теперь стояла такая глубокая, что Джонни слышал собственное сердцебиение, ровный - методичный стук, который казался почти чужим, почти механическим, как метроном, отсчитывающий последние такты симфонии. Он попытался вспомнить, когда спал в последний раз, и не смог. Сорок восемь часов? Пятьдесят? Шестьдесят? Время превратилось в вязкую, бесформенную массу, которая не желала делиться на часы и минуты, и единственным ориентиром оставались эти чёртовы наручные часы, которые продолжали тикать, несмотря ни на что. — Свет потух, — сказал Саймон из своего угла. Его голос прозвучал глухо и низко, но всё ещё узнаваемо. За те часы, что они провели в этой комнате, Джонни научился различать малейшие оттенки этого голоса, когда Саймон боролся с голодом, когда его сознание уплывало, когда он возвращался обратно. Сейчас в голосе слышалась усталость. Бесконечная, запредельная усталость, которая не имела ничего общего с физическим истощением. Усталость от борьбы, которая не могла быть выиграна. — Я заметил, — сказал Джонни и пошевелил затёкшими ногами. Он всё ещё сидел у стены, в двух метрах от батареи, и за эти часы бетон, казалось, принял форму его спины, настолько плотно он в него вжался. Мышцы затекли и одеревенели, каждое движение отдавалось тупой болью в пояснице и плечах, но он заставлял себя периодически шевелиться, чтобы кровь не застаивалась. Этому его научили ещё в снайперской школе, если лежишь в засаде несколько часов, не давай телу застыть. Меняй положение каждые пятнадцать минут. Растирай конечности, сохраняй циркуляцию. Потому что когда придёт время действовать, ты не сможешь действовать, если твоё тело превратилось в деревянную куклу. Время действовать приближалось, Джонни чувствовал это нутром, звериным чутьём, которое никогда его не подводило. Гул за дверью, который то нарастал, то стихал последние несколько часов, теперь изменил тональность. Из низкого, вибрирующего рёва он превратился в серию коротких, ритмичных ударов, как будто что-то огромное и тяжёлое методично билось о бетонную стену. Бум, пауза и снова бум. Этот звук приближался, поднимался по этажам, и Джонни знал, что у них осталось мало времени. Может быть, час. Может быть, меньше. — Ты боишься? — спросил Саймон. Вопрос прозвучал неожиданно, не в том смысле, что он был неуместен, а в том, что Саймон Райли никогда, ни при каких обстоятельствах не спрашивал таких вещей. Он мог спросить "какой план?" или "сколько патронов?" или "с какой стороны они идут?", но никогда не эти слова. Джонни потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что этот вопрос подарок. Саймон давал ему разрешение на честность. На ту честность, которую они никогда не позволяли себе в обычной жизни, где признание в страхе было роскошью, недоступной для людей их профессии. — Да, — сказал Джонни, и это слово вышло из него легко. — Очень боюсь. Мне страшно до усрачки, Саймон. Мне страшно с того самого момента, как ты спросил меня про стейк и я понял, что мы, возможно, никогда не выйдем отсюда. В темноте раздался звук, похожий на выдох облегчения. Как будто Саймон всё это время держал в себе какой-то груз и наконец позволил себе его отпустить. Джонни подумал, что, наверное, Саймон чувствовал то же самое. Что признаваться в страхе было стыдно только тогда, когда ты думал, что ты один такой. А когда вы оба сидите в тёмной комнате посреди мёртвого города, и один из вас превращается в монстра, а второй не может ничего сделать, чтобы это остановить, в этот момент стыд теряет всякий смысл. Остаётся только правда. — Я тоже боюсь, — сказал Саймон, и Джонни услышал, как его огромное тело пошевелилось в углу. Металл наручников скрипнул о чугун батареи, и этот скрип был похож на стон живого существа. — Я боюсь, что перестану быть собой. Что в какой-то момент я посмотрю на тебя и не узнаю. Или узнаю, но не смогу остановиться. — Ты останавливаешься, — сказал Джонни. — Ты уже который час останавливаешься. Ты борешься, Саймон. Я вижу это, ты держишься, хотя любое другое тело давно бы сдалось и пошло крушить всё вокруг. — Я