Лошади и звёзды

Когда-то очень давно, кажется, в другой жизни, они спали так. Финдекано сворачивался калачиком, а Майтимо обнимал его сзади и укрывал своим плащом. Так было очень спокойно, уютно и тепло даже в холодные северные ночи в горах, далеко от света Древ. Финдекано нравилось слышать стук сердца, ощущать затылком тёплое дыхание; а позже, когда их двоих связали более прочные узы — нравилось, когда Майтимо отводил в сторону его косы и целовал сзади шею, так что по спине бежали мурашки. Нравилась сила и крепость его объятий, нравилось, когда он прижимался крепче, нравился жаркий шёпот, даже если они оба слишком устали после долгого дня… Теперь было наоборот. Майтимо всё старался сжаться в комок, затерявшись в груде подушек и одеял, словно пытался стать как можно меньше — не самая тривиальная задача при его росте, но ему это каким-то непостижимым образом удавалось. Наверное, дело было в страшной худобе, по крайней мере, Финдекано для себя объяснил это так. Он уже было думал, что дело пошло на лад, как вдруг Майтимо снова отказался спать один. Вернее, не так — Майтимо просто отказался спать, а не спать в его состоянии было совершенно недопустимо. Поэтому Финдекано разделся, набросил на светильник платок и забрался в кровать. Майтимо мог долго лежать только в одной позе — на левом боку, чтобы не тревожить покалеченное плечо. Так что Финдекано скользнул ему за спину, прижался сзади и осторожно обнял. — Финьо… — выдохнул раненный. Слабые пальцы, тонкие, словно узловатые веточки, нашарили его ладонь и слегка сжали. — Я здесь, — подтвердил Финдекано. — Я с тобою, Руссандол. Так тебе спокойнее? Майтимо кивнул. Не удержавшись, Финдекано осторожно поцеловал его в затылок. — С тобой тепло… — пробормотал Майтимо. Послышался вздох. — Спасибо, Финьо. Так хорошо, когда ты рядом. Улыбнувшись, Финдекано погладил его руку и переплёл их пальцы. — Помнишь, — сказал он, — когда-то давно, когда мы вот так же лежали под сумеречным небом, ты рассказывал мне сказку о звёздах? — Я рассказывал тебе много сказок, — отозвался Майтимо. — Ага, но это была моя любимая. Ты рассказывал, что каждая звезда в небе — это крошечная Арда, где живут свои маленькие эльфы, и Древа там светят так ярко, что их свет достигает нашего мира. Помнишь? Ответил Майтимо не сразу. Некоторое время они лежали молча, наслаждаясь теплом и прислушиваясь к дыханию друг друга. — Я забыл, — сказал в конец концов Майтимо. — Я очень многое забыл, Финьо, столь многое, что порой сам не помню, о чём именно забыл. Но когда ты говоришь об этом, я вспоминаю. От этих слов горечь и боль поднялись в груди и всё никак не хотели отступать. В уголках глаз защипало, когда Финдекано подумал о том, что Враг, должно быть, нарочно старался отнять у пленника счастливые воспоминания, одно за другим. — Нет, — тихо ответил Майтимо, и он понял, что возлюбленный уловил эту слишком эмоциональную мысль. — Нет, он не делал этого специально. Едва ли он вообще о таком задумывался. Просто Ангамандо — такое место, где все радостные мысли задыхаются и гибнут сами по себе. Давление Тьмы на твою душу там слишком тяжело, и не все могут это вынести. — Я думаю о тех, кто не смог, — пробормотал Финдекано и тут же одёрнул себя. Не следовало вспоминать об этом. Не следовало тревожить Майтимо памятью о пережитых ужасах, не сейчас. Это всё равно что бередить ещё не зажившие раны. Он мысленно отчитал себя: сам ведь шипел на всех, кто заговаривал с ним об Ангамандо, а теперь? — Некоторые раны приходится тревожить в любом случае, — прошептал Майтимо. — Иначе их не промыть от яда, который остался внутри. Некоторое время Финдекано размышлял об этом. — Я не хочу говорить об ужасах ночью, во мраке, — решил он наконец. — Лучше я буду рассказывать тебе, как нам было хорошо вдвоём. И тогда ты вспомнишь. Слабые пальцы крепче сжали его руку. — И я расскажу тебе твои сказки, — добавил Финдекано. — О звёздах, на которых живут другие эльфы; и о крылатом коне, который может доскакать до звёзд… — О конях Аулэ, — подсказал Майтимо. Финдекано улыбнулся и снова коснулся губами его головы. Эту сказку, говорил Майтимо, ему рассказывала мама, а ей — дед, а деду, наверное, сам Аулэ и рассказал. Аулэ много о чём рассказывал в те времена, когда нордор ещё недавно пришли в Аман, и он счастлив был найти так много свежих ушей, которые готовы внимать его словам. — Давным-давно, когда ещё не проснулись квенди и мир был совсем юным, Оромэ похвастался, что в Арде нет коня резвее Нахара. Но Аулэ из упрямства ответил ему, что это лишь до поры, и однажды может появиться конь, который его обгонит…   Поспорили они, и Аулэ в тот же день заперся в своей кузне, задумав создать коня, который будет скакать так же быстро, как летают птицы. Три года трудился он, а когда наконец труды были завершены, то из пламени горна явился на свет вороной