паника, алкоголь и поцелуи.

ваня усович презирает виктора комарова. все, кто в курсе об этом, задаются вопросом почему. что такого произошло между комиками, что заставляет одного из них в монологах неприкрыто унижать другого, а того в свою очередь восхвалять оппонента, но уже вне сцены. ваня бы рассказал, хоть в выступлении, максимально завуалированно и смешно, хоть наедине с каким-нибудь лейтенантом, которому для повышения только такого дела и не хватает. но между рассказом и какими-то действиями пройдёт немало времени в любом случае, за которое ваня может отхватить больше, чем месяц назад пришлось на его дешёвую шкурку.

***

— не ломайся, киса. он старше, больше, сильнее и куда пьянее, чем позволяет его возраст. и он дышит перегаром куда-то в совсем мальчишескую ещё шею, прижимая тонкие запястья к стене над головой. ловит совсем близко загнанное дыхание, испуганное, но отмечает только то, что оно горячее и оседает на коже приятным следом. парень отворачивается от воняющих спиртом губ, которые пытаются поймать его собственные, и жмурится от страха и отвращения. жалеет, что сам не напился, чтобы пропустить этот ужас в пьяном угаре. старается не думать, как потом будет держаться весёлым — хоть и по-своему, как обычно — и молчать об этом. мозолистая ладонь забирается под рубашку, жёстко проходится по животу сразу к груди. старший знает, где и как провести, чтобы если не возбудить и вызвать желание, то по крайней мере скрасить неприятные ощущения. чёртов ублюдок. но он не уделяет много времени на хоть какие-нибудь ласки, а почти сразу лезет за пояс джинс. места мало, ему приходится расстегнуть ремень и стянуть грубую ткань вниз. блондин задыхается от омерзения. неуместного чувства обиды и предательства, хотя старик изначально не вызывал особого доверия. но его как будто обманули, словно бы заманили в ловушку и с самого начала его роль была таковой — игрушка без прав. потому что младший? внешне хрупкий? миловидный? за что? — это по-пидорски, — пытается говорить на языке быдла, чтобы вразумить. безуспешно. — тебе нравится, — голос вызывает ещё большее отвращение. большее, чем собственное возбуждение от действий его обладателя. — у тебя стоит, и кто из нас пидор? «я тебя ненавижу» — не озвучивает парень, зная, что это очевидно.

***

в очередной вечер, когда руслан белый собрал весь каст отметить неизвестный никому праздник, ваня всё-таки напивается. хотя он и так делал это каждый второй день после выступлений на протяжении последнего месяца, но решил не отказываться. к тому же, в числе согласившихся на предложение алкаша белого в этот раз есть и крайне примечательная особа, а для вани это уже весомый повод. повесомее любого, что может придумать руслан. ваня смотрит на сабурова и не думает о присутствии здесь комарова. и обо всех взглядах других старших коллег, которые ложатся на него пьяным похабным блеском даже чаще, чем на немногочисленных женщин. кажется, на него смотрят вообще все мужики в помещении, но только нурлан сидит у стойки один и не кидает на него даже мимолётного взгляда. воздух просторного клуба очень скоро превращается в мешанину дымов разной плотности и запаха. кальяны, сигареты и слабые косяки создают атмосферу притона, которая давит ване на голову, рождая в той самые убийственные мысли. он чувствует себя шлюхой в элитном секс-клубе, которую всё равно могут взять за бесценок но остаются на месте просто ради шоу, чтобы накинуться с отмашки уставшего сутенёра. вкус алкоголя на языке в сочетании с сладкими примесями в дыме вызывает тошноту и отвлекает от созерцания одного единственного неуместно чистого и светлого пятна в этом загашнике. клуб уже кажется настолько помойкой, что ваня рад бы свалить, но выходит только на несколько минут — перевести дыхание и покурить свои дешёвые сигареты с самым чистым, по его мнению, дымом. он опускается на корточки, упёршись в стену спиной, и скидывает