держусь, потому что ты здесь, — ответил Саймон, и эти слова ударили Джонни в грудь с силой, которую он не мог объяснить. Это не было признанием в любви или чем-то подобном, они никогда не говорили друг другу таких вещей, это было бы слишком сентиментально, слишком не по-военному. Но это было признание в чём-то большем. В том, что они двое людей, прошедших через ад и обратно, держались друг за друга не только в бою, но и в те моменты, когда бой уже был проигран, но нужно было продолжать дышать. Джонни прикрыл глаза, всё равно темнота была одинакова что с открытыми, что с закрытыми и позволил себе на минуту ни о чём не думать. Просто сидеть и слушать дыхание Саймона, которое оставалось единственным доказательством того, что они оба ещё живы. Где-то на границе сознания продолжал звучать ритмичный гул: бум, пауза, бум, пауза, бум. Он приближался, но Джонни на время выключил его из мыслей, как выключают фоновый шум радиостанции, которая транслирует плохие новости. Можно было притвориться, что ничего нет. Что они просто сидят в тёмной комнате и ждут рассвета, и за дверью не бродят голодные твари, и мир не сошёл с ума двенадцать дней назад. Можно было притвориться, если очень постараться, но Джонни не умел долго притворяться. Реальность всегда возвращалась и била по голове, как сержант Харрис в учебке, который будил их в четыре утра криком "Подъем лежебоки, война не ждет. " Война действительно не ждала. Она поднималась по лестнице двадцатиэтажного здания в Кэнэри-Уорф, и каждый удар её шагов отдавался дрожью в бетонных стенах. Джонни открыл глаза, бесполезный жест в кромешной тьме, но он помогал сосредоточиться и начал прикидывать расклад. Три патрона в магазине «Хани Бэджера», который лежал у него на коленях. Ещё один магазин в подсумке, пятнадцать патронов, если повезёт и если он не обсчитался в темноте. Два ножа; один в ножнах на бедре, второй, маленький, за голенищем ботинка, на самый крайний случай. Одна светошумовая граната, которую он берёг как зеницу ока. Один пакет с пайком, последний. И Саймон, прикованный к батарее, который с каждым часом становился больше, сильнее и голоднее. Расклад был дерьмовый, но за свою карьеру Джонни Мактавиш бывал в переделках и похуже. По крайней мере, он пытался убедить себя в этом, потому что альтернативой было лечь на пол, закрыть голову руками и ждать, пока всё закончится, а он был не из тех людей, которые так делают. — Саймон, — сказал он в темноту. — Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал. — Всё что угодно, — ответил Саймон, и это прозвучало так просто и так искренне, что у Джонни снова встал ком в горле. Чёртов Райли. Даже в полуживотном состоянии, даже прикованный к батарее, даже с телом, которое предавало его каждую секунду, он всё равно говорил "всё что угодно" так, будто завтрашний день был гарантирован. Джонни сглотнул ком и продолжил, стараясь, чтобы голос звучал ровно и по-деловому. — Когда они прорвутся, а они прорвутся, это вопрос времени, мне понадобится каждый ствол, который у нас есть. Каждый боец, каждая унция силы. Я не справлюсь один, Саймон. Мне нужно, чтобы ты дрался вместе со мной. Я отстегну наручники, когда придёт время, и мне нужно, чтобы ты пообещал мне одну вещь. — Какую? — голос Саймона прозвучал настороженно, но не враждебно. — Что ты не тронешь меня. Что бы ни случилось. Что бы ни говорило твоё тело, что бы ни требовал голод. Ты не тронешь меня, и ты не тронешь никого из наших, если они появятся. Ты будешь драться с ними, с теми, кто за дверью. Их много, их хватит на всех. Но своих ты не трогаешь. Обещай мне это. В темноте повисла долгая пауза. Джонни слышал, как дышит Саймон, всё так же медленно и глубоко, с присвистом на выдохе. Он представил, что сейчас происходит в голове у его друга. Борьба между человеческой волей и животным инстинктом. Между Саймоном Райли, оперативником SAS, который никогда не подводил свою команду, и тем существом, в которое превращало его тело, существом, которое хотело только одного - жрать, расти, распространяться. Джонни ждал, и каждая секунда