Зов

Без нас кружился мир,

без нас кружиться будет.

Вселенной всё равно,

и больно только нам.

Омар Хайям

Убивать легко, на самом деле. Легче, чем люди могут себе представить. Никогда не понимал, почему персонажей книг и фильмов тянет блевать при виде тёплой лужи крови или вывернутых бутонов кишков наружу. Люди спокойно живут с селезёнкой и серым веществом внутри себя, но, увидев черепки костей или размазанную по стенам спинномозговую жидкость, в ужасе кричат и с усердием делают ноги. Убивать легко. Люди делают это каждый день. И убивать не обязательно с помощью катаны, или пули, или кинутого ножа, или даже голыми руками зажимая сонную артерию. Достаточно сказать слово, посмотреть косо, проигнорировать или подумать. Я всегда даю мелочь инвалидам-попрошайкам, всегда покупаю еду замёрзшим бездомным, часто навещаю детские дома и дарю детям подарки (деньги любой директор прибирает к рукам). Их жизни зависят от отношения других людей. Они все — просто жертвы обстоятельств. Те, кого я убиваю — тоже. Убивать легко, действительно. Особенно, когда к этому привыкнешь. Особенно, если убийство — неизменная часть жалкого существования. А бывает просто скучно. Всплески алой крови, взрывы и, если повезёт, только десять оторванных пальцев на асфальте, а если нет — то все четыре конечности, гулкий хлюпающий звук воткнутого в плечо ножа, звон цепи нунчаков и ясные хлопки кожи о кожу при рукопашном бое — такая симфония с каждым прожитым днём становится настолько заезженной, что именно от этого блевануть и можно, не от внутренностей на белоснежном кафеле. Иногда я наблюдаю за теми, кто считает, что ещё ни разу никого не убил. Залитый солнцем летний парк и беззаботность на лице, широкие улыбки, обязательно искрящееся в глазах счастье и морщинки у глаз, громкий смех и открытое выражение мнений. Они плачут, смеются, чувствуют апатию временами, злятся, обижаются, раздражаются, кричат друг на друга, хлещут пощёчинами, скучают, веселятся и убивают — наступая на беспечного жука, покупая мясо в магазине, проходя мимо грязного босого на улице или побитой собаки, куря и заливаясь алкоголем, осуждающе думая о той вон девчонке, уходя в депрессию, живя с абьюзером, включая на ночь средство от комаров и говоря собственной матери, что ненавидят её. Они открытые, глупые. Невежественные. Им не нужно скрывать постоянно лицо за маской, ходить по городу в кепке и в неприметной одежде, не нужно стирать перчатки регулярно с перекисью, не нужно таскать с собой аптечку, ленты и коробочки с патронами, отбеливатель, растворитель и кислоту, не нужно каждое утро перебирать автомат, точить ножи и отрабатывать удары на манекенах вместо чашки кофе с сигаретой или утренней медитации на авокадо. Им можно рассказать свои тайны друзьям, сходить в кино, в парк аттракционов, найти другую работу, иметь документы на квартиру и машину, счёт в банке, золотую рыбку в аквариуме. Им не нужно соблюдать чёртов этикет, при малейшем чихе сверяться с протоколом, учить эмблемы кланов и туго подшитые личные дела, становиться профессорами психологии и социальной инженерии, запоминать сотню лиц и примет, на зубок знать тысячу кодов и столько же знаков, которыми может и не воспользуешься, а может именно они и спасут твою жалкую жизнь в ответственный момент. Им можно иметь аккаунт в Инстаграмм, да и в принципе рабочий телефон без тонны прослушек и обходных программ, которым, как обычным телефоном, невозможно пользоваться. У меня только рация — из адекватной техники — и неизменный наушник в ухе. Платиновый. У других отличаются цвета — в нашем клане ещё трое таких, как я, зелёных профи. Каждого из нас Мелон подобрал сам — чутьё у него на профессионалов. Вытащил из канавы завёрнутого в пакет кричащего младенца — из него вырос лучший стрелок в клане — Скай. Лучший, но не настолько, чтобы выйти из зоны зелёного. Виктора Мелон забрал из дома обречённых, принял роды у испуганной до смерти женщины, прежде, чем перерезать ей горло, и забрал малыша в Дом. Дайте Виктору телефон, даже кнопочный, и в два клика он сможет взорвать ещё одну Хиросиму, а дайте ему компьютер — Третью Мировую некому будет задокументировать. Но он ещё не получил даже тёмно-зелёной эмблемы. Самую младшую из нас, Нгуен, Мелон просто привёл в Дом, и она единственная, кто попал сюда не в младенчестве. Ей было десять. И Мелон забрал её из борделя, который взорвали через три минуты после их ухода. Девчонка оказалась гибкой, даже слишком, пролезет даже там, где не смогут пролезть коты, отмычками работает, как часы, а инстинкта самосохранения, похоже, нет — акробатика это её конёк, а боли будто и не чувствует вовсе. Этого, наверное, тоже не совсем достаточно, чтобы получить красный статус. Меня зовут Чимин. И в Дом меня подбросили. Мелон долго думал, чьих это может быть рук дело, но потом выяснилось, что мои родители — одни из членов клана, что когда-то отошли сбежали от долга клана и хотели жить обычной жизнью. Меня зовут Чимин. И у таких, как я, не может быть обычной жизни. Те, что растерзали моих родителей, решили «сжалиться» над дитя и отправили его как предупреждение, завернув в кишки убитых и засунув в подарочную корзинку со взрывчаткой. Мелон понял, что ублюдки знают, где искать остальных членов клана, подумал, что я задохнулся в заботливом тепле внутренностей своих же отца и матери, но я всегда выживаю. Он в считанные минуты покинул прежний Дом и создал его в другом месте, более отдалённом и тихом, неизвестном и неотмеченном на карте — Дом нельзя увидеть ни с воздуха, ни тепловизором, ни радарами, нельзя найти, даже если перерыть всю землю, нельзя вычислить, даже если за компьютером орудует Виктор. Меня зовут Чимин. И я стал лучшим, пропитался кровью отставных профессионалов, тренировался на пределе возможностей, и теперь меня никто из клана переплюнуть даже не пытается — я всегда побеждаю. Какое бы оружие мне не предложили, как бы ни ограничили во времени и пространстве, сколько бы людей не шло против меня, какую бы защиту не пришлось проходить, какую бы программу не пришлось взламывать, как бы меня ни старались найти и убить, я всегда выполняю миссию. Недавно я вошёл в красную зону, следующая чёрная — и после отставки Мелона займу его место я, даже если остальные члены клана сгрызут меня заживо. Меня зовут Чимин. Я всегда выживаю. Поэтому Скай, Виктор и Нгуен сидят в гостиной втроём, гулять ходят втроём и тренируются втроём, у них команда из троих — на миссии ходят пачкой, а меня игнорируют, не трогают и никогда не приглашают. А мне бы очень хотелось тёплых дружеских объятий, а не отчаянного злого удушения со спины, весёлых прогулок в парке в компании друзей, а не кровавой погони в горном лесу, забавных игр в бассейне, а не многочасовой засады в реке у особняка. Я бы хотел, но я лучший, всегда им был, поэтому отношения с остальными зелёными не заладились с самого начала. А Мелон никогда не относился ко мне так же тепло, как к троице. Да уже и наплевать как-то. В одиночку я справляюсь намного лучше, чище, быстрее и с минимальным ущербом. Группам зачистки не требуется выезжать. Наплевать, да, конечно, но сердце жаждет, даже сейчас, жаждет, тоскует, безбожно болит, и усмирить я его не в силах. Я умею замедлять сердцебиение, обходиться без воздуха пять минут и, если придётся, то намного дольше. Для меня — сидеть, не двигаясь, в засаде по несколько дней без воды и еды — не проблема. Моё тело — моё лучшее оружие и мой главный инструмент. Мой болевой порог намного превышает болевой порог среднестатистических обывателей. Боль физическая не значит для меня ничего. Но говорят, что боль психологическая приносит столько же, если не больше, страданий, чем боль физическая. Боль психологическая может убить. Одиночество убивает, апатия убивает, депрессия убивает, горе убивает. Разбитое сердце — не функционирует. Но тогда, почему оно всё ещё бьётся и надеется? Почему не остановится и не избавит меня от этой тяжёлой тягучей боли? Будто катаной на кусочки всё порезано, бомба внутри будто разорвалась, будто меня уже не существует. Только боль, я чувствую её кожей, внутренностями, каждым вдохом и выдохом, пропитался ею насквозь. Меня зовут Чимин. Я всегда выживаю. Но убивать легко. Легче, чем люди могут себе представить. И ты, Чон Чонгук, тот, кто забрал мою жизнь.