пепел на мокрый асфальт. на улице уже ночь, хотя вечеринка началась не так давно и засветло, мелкий дождь стучит по козырьку над входом и больше успокаивает, прочищает мозги, чем бесит. ваня его вслух благодарит. ноги начинают ныть в неудобной позе довольно скоро, ване вставать не хочется, но вернуться в клуб надо — холодает, а болеть просто нельзя, чтобы не отменять выступления, которые единственный способ заработать на еду. — и вот мы снова одни, — голос растворяется в звоне в ушах. ваня не смотрит вверх, на источник, боясь окаменеть от страха. — иди на хуй, — он поднимается, игнорируя онемение, и влетает в дверь, проворачивая слабый замок в ручке. пьяная толпа, вразнобой танцующая под слабо подходящий для этого трек, парня стискивает, не торопится рассосаться и пропустить, даже не замечая, как подобная обстановка только подгоняет панику. ваня вдруг уверен, что именно его состояние, а не желание белого, и станет той самой отмашкой. ему кажется, что каждый здесь хочет, чтобы ему было максимально не по себе. каждый. в туалете на удивление тихо и светло, но ване совершенно плевать на более спокойную атмосферу. он не успевает даже зайти в кабинку, просто сползает по стене на пол прямо напротив двери, между фанеркой первой кабинки и стеной, и сжимается в такой маленький комок, какой только может изобразить. обхватывает колени руками и прячет лицо в ткани толстовки. шум в ушах не стихает, сердце не замедляет ритм. ваня с паникой не особо знаком, редко виделись, но знает, что почему-то в его случае помогает только время. ему просто приходится ждать, а сколько, запомнить он так и не сумел. посчитать, сколько прошло минут в таком положении, ваня пытается, но получает только диапазон от пяти до пятидесяти. бесполезно. только обдумав это умозаключение, он понимает, что не сам вынырнул из жижи с именем «паническая атака». причиной тому — нурлан и его оклик. ваня допускает сопливую розовую мысль, что он пришёл специально за ним, проследил его прорыв через толпу пять-десят минут назад и пошёл следом, чтобы узнать, что происходит. когда нурлан закрывает дверь и опускается на корточки напротив него, ваня начинает верить в свою версию. — ты в порядке? и интонация подходит к ней. действительно обеспокоенная. и без удивления. может, нурлан и правда заволновался? хотя зачем бы ему вообще думать о ноунейм комике из неизвестного никому белорусского города, когда у него семья, огромные гонорары, гастроли и куча хороших друзей. за того же щербакова он наверняка переживает больше в любой момент времени, чем сейчас за ваню. школьный психолог на единственном сеансе сказал, что нельзя в моменты грусти ещё и думать о грустном. надо вытягивать себя всеми силами, потому что кроме тебя нет никого, кто мог бы тебе помочь. рубил с плеча, в общем, жёстко и радикально, зато действенно. до знакомства с комаровым ваня загонялся редко, всегда следовал совету школьного специалиста, но одна эта встреча перевернула всё, что смогла, заставила думать о себе плохо, ужасные вещи. ваня до сих пор не отошёл. не столько от самого события, сколько от факта, что всё вот так просто рухнуло; годами выстраиваемая им и окружением психическая стабильность, для которой расстройство было больше преимуществом, чем недостатком. и вот появился этот неотёсанный русский. и ваня просто умер. внешне остался тем же, но стал аккуратнее со словами, говорит меньше, пока трезв, чтобы не сболтнуть лишнего, а пьёт всегда один, и говорит сам с собой, анализирует. и к выводам приходит отвратительным. но они кажутся ему логичными. — усович, блять, — пробивается сквозь пелену. ваня знает, что нурлан никогда не отличался стальными нервами, легко бесится, если его игнорируют, и всегда такие маленькие взрывы сопровождаются бранью. ваня пугается. вздрагивает, резко поднимает голову и сталкивается с кромешной тьмой. карие, хоть и необычно тёмные, глаза сейчас натурально чёрные. и