ожидания была наполнена тишиной и отдалённым ритмичным гулом, который становился всё ближе и ближе. — Я обещаю, — сказал наконец Саймон, и в его голосе было что-то от прежнего, до-заражённого Райли. Что-то жёсткое и спокойное одновременно. — Своих не трону. Только их. — Хорошо, — сказал Джонни, и только когда слово вышло, он понял, что всё это время не дышал. — Тогда у нас есть план. Не бог весть какой план, но всё же план. Прайс бы нами гордился. — Прайс бы сказал, что план дерьмовый, но за неимением лучшего сойдёт, — поправил Саймон, и в его голосе на мгновение мелькнула та самая сухая, едва уловимая ирония, которую Джонни так ценил в нём все эти годы. — Прайс бы ещё добавил что-нибудь про то, какие мы идиоты, — сказал Джонни, чувствуя, как уголки его губ сами собой ползут вверх, несмотря на всё происходящее. — И что если мы выживем, он лично надерёт нам задницы за самодеятельность. — Если мы выживем, я сам подставлю ему задницу, — сказал Саймон. — С меня не убудет. Я и так уже почти на два метра ростом, задница у меня теперь соответствующая. Джонни фыркнул, они всё ещё шутили. Они всё ещё могли шутить, даже сидя в полной темноте, в осаждённом здании, посреди города, который превратился в гигантскую кормушку для голодных чудовищ. Может быть, именно это и делало их людьми, способность шутить перед лицом смерти. Может быть, именно это отличало их от тех тварей за дверью, которые не умели ни шутить, ни бояться, ни надеяться, а только жрать и расти, пока собственное тело не превращало их в ходячие скелеты. Джонни надеялся, что это действительно так. Потому что если нет, то всё, что они делали здесь, было бессмысленно, а Джонни Мактавиш отказывался верить в бессмысленность. Гул за дверью внезапно стих. Это произошло так резко, что Джонни сначала не поверил собственным ушам, он настолько привык к этому звуку, к этому постоянному, давящему фону, что тишина показалась оглушительной. Он замер, прислушиваясь, и почувствовал, как напряглось его тело, готовясь к рывку. Тишина перед атакой, классика, это то, чему их учили годами; если враг внезапно замолкает, значит, он готовится. Никогда не уходит. Джонни медленно поднял автомат, упёр приклад в плечо и направил ствол в сторону двери, хотя в темноте это было чисто символическим жестом. Он знал, что дверь находится в четырёх метрах от него, под углом примерно тридцать градусов влево от того места, где он сидел. Он знал это, потому что за несколько часов успел мысленно составить карту комнаты, измерить шагами каждый угол, запомнить расположение каждого предмета. Подготовка уже половина победы, говорил инструктор по городскому бою. Другая половина, это уже удача, быстрая реакция и умение стрелять в темноте. С последним у Джонни были некоторые проблемы, потому что стрелять в темноте, не видя цели, могли только идиоты и герои, а он не относил себя ни к тем, ни к другим. — Слышишь? — шёпотом спросил Саймон. — Ага, — так же шёпотом ответил Джонни. — Заткнулись. Это значит... Он не договорил. Дверь взорвалась. Это был не взрыв в прямом смысле, никакого огня, никакой взрывчатки. Просто стальная плита, усиленная магнитным замком, внезапно выгнулась внутрь, как кусок фольги, и сорвалась с петель с таким звуком, будто кто-то разорвал гигантский лист металла голыми руками. В дверной проём хлынул серый утренний свет, первый естественный свет, который Джонни видел за последние двенадцать часов, и в этом свете он увидел их. "Башенные»". Их было трое, и они заполняли коридор от стены до стены, огромные, бугристые, перекошенные фигуры, которые когда-то были людьми, а теперь напоминали сюрреалистические скульптуры, слепленные сумасшедшим анатомом. Первый, самый крупный, достигал, наверное, двух с половиной метров в высоту, и его плечи были так широки, что ему пришлось протискиваться в дверной проём боком, сминая дверную коробку вместе с кусками бетона. Его кожа была серо-синюшного оттенка, натянутая на мышцах, как резиновая перчатка, натянутая на слишком большой кулак. Рёбра выпирали наружу сквозь кожу, не все, а только