Остановить пламя

— Держи её, держи! Мать подталкивала Итариллэ к краю ледяной трещины. Она быстро теряла силы, плотная одежда намокла и тянула на дно, но Эленвэ не сдавалась. Только когда отец вместе с Эктелионом подхватили Итариллэ и потянули наверх, она ослабила хватку и перестала бороться. Течение утянуло её под лёд слишком быстро, так, будто она просто в один миг исчезла в, чёрной ледяной бездне. Итариллэ резко открыла глаза и села на кровати. Этот сон приходил к ней всё чаще с тех пор, как Финдэкано принёс в лагерь Майтимо. Рассвет занимался необычайно яркий — как сполохи пламени. Пламени, из-за которого Эленвэ не увидела другого берега. А теперь виновник лежал в палатах исцеления, о нем заботились, его выхаживали, а кое-кто даже жалел. Такова награда за предательство. Но вряд ли Майтимо хоть раз вспомнил Эленвэ, будто её вовсе не существовало. Итариллэ встала. Умыла лицо, долго растирала нежную кожу, будто пыталась стереть недавний кошмар. Синдар говорили, что вода озера Митрим холодна, но Итариллэ она до сих пор казалась восхитительно тёплой. Целый день она пыталась не думать о матери и о Майтимо. Но знала, что потом снова наступит ночь, и разум сам воссоздаст кошмарное прошлое. Отец рыдал горько, безутешно, страшно. Он стоял на коленях на льду, его могучие плечи вздрагивали, а пальцами он, сам того не замечая, раздирал кожу на лице. Затем он словно окаменел — и это оказалось ещё страшнее. Он шёл со всеми, строил укрытия, охотился, тащил тяжёлые сани. И всё это молча, глядя куда-то в пустоту. А Итариллэ никак не могла найти слова, чтобы помочь ему. Да и существовали ли такие слова? Отец во сне шёл по льдам, и сам он казался мёртвой ледяной глыбой. А вместо небесного сияния в небе мерцали сполохи огня. На этот раз сон отпускал тяжело, будто бы неохотно. Идриль казалось, она выплывает из ледяной воды, карабкается наверх, но никак не может ухватиться руками за скользкую кромку. Когда она наконец открыла глаза, то тяжело дышала, словно на самом деле боролась за жизнь. В этот день она пошла проведать Майтимо — просто посмотреть, в смутной надежде, что кошмары отступят. Финголфин опасался, что кто-нибудь захочет отомстить, а потому выставил охрану. Но Итариллэ не вызвала подозрений. Она просто села на табурет у ложа двуродного дядьки. Майтимо мирно спал, даже не зашевелился от её присутствия. Его исхудавшее лицо несло на себе следы пребывания в Ангбанде, но всё равно казалось спокойным и умиротворенным. Будто ему не о чем сожалеть. Итариллэ долго не выдержала, и спустя несколько минут тихо вышла. Ненависть копилась в душе темным клубящимся облаком. А обида была подобна молниям, пронизывающим его. Все позабыли, кто такие сыновья Феанаро — или делали вид, что забыли. Некоторые, конечно, смотрели холодно, но не говорили вслух, что предателю не место среди тех, кого он предал. Следующей ночью прошлое отступило. Его место заняло будущее, еще более ужасное. Майтимо, крепко сжимая меч в левой руке, входит в ворота белого города у моря, похожего и непохожего на гавани Альквалондэ. Общее лишь одно — он несет кровь, смерть и разрушения. Сполохи огня пляшут по стенам — голодные, ненасытные, жаждущие уничтожить все на своем пути. Против Майтимо и его воинов — и синдар, и нолдор, и незнакомые Итариллэ создания. Он готов убивать кого угодно без разбору. Город обречен, но защитники сопротивляются до последнего — ибо враги не пощадят никого. Дом Феанаро не остановится. Они будут убивать, предавать, проливать кровь себе подобных. На этот раз Итариллэ открыла глаза среди ночи. Ненависть больше не клубилась облаком, она стала плотной, тяжелой, словно камень. И вместе с ней пришла решимость. Чернейшее зло — погубить родича. Но что если только так можно остановить зло куда большее? Макалаурэ не соберет такое грозное воинство, а значит, не сотворит всех этих ужасов. Итариллэ открыла сундучок с целительскими травами и достала сбор, утишающий боль. Майтимо часто поили таким. Но если заварить вдесятеро больше, чем положено, получится не лекарство, а отрава. Никто не заметит, никто не удивится, что эльда, проведший в Ангбанде долгие годы, не выжил. Никто не подумает на добрую и милосердную Итариллэ. Никогда раньше она не отнимала чужую жизнь, и теперь сердце колотилось от волнения, а руки мелко дрожали. Но Итариллэ больше не сомневалась. Она развела огонь и поставила вариться снадобье.