они затягивают. ваня не может даже разглядеть зрачки, хотя хорошим зрением отличается. он понимает, что это всё от его поведения, что ему надо было сразу ответить, и даже неважно что. лишь бы не злить. а потом, после создания зрительного контакта, нурлан как-то странно выдыхает, словно бы успокоившись, и до этого ставшие довольно резкими черты лица возвращаются в своё обычное состояние. ваню страх отпускает, остаётся недоумение. он мечется между версиями, не может определиться, в какую верить. похуй нурлану на него или нет? тот осторожно, как с диким — скорее зашуганным — зверем, протягивает к нему руку, аккуратно, ведёт под локоть, намекая, что надо бы уже подняться. наверное, на это. потому что такой жест ваня уже ощущал, месяц назад. но он борется с собой, чтобы просто следовать молчаливым указаниям того, от кого он хочет их получать. лишь бы груб не был. ваня не против, и без разницы, что дальше произойдёт. — до дома тебя подвезти? — нурлан продолжает держать его за плечо, потому что чувство равновесия восстанавливаться не особо желает. ваня молча кивает, кажется, даже не вникая в вопрос, и позволяет вывести себя в узкий тёмный коридор, ведущий к основному залу. на барной стойке стоит чей-то стакан с виски, и один вид янтарной жидкости напоминает ване, что он вообще-то очень пьян, чему свидетельствует подступившая тошнота. только пропитый за месяц организм плевать хотел на неё, игнорирует и точно не даст ничему выплеснуться уродливой массой прямо на пол. ване наоборот хочется сделать глоток и он уже тянется к бокалу, когда нурлан опережает его, выпивая всё содержимое самостоятельно. на едва ли обиженный взгляд он клыкасто улыбается и говорит: — ты и так бухой, — ваня поджимает губы. ему бы, честно, хотя бы глоток. хотя бы блядского мохито. нурлан смотрит на него такого пару секунд и сдаётся: — ладно, хрен с тобой. он тянется за стойку, усадив ваню на стул, и на ощупь — явно со знанием, что где стоит — достаёт узкую бутылку из матового стекла с жидкостью цвета лайма и два бокала. — легчайший алкогольный коктейль, — он наклоняется ближе и перекрикивает музыку, которую кто-то именно сейчас решил сделать громче. ваня наблюдает, как в фужер льётся граммов десять от силы, и благодарит, также перекрикивая трек. коктейль на вкус пидорский. сладкий, слабый, с лаймом. ваня морщится от того, что он именно такой, будь это тот же виски, он бы и глазом не моргнул. нурлан наливает и себе, коротко усмехнувшись с реакции, только потом сам выдаёт такую же. они выпивают почти всю бутыль, когда ваня чувствует, что ему действительно хватит. его мутит, но странно не от алкоголя. с момента, как он впервые увидел выступление сабурова, прошло пару месяцев, и это первый раз, когда он так близко и так легко рядом с ним. ему хорошо. весь остальной клуб кажется антарктидой, и только здесь ване тепло. и так не хочется думать, что скоро это кончится. он бы правда хотел, чтобы после финишного глотка у него хватило смелости сказать идиотскую фразу из трёх слов и самому уйти домой. мёрзнуть. потому что у нурлана семья, денег куча и больше, и ему нахрен не сдался бедный подросток, который живёт от монолога до платы за аренду, а всё остальное время выживает. нурлану не нужна эта морока. нурлан ездит по большим площадкам, собирает тысячи слушателей, а для вани маленькая сцена в клубе — потолок, который он не знает даже, сможет ли перешагнуть. — спасибо, — говорит он, чувствуя, как от тревоги светлеет в голове. — я пойду. нурлан хмурится. — не дойдёшь. — всё в порядке, — ване бы поскорее свалить, пока не разнылся. он хлопает по карманам в поисках налички, но вспоминает, что последнюю сотку потратил на сигареты и в кофте теперь валяются две десятирублёвые монетки, грязные, какие характерны для ларьков во дворах. нурлан наблюдает за ним, допивая стакан, и после встаёт. он ставит пустую бутылку на стойку и оставляет на глянцевой