верхние, создавая впечатление, что грудная клетка пытается вырваться из тела и стать отдельным организмом. Руки были настолько длинными, что костяшки пальцев волочились по полу, а ноги, наоборот, выглядели тонкими и жилистыми, как ноги гигантской болотной птицы. Он двигался рывками, дёргано, словно его тело не до конца слушалось команд мозга эили того, что заменяло мозг этим существам. За ним, в коридоре, маячили ещё двое, поменьше, но всё равно нечеловеческих размеров, и все они смотрели в комнату с одним и тем же выражением, выражением абсолютного, всепоглощающего голода, который не знал ни жалости, ни усталости. Джонни выстрелил, не успев даже толком прицелиться. Первая пуля ушла в плечо гиганта и почти не замедлила его, он даже не покачнулся, просто продолжил вваливаться в комнату, отшвырнув в сторону обломки двери, как картонные коробки. Вторая пуля попала в шею, туда, где у нормального человека должна быть сонная артерия, и на этот раз тварь дёрнулась, издала низкий, вибрирующий рык и на секунду замерла, давая Джонни драгоценное мгновение, чтобы перекатиться в сторону и занять позицию за перевёрнутым металлическим стеллажом. Третью пулю он тратить не стал, в магазине оставалось всего ничего, и каждая пуля теперь была на вес золота, дороже, чем что-либо в его жизни когда-либо было. — Саймон! — крикнул он, не оборачиваясь, и в тот же момент услышал звук, от которого у него кровь застыла в жилах. Это был звук рвущегося металла. Наручники, которыми он три часа назад пристегнул Саймона к чугунной батарее, лопнули, как пластиковые хомуты, и вслед за этим раздался низкий, утробный рёв, который не мог принадлежать человеку. Джонни обернулся ровно на секунду, ровно настолько, чтобы увидеть то, что он уже никогда не сможет забыть, сколько бы ни прожил. Саймон поднимался из своего угла, и в сером утреннем свете, падающем из дверного проёма, он выглядел как существо из древних мифов, как падший ангел, как воплощение самой идеи войны, огромный, перекошенный, с руками, которые стали длиннее человеческих на целую треть, с плечами, которые раздались вширь настолько, что обрывки его рубашки свисали с них жалкими лохмотьями, с лицом, всё ещё скрытым растянувшейся маской с черепом, которая теперь больше не выглядела как маска, а казалась его настоящим лицом, его истинной сущностью, проступившей наружу сквозь человеческую оболочку. Но глаза всё ещё были глазами Саймона Райли. Чёрные, бездонные, наполненные голодом до краёв, но всё ещё узнающие, всё ещё помнящие, всё ещё держащие обещание, которое он дал несколько минут назад. — Своих не трону, — прорычал Саймон, и его голос теперь был похож на скрежет бетономешалки, на грохот падающих камней, на звук, с которым рушится здание, но в нём всё ещё жила человеческая воля. И с этими словами он бросился вперёд, туда, где в дверном проёме толпились башенные, всё ещё пытаясь протиснуться внутрь комнаты. Джонни видел, как два тела столкнулись, Саймон и гигант, и на мгновение ему показалось, что он смотрит схватку двух тектонических плит, двух геологических эпох, двух сил природы, которые не могли сосуществовать в одной вселенной. Саймон ударил первым, его правая рука, та самая, которая раздулась до нечеловеческих размеров за последние часы, врезалась в грудную клетку гиганта с силой гидравлического пресса. Послышался треск ломающихся костей, но чьих именно Джонни не понял, потому что в следующий момент гигант ответил, взмахнув своей длиннющей рукой, и этот удар отбросил Саймона обратно, вглубь комнаты, врезав в бетонную стену с такой силой, что штукатурка посыпалась с потолка дождём белой пыли. Саймон зарычал низко и яростно, и снова бросился вперёд, и на этот раз его челюсти сомкнулись на плече гиганта, вырывая кусок плоти размером с хороший бифштекс. Кровь или то, что заменяло кровь этим существам, какая-то тёмная, маслянистая жидкость, брызнула во все стороны, заливая пол и стены, и гигант пошатнулся, теряя равновесие. Джонни воспользовался моментом и, выглянув из-за стеллажа, всадил две пули в голову второго башенного, который