they don’t know 'bout us

Lewis Capaldi — Someone you loved

      Концерты всегда эмоционально выжимают досуха. Дело даже не в физическом состоянии. И сейчас, концерт в Пхукете не великое исключение. Но, конечно, это особенное, ни с чем не сравнимое удовольствие — снова стоять на сцене, спустя четыре года разлуки, слышать рёв многотысячной толпы, ощущать, как вибрация мощного баса вновь проходит через всё тело, смешиваясь в бешеным стуком сердца…это ощущается так ново после стольких мучительных лет паузы.       Юнги чувствовал всё это заново каждой клеточкой своего тела, пока шёл по лабиринтам служебных коридоров стадиона к выходу, где его ждал чёрный тонированный внедорожник.       Позади остались традиционные поклоны персоналу, быстрый душ, смывший лёгкий макияж и пот, и шумная суета гримёрок, где остальные мемберы перекидывались ленивыми шутками и усталыми фразами. В воздухе там витал знакомый хаос завершения гастрольного дня, но Юнги уже был где-то далеко. Мысленно он был в другом месте.       Он надел по дороге бейсболку, низко надвинув козырёк на глаза, хотя в этом уже не было какой-то особой необходимости. Их система, отточенная годами, работала как швейцарские часы. Семь разных внедорожников — семь разных маршрутов, берущие начало и конец в одних точках для большей безопасности. Окружающий мир видел только то, что хотел видеть: семерых парней, которые после утомительного концерта покидают стадион и разъезжаются по своим номерам в разные отели, чтобы отдохнуть.       Чистой воды ложь, возведённая в ранг искусств. По-другому никак.       И только двое водителей знали, что два маршрута из семи сегодня сомкнуться в другой точке, далеко за чертой города.       Юнги едва заметно быстро скользнул на заднее сиденье, и дверь с мягким звуком закрылась, отрезав его от влажной духоты тайской ночи. В салоне было приятно прохладно, пахло кожей и едва уловимым цитрусовым ароматом автомобильного освежителя.       — На пляж, Юнги-щи? — уточнил водитель, глядя на него через зеркало заднего вида. Этот старенький мужчина работал с ними уже шестой год и давно перестал задавать лишние вопросы. Он довольно-таки быстро понял, что на этой работе у него нет ни слуха, ни зрения. Только маршрут и время.       — Да, — тихо ответил Юнги, откидываясь на спину и прикрывая глаза. — Держи интервал в пять минут, мы никуда не торопимся.       — Понял. Джихун уже выехал минутой ранее, поэтому расстояние будем держать около километра.       Мин едва заметно кивнул и машина мягко тронулась с места, увозя его прочь от ярких огней города в сторону узких, разбитых дорог, ведущих к побережью, совершенно не тронутую туристическими каталогами. Для приезжих этого места не существовало.       Ехать было около получаса. В салоне царила приятная слуху тишина, нарушаемая лишь негромким шорохом шин по асфальту.       Юнги невидящим взглядом смотрел в тонированное окно, где проносилась ночная жизнь острова. Сначала фешенебельные районы, потом трущобы, затем бесконечные заросли зелени, подсвечиваемые лишь фарами и полной луной. Его мысли неизбежно вращались лишь вокруг одного единственного человека, который сейчас едет на другой машине, впереди.       Он невольно вспомнил их очередную ссору недельной давности. На самом деле перепалки у них случались нечасто, но если случались, то всегда по одной и той же разъедающей душу причине.       — Знаешь, что меня бесит, Юнги? Бесит твоё чёртово спокойствие. Мы снова вместе, мы снова на сцене, но ты опять отворачиваешься от меня при любой моей попытке с тобой побыть хоть чуть чуть! Я устал! Я устал прятаться, устал делать вид, что не хочу просто подойти и банально обнять тебя, когда мне этого хочется! А тебе…тебе будто всё равно…       Звенящий от напряжения дрожащий голос Чимина, который тот всегда пытался скрыть за резкостью, стоял в ушах слишком отчётливо. Он тогда сидел на кровати в номере Юнги, нервно теребя край своей толстовки, и его глаза…эти самые любимые, самые родные такие выразительные глаза, буквально метали молниями в него.       Юнги тогда не сразу нашёл, что ответить. Он просто подошёл, сел рядом и положил свою прохладную ладонь на его сцепленные пальцы. Не сжал, не схватил, а просто едва ощутимо приложил, будто боясь, что его сейчас оттолкнут. Этого не произошло.       Юнги прекрасно знал, что такое его вечное спокойствие — это как красная тряпка для такого эмоционального и легко возбудимого Чимина. Но он ничего не мог с собой поделать. Его защита всегда заключалась в этой тишине, в этой броне неузнаваемости.       — Мне не всё равно, Чимин. Но подумай сам — четыре года. Мы пережили армию, коронавирус, такую долгую разлуку. Ты хочешь поставить всё, что у нас есть под удар ради возможности подержаться за ручку на публике? Наше счастье любит тишину, пойми. Чем тише мы будем, тем громче оно будет для нас.       После этих слов Чимин тогда замолчал, а руки его слегка задрожали. После таких слов он всегда змолкал не потому, что соглашался, а потому что знал, что с такой убийственной логикой Мин Юнги спорить просто бесполезно.       И всё же, прежде, чем Чимин разочарованно опустил свои глаза, Юнги успел заметить в них боль. И чувство вины с тех пор очень тихо, но настойчиво скреблось где-то под рёбрами.       Машина замедлила ход, съезжая с асфальта на грунтовую дорогу. Ветки деревьев заскребли по бокам автомобиля, а шум колёс стал лишь громче.       Юнги открыл свои глаза.       Они были на месте.       Водитель мягко затормозил у самой кромки зарослей из рогоза, дальше дороги не было. Километр впереди и километр справа от них занимал дикий, давным давно заброшенный пляж, освещаемый сейчас только луной и звёздами.       Идеальное место, чтобы исчезнуть хотя бы на короткий мир от всего чёртового мира, который не может сделать из счастливыми в полной мере.       Ёбаный мир. Ёбаная карьера. Ёбаные люди. Ёбаная жизнь.       — Дальше я пешком, — сказал Мин, беря с сиденья небольшой рюкзак, приготовленный заранее. — Жди здесь. Обратно поедем через два часа.       — Хорошего вечера, Юнги-щи, — кивнул мужчина, мягко улыбаясь.       Юнги хмыкнул, выходя из машины. Влажный, густой воздух, наполненный стрекотом цикад и шумом океанских волн, сразу окутал его с ног до головы. Ноги утонули в прохладном мягком песке, и он пошёл по едва заметной тропинке, ведущей сквозь редкие пальмы к линии прибоя. По пути он заметил в тени деревьев очертания другого внедорожника. Салон там уже был пуст, а водитель дремал, откинув своё сиденье назад.       Чимин уже здесь.       Юнги слегка устало, тепло улыбнулся этой мысли, сам же того не замечая.       Он шел не спеша, вдыхая солёный воздух полной грудью. Тишина звенела в ушах после многочасового грохота концерта. Пляж был пустынным и диким. Справа тёмной стеной стояли заросли, слева бесконечной чёрной гладью расстилался океан, усеянный серебристыми дорожками лунного света.       Чимина он увидел не сразу. Тот сидел на песке, почти у самой воды, обхватив руками колени. Лунный свет мягко очерчивал его фигуру, серебрил светлые волосы, делая его похожим на мираж, на какое-то древнее, капризное божество, случайно сошедшее на этот забытый берег.       Юнги на мгновение остановился, просто глядя на него. Четыре года разлуки. Четыре грёбаных года, когда он мог видеть эту картину только в своих снах и в бесконечных письмах, которые они писали друг другу, зная, что каждое может быть прочитано цензорами.       Он подошёл бесшумно, сел прямо на песок за его спиной и обнял, притягивая к своей груди.       Чимин вздрогнул от неожиданности, но тут же расслабился, узнав прикосновение, родной запах, тепло.       — Ходить надо громче, хён, — пробормотал Чимин, откидывая голову ему на плечо. Его голос был уставшим, но в нём уже не было той резкости, что неделю назад. — Я тут чуть не умер от страха. Думал, змея.       — Змеи по пляжам не ползают, Чимин, — уголок губ Юнги дрогнул в усмешке. — Только если очень вредные и красивые.       — Это я вредный? — Пак пихнул его локтем, но беззлобно, и устроился поудобнее в кольце его рук. — Это я вредный?! Да ты сам… ходячий айсберг. «Наше счастье любит тишину», — передразнил он низким голосом, но тут же замолчал.       Юнги ничего не ответил, просто уткнулся носом в макушку Чимина, вдыхая запах его шампуня, смешанный с едва уловимым запахом пота и сцены.       Тишина между ними не была напряженной. Она была живой, наполненной невысказанными словами, которые и не требовали голоса. Волны накатывали на берег, шипя пеной в нескольких метрах от их ног; огромное, усыпанное звёздами небо раскинулось над ними.       — Чимин-а, — тихо начал Юнги спустя несколько минут. Его голос, низкий и хриплый, вибрировал где-то в груди, и Чимин ощущал это всей спиной. — Помнишь наше начало в Лос-Анджелесе?       — Конечно, помню, — фыркнул Чимин. — Ты тогда затащил меня в какой-то гребаный круглосуточный магазин в три часа ночи, потому что тебе приспичило мятного шоколада. И мы три квартала прятались от фанатки, которая нас случайно увидела. Романтика, блин.       — Нет. Я не про это. — Юнги слегка сжал руки, привлекая его ещё ближе. — Я про то, что было потом. В отеле. Когда ты впервые остался у меня. Мы просто лежали и смотрели в потолок, боясь пошевелиться. И я тогда подумал: «Вот оно. Всё, конец». Потому что понял, что сдохну без тебя.       Младший медленно повернулся в его руках, теперь сидя лицом к лицу. В лунном свете его глаза блестели особенно ярко. Не от слёз, а от того глубокого, щемящего чувства, что всегда возникало между ними.       — Я знаю, хён, — прошептал он, поднимая руку и касаясь его щеки, проводя пальцами по острой линии скулы. — Знаю. Просто иногда это так… хреново. Просто иногда я так сильно люблю тебя, что мне физически больно. Я хочу кричать о тебе, понимаешь? А ты говоришь быть сдержаннее. Я хочу смотреть на тебя на сцене, и чтобы все знали, что ты мой. А ты говоришь, что нельзя.       — Можно, Чимин-а, — перебил его Юнги. Его голос внезапно стал тверже, в ней прорезался тот самый внутренний стержень, который так бесил и так восхищал Чимина одновременно. — Ты и так смотришь. Я чувствую это спиной каждую секунду на сцене. И те, кто должны видеть, они видят. Хосок знает. Тэхён знает. Все наши пацаны знают. А остальным… какое нам до них дело? Скажи мне, нам есть до них дело? Вот здесь, сейчас, — он обвел рукой пустынный пляж, звезды, океан. — Имеет значение хоть что-то, кроме нас?       Чимин отрицательно покачал головой, прикусив губу. Юнги был прав. Он всегда был чертовски прав, и это иногда выводило из себя. Но именно эта его спокойная, непоколебимая уверенность и была тем якорем, что держал их на плаву все эти штормовые годы.       — Ты невозможный, Мин Юнги, — выдохнул Чимин, подаваясь вперед.       Их губы встретились в поцелуе сначала нежно, почти невесомо, как прибой, лижущий песок, а затем глубже, настойчивее.       Юнги притянул его к себе за затылок, запуская пальцы в мягкие волосы. Всё напряжение последних недель, усталость после концерта, затаённая обида и недосказанность — всё это уходило, растворяясь в этом поцелуе, оставляя только обнажённое, пульсирующее чувство. Чимин отвечал с охотой, его руки скользнули под свободную футболку Юнги, касаясь влажной от ночной прохлады кожи, ведя по позвонкам вверх, к лопаткам, дыхание сбилось, стало рваным и шумным, смешиваясь со звуком волн.       — Я так скучал, — прошептал Чимин слегка подрагивающим голосом куда-то в шею Юнги, когда они прервались, чтобы глотнуть воздуха. — Четыре грёбаных года писем и прикосновений на расстоянии. И еще эта неделя этого дурацкого молчания. Не делай так больше, пожалуйста. — Не буду, — пообещал Юнги, покрывая быстрыми, горячими поцелуями его веки, скулы, уголки губ. — Просто иногда, когда ты психуешь, ты забываешь простую вещь: мне не всё равно, Чимин. Никогда не было. Ты не должен в этом сомневаться.       Пак отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. В этих темных, спокойных глазах он видел сейчас не холод, а целый космос нежности, заботы и бесконечной, упрямой любви, которая не кричала о себе миру, а жила тихо и глубоко, как подводное течение. И от этого осознания внутри что-то болезненно сжалось, а потом отпустило впервые за эту дурацкую неделю молчания.       Юнги, заметив перемену в его взгляде, не стал ничего говорить. Просто притянул его обратно к себе, укладывая их обоих на прохладный песок.       Чимин послушно устроил голову у него на груди, слушая размеренный, успокаивающий стук сердца.       Так они лежали долго, наверное, минут двадцать, а может, и все полчаса. Никто не нарушал этой звенящей, живой тишины. В ней не было неловкости, не было недосказанности. Только покой. Океан дышал где-то совсем рядом, накатывая волнами на берег и шипя пеной буквально в паре метров от их ног. Огромное чёрное небо, усыпанное мириадами звёзд, раскинулось над ними бесконечным куполом. Где-то в зарослях рогоза, за их спинами, неумолчно стрекотали цикады, создавая свой собственный, ни на что не похожий ритм. Мир вокруг них жил своей, отдельной жизнью, но для них двоих время будто остановилось, замерло в одной точке, давая возможность просто быть.       — Юнги… — голос Чимина был тихим и каким-то слишком по-детски удовлетворённым. Он даже сам удивился тому, как мягко прозвучало это имя. В нём не было привычной резкости, не было затаённой обиды, а только усталое, тёплое счастье.       — Мм? — Юнги лениво перебирал его волосы, глядя куда-то в небо, но всё его внимание было сосредоточено на парне в его руках.       — Спасибо тебе.       Мин удивлённо приподнял бровь, хотя Чимин этого видеть не мог. Он слегка приподнялся на локтях, немного проваливаясь ими в прохладный песок, и заглянул в лицо младшего чуть сбоку.       — За что?       Младший помолчал, собираясь с мыслями. Его пальцы бессознательно чертили на бёдрах Юнги невидимые узоры, а взгляд был прикован к линии горизонта, где чёрная вода сливалась с чёрным небом.       Ему нужно было это сказать. Выдохнуть то, что душило его всю последнюю неделю.       — За то, что терпишь меня и не даёшь наломать дров, — он криво, как-то горько усмехнулся. — Ты прав, Юнги. Счастье действительно любит тишину… а я чуть всё не разрушил. Своими истериками, своими претензиями, своим вечным «я хочу, чтобы все знали». Я дурак. Ты сто раз мне объяснял, а я не слышал. Точнее, слышал, но не хотел понимать.       Юнги слушал его очень внимательно, не перебивая. Он видел, как тяжело даются Чимину эти слова, как он буквально выдирает их из себя, признавая собственную неправоту. Это было так в его духе… Пак Чимин никогда не умел извиняться с лёгкостью. Он либо молчал и дулся, либо вот так, выворачивая душу наизнанку, обнажая все свои страхи.       — Я просто боюсь, понимаешь? — продолжил Чимин, и голос его дал окончательную слабину, надломываячь и начиная судорожно дрожать. — Я не боюсь потерять карьеру или репутацию. Мне плевать на это, если честно. Но я боюсь потерять тебя. А когда ты отстраняешься, когда ты становишься таким… таким закрытым, мне кажется, что я уже теряю….и….я-я…начинаю паниковать. Начинаю требовать доказательств. Это глупо, я знаю. Ты просто… ты другой. Ты любишь иначе. Но это не значит, что меньше. Я понял. Правда, понял. Просто иногда мне нужно, чтобы ты напоминал. Вот так, как сейчас.       Он замолчал, и тишина после его слов повисла особенно густой. Было слышно, как где-то далеко, в зарослях, кричит какая-то ночная птица.       Юнги медленно выдохнул, он и не заметил, что задержал дыхание, затем снова опустился на песок и крепко, почти до хруста, прижал Чимина к себе. Тот, повернувшись, уткнулся носом в его шею, чувствуя, как часто бьётся его сердце.       — Ты ничего не разрушил. И не разрушишь, потому что я тебе не позволю. Ты можешь психовать, злиться, кричать на меня — мне плевать. Я всё равно буду рядом. Я не уйду, Чимин-а. Никогда. Даже когда ты будешь выносить мне мозг своим вредным характером. Даже когда ты будешь меня ненавидеть за моё «холодное спокойствие». Я люблю тебя, дурак. Люблю так, что иногда самому страшно. И если для того, чтобы сохранить это, нам нужно прятаться — мы будем прятаться. Не потому что мне стыдно. А потому что я не хочу, чтобы кто-то разбил то, что у нас есть. Понимаешь?       Чимин не ответил. Он просто кивнул, крепче сжимая пальцами ткань его футболки, и Юнги почувствовал, как плечо становится немного влажным. Никаких всхлипов, никаких истерик — просто пара молчаливых, горячих слёз, которые Пак Чимин даже не пытался контролировать. Это были не слёзы боли — это было облегчение.       — Я тоже тебя люблю, — прошептал он, всё так же не поднимая головы. — Прости меня за эту неделю. Я был невыносим.       — Ты всегда невыносим, — фыркнул Юнги, но тут же поцеловал его в макушку, стирая любую возможную колкость. — Но я как-то привык за тринадцать лет. Так что извинения приняты. А теперь давай просто полежим. У нас есть два часа, и я хочу провести их в тишине, которой ты мне не давал целую неделю.       Чимин тихо рассмеялся лёгким, звенящим смехом, от которого у рэпера всегда что-то переворачивалось внутри. Этот звук был лучшей наградой после всего пережитого напряжения. Чимин устроился поудобнее, положив ладонь на грудь старшего, туда, где всё ещё быстро билось его сердце.       Оставшееся время они провели почти не разговаривая. В этом не было необходимости. Всё, что нужно было сказать друг другу, они уже сказали и словами, и прикосновениями, и этой глубокой, всеобъемлющей тишиной.       Они лежали на заброшенном пляже, затерянном где-то на краю Пхукета, слушали океан и смотрели на звёзды. И впервые за долгое время каждый из них чувствовал себя абсолютно, безоговорочно счастливым. Счастливым без оглядки на камеры, на чужие мнения, на весь этот ёбаный мир, который никогда не даст им быть вместе открыто.