поверхности, под своим бокалом, крупную купюру. мало, чтобы украсть, достаточно, чтобы покрыть наглость. — принцесса, — вдруг начинает он, — один ты не пойдёшь. ваня чувствует, как загораются щёки от внезапного прозвища. он почти соглашается, не в силах продолжать говорить. — не хочу, чтобы тебя кто-то домогался. ваня замирает. он не помнит, чтобы посвящал в подробности причин своего состояния. неужели, так развязало язык? блять. — я что-то говорил?.. нурлан тоже замирает. по глазам понятно, что вот сейчас ваня спизданул лишнего. это был выстрел в никуда. шутка, подъёбка. а ваня попался. он снова протискивается сквозь толпу и, выйдя из клуба, сворачивает за ближайший угол. на улице всё так же темно. ваня смотрит на небо, и даже положение тех пары ярчайших звёзд ему кажется тем же, что два часа — или двадцать минут — назад. в целом, московский ночной холод хорошо отрезвляет, избавляя от головокружения, слабой тошноты, пелены перед глазами и тумана в голове. приятно. в такой чистый воздух даже курить не хочется, но ваня себе не изменяет, цепляя из кармана пачку сигарет. руки у него дрожат. он опускается на землю, поздно понимая, что к выступлению через два дня надо будет стирать единственные джинсы. как можно было так проебаться? он же уже начинал трезветь, так должен был включить мозг хотя бы на секунду, чтобы додумать — он даже в сопли пьяный или накуренный следит за своим языком и просто не мог рассказать ничего. — слушай, — встревоженный голос звучит над ухом. — забыли. ты ничего не говорил. поедем? нурлан дышит паром быстро, волнуется, и подаёт руку. — холодно на земле. ваня думает, что терять уже нечего, и принимает помощь. они остаются на месте, пока ваня докуривает. почему-то ему раньше казалось, что нурлан слишком порядочный. против алкоголя, сигарет, наркотиков, но сегодня он пил, а теперь достаёт блестящую пачку «чёрного капитана» с каким-то вкусом, который ваня не успевает распознать. и зажигалка у него выёбистая отливающая золотистым «zippo». «позер» — думает ваня и тут же отметает эту мысль. — моя сверхспособность — деньги, — заметив слегка укоризненный взгляд, смеётся нурлан. — ты типа бэтмен? — ваня тут же понимает отсылку. — а, вообще-то, тебе подходит. того тревожного настроения у обоих нет, будто и правда. забыли. всё проходит вместе с одной стадией опьянения. ваня любит эту свою особенность; когда трезвение буквально смывает всё беспокоящее из головы. — да? — нурлан оглядывает себя. костюм, дорогие часы, сигареты, зажигалка. — и правда. — только у него жены вроде не было, — не осознавая толком, зачем, выдыхает ваня вместе с дымом. нурлан загадочно улыбается, пуская кольца дыма под козырёк, и ване стоит больших усилий не пялиться на его изящные руки так откровенно. на курящего нурлана смотреть сложно; он слишком красив в этот момент, для вани и вовсе идеал идеалов. ваня готов поклясться, что красивее курящего нурлана сабурова в мире ничего нет. а потом тот, затянувшись, говорит: — так и у меня жены нет. как обухом по голове. нурлан же столько шутит про свою семью, столько рассказывает, да у него кольцо на пальце и фотографии в инсте. не может же всё это быть образом? есть ведь и столько видео с сабуровыми, где они ведут себя, как настоящая женатая пара. враньё, получается? тогда зачем нурлан делится этим с ваней? ваня ещё раз оглядывает его с ног до головы. цепляется взглядом за кольцо, поднимается выше, но возвращается к нему, выразительно настолько, что только непроходимый идиот не поймёт. — да господи, — весело вздыхает нурлан. — это сестра моя, мы с ней договорились. она мне ревнивую жену, чтобы бабы не лезли, а я ей свою рожу, чтобы на её инсту подписывались. ваня долго и многозначительно тянет «о». будь он трезвее, точно впитал бы информацию сразу, а так залитому мозгу нужно время, чтобы выделить место для новых сведений. последний кусочек встаёт на место. и тут же весь пазл разлетается