пытался обойти Саймона с фланга. Голова дёрнулась, из виска брызнуло что-то тёмное, и тварь рухнула на колени, а потом завалилась на бок, всё ещё шевеля конечностями, всё ещё пытаясь ползти, даже с пробитым черепом. Джонни перевёл ствол на третьего, но третий уже не стоял, Саймон добрался до него и теперь рвал его на части с методичностью, от которой Джонни стало нехорошо. Это не было боем, это было кормлением. Саймон отрывал куски плоти от своей жертвы и запихивал их в рот, и его тело на глазах менялось, мышцы вздувались буграми, кожа натягивалась до предела, а рёбра, которые ещё час назад выглядели так, будто вот-вот прорвут кожу, теперь почти скрылись под слоем новой, стремительно растущей мышечной массы. Он рос. Прямо сейчас, прямо на глазах у Джонни, он становился больше, и это было одновременно величественно и чудовищно. — Саймон, хватит! — крикнул Джонни, перезаряжая автомат трясущимися руками. Магазин вошёл в гнездо с глухим щелчком, и он передёрнул затвор, досылая патрон в патронник. Гигант в дверях был ещё жив, он пытался подняться, опираясь на свои длиннющие руки, но половина его грудной клетки была разорвана, и тёмная жидкость вытекала из него на пол, образуя лужу, которая становилась всё шире с каждой секундой. Джонни прицелился, тщательно, как в тире, и выстрелил ему в голову. Один раз, второй и гигант рухнул и больше не двигался. В комнате наступила тишина, если не считать звуков, которые издавал Саймон, доедающий третью тварь. Эти звуки были влажными и чавкающими, и Джонни заставил себя не думать о них, заставил себя сосредоточиться на двери, на коридоре за дверью, на том, что будет дальше. Потому что дальше будет ещё. Всегда будет ещё, они не закончатся никогда, эти твари, потому что каждая убитая тварь, это всего лишь минута передышки перед тем, как придут новые, и новые, и новые. Таков был Лондон теперь. Таков был мир, Саймон закончил. Он поднялся и Джонни увидел, насколько он изменился за эти несколько минут боя и кормления. Он стал выше, гораздо выше, теперь в нём было, наверное, два с половиной метра, если не больше. Его плечи раздались так, что он едва мог стоять в этой комнате, не задевая стены. Его маска окончательно порвалась и свисала с лица жалкими лохмотьями, открывая нижнюю челюсть, массивную, с несколькими рядами зубов, которые теперь больше напоминали акульи, чем человеческие. Но его глаза... его глаза всё ещё смотрели на Джонни с узнаванием. С пониманием, с той самой искрой, которая отказывалась гаснуть. Саймон Райли всё ещё был там, внутри этого чудовищного тела, похороненный под слоями чужеродной плоти, но живой. Всё ещё живой. — Джонни, — сказал он, и его голос был похож на грохот далёкого обвала, но интонация была та же, что и всегда спокойная. — Нам нужно уходить, их будет больше. Я...— он осекся после продолжил. — Я чувствую их запах. Они идут снизу, со всех этажей. Их десятки, Джонни. Джонни кивнул, поднимаясь на ноги. Ноги дрожали, спина болела, во рту стоял металлический привкус, но он заставил себя двигаться. Подхватил рюкзак, закинул его на плечо, проверил подсумки, граната на месте, ножи на месте, запасной магазин на месте. Он посмотрел на Саймона снизу вверх, теперь для этого приходилось задирать голову — и сказал. — Хорошо. Уходим. Ты идёшь первым, я прикрываю. Двигаемся вверх, к крыше. Если повезёт, вертолёт всё ещё... Он не договорил. Потому что в этот момент рация, висевшая у него на поясе, ожила. Сквозь треск помех прорвался голос усталый, но до боли знакомый, голос, который Джонни уже не надеялся услышать. { — «Браво-шесть» вызывает всех. Повторяю, «Браво-шесть» вызывает всех выживших в квадрате семнадцать. Эвакуация через двадцать минут с вертолётной площадки башни. Повторяю, эвакуация через двадцать минут. Если кто-то меня слышит, мы будем там. Конец связи. } Прайс, это был Прайс. Живой, Джонни схватил рацию, нажал кнопку передачи и ответил, стараясь, чтобы голос не дрожал: — Прайс, это Соуп. Мы на двадцатом этаже, техническое помещение. Со мной Гоуст, мы выдвигаемся к крыше. Будем через