конь. Черной как уголь была его шкура, чёрными были копыта и глаза, ноздри дышали жарким пламенем, а во лбу ярко горела белая звезда. И предложил Аулэ проверить, чей конь резвее. Во весь дух помчались кони, твердь Арды задрожала под их ногами, искры посыпались из-под копыт. Проскакали они от края Арды до другого края быстрее, чем птица взмахивает крылом. Но как бы ни был быстр чёрный конь, у последней черты, у Дверей Ночи, обогнал его Нахар на голову, и Оромэ праздновал победу. Тогда Аулэ пошёл за советом к Манвэ и спросил того, как создать ему коня, что будет резвее ветра. Долго упрашивал он, и наконец Манвэ уступил его просьбам, и дал ему дыхание западного ветра. Вновь заперся Аулэ в кузне, и шесть лет подряд упорно трудился, пока не открылись снова двери, и не ступил за порог рыжий конь. И тогда Валар рассмеялись, ибо конь тот был мал рядом со своим чёрным родичем, нос у его был курносый, а хвост загибался на спину. Но золотом отливала его шкура и пламя горна Аулэ горело в его глазах. И снова собрались Валар посмотреть на скачку, и снова помчались кони во весь опор, и отстал от Нахара маленький конь. Но лишь только понял он, что не догнать ему старшего родича, как прыгнул в воздух — и обратился в золотого сокола. Стрелой помчался сокол и нагнал Нахара. Быстрее прежнего полетел конь Оромэ, и вот уже сокол начал отставать. И тогда сложил он крылья, грянул оземь — и обратился снова в коня. Далеко вперёд умчался Нахар, и казалось, уже не догнать его —  но тут на спине рыжего коня раскрылись золотые крылья, огромные, как у Орлов Манвэ, и прыгнул он в небо. Высоко в небеса поднялся крылатый конь, сложил там крылья и рухнул вниз, как хищная птица падает на добычу. Поравнялся он с Нахаром, и тот опередил его у Дверей Ночи лишь на полголовы. Но не устроил и этот итог Аулэ. На девять лет заперся тот в кузне, и не видели его до окончания того срока. И говорили, что в мастерских своих Аулэ соединил жар пламени и дыхание ветра, и родился из них конь, подобного которому не было ещё на свете. Чёрной как уголь была его шкура, черными были копыта, но золотом сияли грива и хвост, пламя вечного горна горело в его глазах и жаром кузни веяло его дыхание.  Златогривым назвали его Валар, и затаив дух ждали скачки. И понеслись кони через Арду, и задрожала вновь твердь под их ногами, и удары копыт выбивали глубокие озера и долины. И с первым скачком Златогривый вырвался вперёд на полголовы, но со вторым догнал его Нахар. Быстрее прежнего полетел конь Аулэ, и вырвался вперёд на голову — но с другим скачком опять нагнал его Нахар. И в третий раз вырвался Златогривый вперед —  но опять догнал его Нахар, и голова к голове пришли кони к Дверям Ночи. Пар клубился над их спинами, словно облака, и пот катился по их шеям, поливая землю дождём, ибо не видела ещё Арда скачки более яростной. И Валар аплодировали златогривому коню, потому что никому ещё не удавалось скакать ноздря к ноздре с Нахаром. Замер Нахар у последней черты, тяжело дыша. Но не остановился Златогривый, и врезался на полном скаку в Двери Ночи. Грудью вышиб он их створки и вырвался за пределы Арды, в пустоту, что лежит за краем. И в тот же миг его братья сорвались вслед за ним, неудержимые, и поскакали прочь. И говорят, что Единый, видя, что слишком мала Арда для силы и резвости тех коней, велел Валар отпустить их и позволил скакать на просторах Вечной Ночи за краем Эа. И до сих пор мчатся они, не желая и не умея остановиться, но нет у них всадников. Вечной будет эта скачка, и никогда она не закончится. И поэтому в пределах Арды нет ни одного коня, что поспорил был в резвости с Нахаром.   — Но если однажды найдётся храбрец, который сядет на спину одного из коней, — добавил Финдекано, — тот будет нести его, не останавливаясь и не уставая, и скачка будет длиться, пока горит предвечное пламя, что бьётся в сердцах коней. А поскольку горн Аулэ зажжён от искры, подаренной Единым, то пламя это не угаснет никогда. И говорят, что однажды, когда Двери Ночи откроются снова, кони вернутся в Арду — и тогда найдут себе всадников. Майтимо шевельнулся в его объятиях и тихо сказал: — А об этом я тебе не рассказывал. О всадниках. — Не рассказывал, — согласился Финдекано. — Но у меня было много времени, чтобы об этом думать одинокими ночами. По правде сказать, всё то время было одной сплошной ночью — и порой довольно одинокой. Майтимо помолчал ещё немного, а потом спросил: — Если бы так случилось, ты бы кого из коней себе выбрал? — Рыжего, — ответил он, не задумываясь ни на миг. — О, — Майтимо тихо рассмеялся. — А почему? Финдекано только хмыкнул и снова коснулся его затылка губами. — Во-первых, я люблю рыжих… — А во-вторых? — Он же с крыльями. Крылья — это очень полезная вещь, даже для коня. — Договорились, — сонно пробормотал Майтимо. — Рыжего забираешь ты, но чур, мне тогда вороного.