на осколки, которые уже не соберёшь, когда дверь чёрного входа оглушительно бьётся в стену. нурлан только морщится, когда ваня чуть не подскакивает от неожиданности. он оборачивается. и поздно понимает, что делать это ему не стоило. — комар, ну ёб твою за ногу, — шипит сабуров, когда упомянутый тяжело опирается на стену, прикипев взглядом к ваниному лицу. — опа, — икнув, смеётся старик. — шлюшка нашла себе нового ёбыря. не вопрос, констатация факта, как наверняка кажется комарову. ваня замечает краем глаза, как только что подожжённая третья сигарета ломается между сабуровских пальцев. похоже, до него дошёл смысл сказанного быстрее, чем комаров растянул на лице похабную улыбку. и сложилось это высказывание с недавним потрясённым состоянием вани. и его словами, которые они, вроде, забыли. ване хочется исчезнуть. не наблюдать какие-то разборки, не выслушивать потом тонну вопросов и обвинений, не чувствовать сейчас подступающую вторую за ночь паническую атаку. ване хочется уйти, пропасть, прямо сейчас, избежать всего, что бы тут не начало происходить. — ох и попал же ты, — у нурлана голос садится от раздражения, и ваня опускает голову, откидываясь назад. больно бьётся о стену, но не смертельно. — нурик, — морщится комаров, — не строй из себя героя, тебе не идёт. нурлан даёт ему договорить, ещё пару секунд плюсом наблюдает за шатающимся телом, и только после быстро бьёт в лицо, почти выбивая челюсть. ваня не успевает проследить за движениями, а тело уже падает на грязную землю. ему опять страшно. он безнадёжно влюблён в натурала, который выходит из себя с пол-пинка и умеет вырубить за доли секунды. если те забота и беспокойство не больная галлюцинация от белой горячки, если ваня всё правильно понял, то ему крупно повезло, но куда вероятнее, что он просто придумал себе счастливый финал вечера и ему придётся возвращаться в холодную квартиру в гордом одиночестве, где ненавидеть себя за лишние мысли. а может, как вариант, всё-таки нет? может, всё вывернется в рогалик и окажется, что влюблённость не безнадёжна и даже взаимна? ваня позволяет себе мечтать, пока дрожащими пальцами достаёт вторую сигарету. тело под ногами кряхтит, встаёт на локти и ноет от пронизывающей всё лицо боли. нурлан присаживается на корточки рядом и специально сильно хлопает по наполовину лысой макушке, чем вызывает только больше жалобных звуков. — кивай, — говорит сабуров. — изнасиловал? ваню пробирает ледяной дрожью, но он виду не подаёт. от страха комар не может врать, поэтому, пару раз переведя взгляд с нурлана на ваню, кивает несколько раз. — хорошо тебе было, да? — нурлан растягивает слова, а сам весь напрягается, чтобы не сорваться на избиение лежащего прямо сейчас. тот кивает снова. даже вопреки всему пытается улыбнуться, вроде бы счастливо, будто подумал, что нуру тоже хочется. или что это уже произошло. ваня не берётся думать, что творится в ёбнутой голове старика. — а теперь кивни раз, если выбираешь первый вариант, и два, если второй, — нурлан поднимается на ноги и поджигает уже четвёртую. — либо ты сам сейчас встаёшь и идёшь сдаваться ментам, либо я тебе руки-ноги переломаю, хуй отрублю и сожгу, а тебя притащу в участок. комаров кивает один раз, но дрожит так, что чуть не получается два-пять-десять. нурлан улыбается довольно и даёт тому руку. — я ведь думал, ты нормальный. ваня наблюдает с тщательно скрываемым восторгом, как только-только поднявшийся комар получает кулаком в рёбра и коленом в пах. — ну, — сабуров отряхивает руки, зажав выкуренную уже наполовину сигарету клыками, — встать он сможет минут через пять. поехали пока. и щёлкает остатком сигареты куда-то в область лица почти отключившегося от мира комарова. у вани слов нет, а выразить хочется много. всё нахуй вылетает из головы, когда нурлан достаёт ключ от машины дорогого бренда. нурлан крутит брелок, наблюдая за комаром, а ваня наблюдает за брелком, летающим