пятнадцать минут. Не улетайте без нас, чёрт возьми. Рация затрещала, и в этом треске Джонни услышал короткий, скупой смешок, который мог принадлежать только капитану Джону Прайсу. { — Соуп, мать твою, где вы пропадали? Я уже решил, что придётся писать рапорт о потере двух лучших идиотов в моём отряде. Жду на крыше. Не опаздывайте. Прайс, конец связи. } Джонни выдохнул и посмотрел на Саймона. Тот стоял, заполняя собой половину комнаты, огромный, перекошенный, весь в тёмной крови башенных, и смотрел на него сверху вниз. В его чёрных глазах Джонни увидел что-то, чего не видел там раньше. Надежду или что-то очень на неё похожее. — Ты слышал его, — сказал Джонни. — Двадцать минут. Успеем? Саймон наклонил голову, всё тот же старый жест, который каким-то чудом сохранился в этом новом теле, и ответил. — Успеем. Если придётся прорываться с боем, я прорвусь. Ты только не отставай. — Я никогда не отстаю, — сказал Джонни, вскидывая автомат. — Пошли. Покажем Прайсу, что его лучшие идиоты ещё живы. И они пошли. Саймон впереди, проламывая стены там, где дверные проёмы были слишком узки для его нового тела, расшвыривая встречных башенных, рвя их на части голыми руками и зубами. Джонни за ним, прикрывая тыл, экономя каждый патрон, каждый выстрел, каждую гранату. Они поднимались этаж за этажом, и с каждым пролётом лестницы Саймон становился всё больше и истощённее одновременно, он сжирал каждого убитого врага и с каждой секундой всё сильнее напоминал башню, которая растёт вверх, но становится всё тоньше и тоньше у основания. Джонни видел, как его ноги, некогда мощные и мускулистые, превращаются в хрупкие опоры, которые едва выдерживали вес огромного тела. Он видел, как трескается кожа на плечах, не успевая за ростом мышц. Он видел, как Саймон борется, борется с голодом, с инстинктами, с собственным телом, которое предавало его каждую секунду, но всё ещё подчинялось человеческой воле. И он видел, как Саймон побеждает. Не вирус, вирус нельзя было победить, и они оба это знали. Но Саймон побеждал в другом. Он оставался собой, до самого конца. Они выбрались на крышу, когда солнце только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая дымное небо Лондона в оттенки оранжевого и багрового. Вертолёт уже был там, огромный "Чинук", который висел над посадочной площадкой, вздымая винтами тучи пыли и пепла. Трап был опущен, и на трапе, вцепившись одной рукой в поручень, а второй сжимая автомат, стоял капитан Джон Прайс собственной персоной. Он был всё таким же, собранным,  с вечной сигарой в зубах. Но когда он увидел Джонни, а потом то, что шло за ним, его лицо на мгновение дрогнуло. Всего на мгновение. Капитан Прайс никогда не позволял себе больше. — Мактавиш! — крикнул он, перекрикивая шум винтов. — Что это за хрень с тобой?! — Это Гоуст! — крикнул в ответ Джонни, подбегая к вертолёту и хватаясь за протянутую руку. — Это всё ещё он, капитан! Он нас вытащил! Прайс перевёл взгляд на Саймона. Тот стоял на краю крыши, огромный, истощённый, с телом, которое разваливалось на глазах, с кожей, покрытой трещинами и тёмными венами, с челюстями, которые больше не могли произносить слов. Но он стоял. И он смотрел на вертолёт. И в его глазах, чёрных и бездонных, всё ещё теплилась та самая искра. Прайс смотрел на него несколько секунд, а потом коротко кивнул. — Залезайте! — рявкнул он. — Оба! Быстро! Джонни уже был у трапа, когда услышал, как Саймон остановился. Он обернулся и увидел, что Саймон не идёт к вертолёту. Он стоял в десяти метрах от края крыши и смотрел вниз, на город, который простирался под ними,  бесконечное море усеянное горящими остовами машин и движущимися точками башенных, которые всё ещё ползли,  карабкались в поисках пищи, не зная, что их собственная плоть уже подписала им смертный приговор. — Саймон! — крикнул Джонни, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Саймон, мы улетаем! Пошли! Саймон повернул голову и посмотрел на него. В этом взгляде было всё. Благодарность, к сожалению прощание. И что-то ещё, что-то похожее на покой, которого он не знал при