между тонкими пальцами, и забывает, что всё ещё курит. сигарета почти обжигает, что возвращает в реальность. окурки вроде мусор и мусор, но почему-то тот, что от дешёвой сигареты, рядом с тем, что от дорогой, смотрится, как бомж рядом с королём. ване интересно, что ещё заоблачно дорогущего использует нурлан, как самые обыкновенные вещи, если он строгие костюмы, которые обычно носят на банкеты больших шишек, носит как повседневку. интересно. ваня бы и просто так согласился, но ему кажется жизненно необходимым увидеть весь арсенал. сидя в салоне огромного кадиллака, ваня думает, что именно такую машину и ожидал увидеть. проходя по парковке несколько часов назад и приметив монстра, он, тем не менее, даже не подумал, что тот принадлежит нурлану. глядя на его руки на руле и расслабленный взгляд на дорогу, ваня отказывается от своей клятвы, потому что ведёт нурлан ещё красивее, чем курит. и, на самом деле, усовичу уже не так страшно показать свою влюблённость — в такого человека влюбится даже самый натуральный натурал из всех. дороги москвы ночью на будни обычно почти пусты, но в этот раз матрица дала сбой и полосы забиты. пробок нет, но ване видно, как хочется нурлану дать по газам, чтобы быстрее оказаться на месте назначения. ваня такой медленной поездке рад, рад подольше понаблюдать — уже совершенно не пытаясь скрыться — за красивой картиной, но сам сабуров начинает выходить из себя. по большому счёту, конечно, из-за сигналящих сзади водителей на своих крошечных по сравнению с его машинках. когда трафик стал чуть посвободнее, один такой равняется с кадиллаком и орёт оскорбления в закрытое тонированное окно. ваня думает, что на следующем длинном красном, нурлан выйдет из машины, вытащит на дорогу крикуна и парой движений уложит его спать прямо на асфальт и в неудобной позе. вместо этого, сабуров открывает окно и мягко говорит в ответ: — а не пойти ли вам на хуй, многоувожаемый? — или чё, узкоглазый?! вовремя загорается красный, потому что сабуров срывается и под старательно сдерживаемый ваней смех выходит из машины. ему хватит одной долгой минуты. — или я тебя, блядь, в бардачок упакую. в ответ — средний палец в лицо. который нурлан хватает и выворачивает к кисти. действие сопровождается скрипящим хрипом из бежевой тойоты, а ваня всё-таки не сдерживает ликующий смех. нурлан для закрепления бьёт водителя в нос, слабо, чтобы не отхватить штрафа, но это всё равно доходчиво объясняет мужику, что не стоит пытаться быковать на казахов, которые тем более ведут громадный кадиллак. вернувшись в машину, когда до жёлтого осталась пара секунд, нурлан выглядит крайне довольным. ваня чувствует себя как будто бы на своём месте. откинувшись на спинку кресла, наблюдает за проплывающими мимо фонарными столбами и вывесками и только в знакомом районе вспоминает, что не говорил своего адреса. хотя у нурлана с его статусом есть пути узнать любую информацию, ваня предпочитает считать, что тот достаточно порядочный, чтобы не рыться в личных делах коллег. мимо проплывает ещё несколько фонарей, когда ваня всё-таки выплывает из приятного состояния покоя и спрашивает: — откуда ты знаешь, где я живу? — у руса узнал, — почти без паузы отвечает нурлан. доверия к руслану у него тоже никакого, но это просто паранойя и выдумки после комарова. ваня вообще не уверен, что сможет кому-то в клубе доверять так же, как сейчас доверяет нурлану. а ведь тот просто на него не смотрел. двигатель приятно урчит, в салоне тепло, и за ночь пережившая огромное количество стресса психика в такой спокойной атмосфере решает, что с неё хватит на сегодня. ваню клонит в сон, и он почти засыпает в тот момент, когда машина останавливается. сонливость отходит на второй план; в отличии от сознания, ничуть не уставшее тело может продолжать работать и работает, довольно собранно выползая из автомобиля в ночную прохладу. от перепада температур опьянение снова накатывает, только в этот раз довольно слабой волной, но идти ване всё равно никуда не хочется. он решает, что имеет право покурить ещё раз, и садится на лавку у подъезда. оторвать взгляда от дорогушей тачки, совершенно не подходящей к окружению в виде двора весьма бедного райончика, ваня не может, и от этой картины у него на лицо лезет странная улыбка. какая-то умилённая. — ты вроде курить собирался. ваня моргает несколько раз, переводя взгляд на нурлана, севшего рядом. тот чиркает зажигалкой и закуривает, напоминая, что чужая сигарета ещё не подожжена, и ладонью прикрывает пламя от ветра. на секунду забывшись, ваня берётся за чужие запястья и сам почти не наклоняется, поджигая сигарету. делает пару тяг, выпускает дым неровным клубом и только потом осознаёт, что сделал. между их лицами расстояния немного, настолько, что можно сократить за долю секунды, всего несколько сантиметров, и ване резко хочется их преодолеть. ему кажется, что момент застывает. он слишком близко. но нурлан двигается первым, правда, в другую сторону. это расстраивает и заставляет смутиться ещё сильнее. на что только ваня рассчитывал… они курят, друг друга будто не замечая, погрузившись в свои мысли. — пошли, — через пять минут говорит сабуров и поднимается. он только теперь ставит машину на сигнализацию, давая понять, что собирался уехать, как только проводит ваню. но планы изменились. ваня от этого осознания взбадривается и с лавки буквально подскакивает, спешно находя в кармане «фисташку». он уже почти трезв, когда стоит у двери в свою квартиру и трясущейся рукой не с первого раза попадает ключом в замочную скважину. после щелчка ему становится не по себе от мысли, что, наверное, не в то бедное гнездо, кое он называет своим жильём, стоит приводить такого человека, как нурлан. но, фактически, он и не приводил. это нурлан за ним пошёл. вместе с ним. это его инициатива. ваня всё равно замирает в коридоре, не решаясь включить свет, хотя лампочка в подъезде и сама прекрасно справляется с задачей осветить всю доступную её обзору часть квартиры. выглядит та жалко, особенно в тусклом жёлтом освещении. ваня мнётся от неловкости и смотрит куда угодно, только не на нурлана. до того момента, пока лампочка в подъезде не тухнет и всё не погружается в темноту. глаза к такой резкой смене освещённости не успевают привыкнуть. а ваня не успевает вдохнуть прежде, чем слышит: — к чёрту. и чувствует, как чужие, его взглядом давно облюбованные, руки осторожно ложатся на шею, притягивая ближе. до того, как всякая мысль исчезнет, ваня понимает только одно. не сон, не галлюцинация. реальность. он забывает, что умеет целоваться, и стоит в ступоре, как олень в свете фар, не зная, что ему делать. надо отвечать — вспыхивает красным в момент, когда губ касаются слишком острые для человека клыки. ваня как оживает. цепляется за широкие плечи, сам прилипая едва ли не всем телом, и совершенно не думает, что входная дверь до сих пор нараспашку. нурлан ею хлопает с силой и с контрастным ей трепетом обнимает ваню за пояс. ваня жалеет, что всё это происходит после того, как нурлан был посвящён в случай месячной давности. если бы он не знал, вряд ли был так осторожен. потому что всякая мечта мысль, которой ваня давал развиться в своей голове, не имела в себе такого образа нурлана. там он был гораздо… яростнее. прижимал не к себе, а к первой попавшейся горизонтальной поверхности, кусал, сжимал. подавлял. а тут осторожничает. будто ваня девица сахарная с травмой на всю жизнь и боязнью перед всем противоположным полом. но ваня нет. поэтому и цепляет пуговицы на чужом пиджаке, ловко из петель их доставая. это работает лучше и быстрее, чем он мог ожидать; нурлан ненужную уже тряпку скидывает на пол и ваню к стене-таки жмёт. грубо, животно. охуенно. поцелуй разрывает, только чтобы перейти к шее, и ваня не сдерживает удивлённого стона, когда вместо простого касания клыки чувствует.