жизни. Его тело дрожало. Джонни видел, как по его ногам пошли трещины, глубокие, расходящиеся, как на пересохшей земле. Он рос слишком быстро. Его скелет больше не выдерживал веса его мышц. Он превращался в ту самую башню, о которой они говорили часами ранее, башню, которая должна рухнуть. — Не могу, — сказал Саймон, и его голос был уже едва слышен сквозь шум вертолётных винтов. — Я не помещусь, Джонни. И я... я не хочу. Не хочу, чтобы вы видели, чем это закончится. — Мне плевать! — заорал Джонни, делая шаг обратно, прочь от вертолёта, но Прайс схватил его за плечо и дёрнул обратно, удерживая на трапе. — Мне плевать, во что ты превратишься! Мы что-нибудь придумаем! Мы найдём врачей! Мы... — Врачей нет, — сказал Саймон. — Ты знаешь это. Я знаю это. Здесь нет лекарства, Джонни. Есть только один конец. Я хочу встретить его стоя. На крыше, глядя на город, который мы не смогли спасти. Это неплохой конец, лучше, чем многие. Слёзы текли по лицу Джонни, смешиваясь с пылью и колотью, и он даже не пытался их скрыть. Прайс, стоявший рядом, молчал, но его рука, сжимавшая плечо Джонни, дрожала. Впервые за всё время их знакомства капитан Джон Прайс не мог найти слов. — Спасибо тебе, — сказал Саймон. —  За разговор. За то, что остался, я бы не справился без тебя. Передай Гари, что он отвратительно поёт. Передай Прайсу, что он всё-таки не разбирается в виски. И... береги себя, Джонни. Слышишь? Береги себя. — Саймон... — выдохнул Джонни, но Саймон уже отвернулся. Он сделал шаг к краю крыши, и его тело начало рассыпаться прямо на ходу. Сначала отвалился кусок плеча, огромный, размером с автомобильное колесо, он рухнул на бетон и разлетелся серой пылью. Потом треснуло бедро глубокая, ветвистая трещина пробежала по всей длине ноги, и Саймон пошатнулся, но устоял. Он сделал ещё шаг. И ещё, он шёл к краю, и с каждым шагом от него отваливались куски плоти, которые превращались в пыль, не долетая до земли, и Джонни смотрел на это, не в силах отвести взгляд, не в силах дышать, не в силах поверить, что это происходит на самом деле. Саймон Райли подошёл к самому краю крыши и остановился. В лучах восходящего солнца его силуэт, огромный и истощённый одновременно, был похож на памятник, памятник человеку, который прошёл через ад и остался собой. Памятник другу, который держал обещание до последней секунды. Памятник "башне", которая рушилась, но не сдавалась. А потом он рассыпался. Весь, сразу, его тело, которое больше не могло выдерживать собственный вес, обратилось в облако серой пыли, и ветер, поднятый винтами вертолёта, подхватил это облако и унёс его в сторону города. Джонни стоял на трапе, вцепившись в поручень, и смотрел, как пыль растворяется в утреннем небе, и ничего не видел из-за слёз. Вертолёт поднялся выше и взял курс на север, прочь из мёртвого Лондона, прочь из квадрата семнадцать, прочь из города, который стал могилой для миллионов. Джонни смотрел в иллюминатор и видел внизу только бесконечные ряды заражённых,  пожирающих друг друга в бессмысленной гонке на вымирание. Башни, которые росли, чтобы рухнуть. И где-то там, в этой серой массе, растворился последний вздох Саймона Райли, человека, который стал башней, но так и не стал чудовищем. Человека, который держал обещание. Который не тронул своих. Который ушёл на рассвете, глядя на город, который они не смогли спасти, но за который они дрались до конца. Джонни Мактавиш закрыл глаза и позволил себе не думать ни о чём. Впервые за шестьдесят часов он позволил себе просто быть. А когда он открыл глаза, вертолёт уже летел над серым морем, и Лондон остался позади, где-то в нагрудном кармане Джонни лежал клочок ткани, обрывок маски с черепом, который он подобрал с пола технической комнаты, сам не зная зачем. Теперь он знал, рука сжала этот обрывок в кулаке и почувствовал, как по лицу снова текут слёзы. — Конец связи, — прошептал Джонни, и вертолёт унёс его в серое небо, прочь от города, который стал могилой, прочь от башен, которые рушились одна за другой, прочь от всего, что они потеряли, но не забыли. Никогда не забыли.