💣

— Чонгук, говори со мной, — Чимину самому слова давались нелегко, голос то и дело соскальзывал на довольный стон или неспокойный рваный выдох. Перекошенное удовольствием вперемешку с лёгкой болью лицо, закушенную губу, влагу на чёрных ресницах, угольные растрёпанные волосы он приравнивал к картинам Ренуара, что так любит его возлюбленный, а тронутый пеленой страсти тёмный взгляд шоколадных омутов блестел красивее, чем ночное звёздное небо. — Я…, — Чимин раздвинул два пальца, чуть глубже их протолкнув, и комнату оглушил шипящий всхлип — попал, — …отлично, — на выдохе, скуля, упираясь кулаками в крепкую грудь, выгибаясь, с поражением закидывая голову назад, обнажая точёную шею и дёргающееся адамово яблоко. Зелёный свет, и третий палец тоже внутри, Чонгук жмурится, шумно втягивая воздух, часто-часто кивая, нетерпеливо ёрзая на чужих бёдрах, ногтями борозды на чужой коже оставляя. Пальцы мнут горячие гладкие стенки, хлюпая от смазки, и Чимин с восхищением снова ловит губами чонгуков скулящий рваный выдох. Откинутая голова, трепещущие веки, напряжённые перекатывающиеся мышцы и мелкие капельки пота, что оставляют тонкие дорожки на влажной батистовой коже — Ренуару такое не под силу. — Чонгук? — в ответ Чимин получает лишь гулкий звук проглоченной слюны и громкий выдох, похожий на «порядок», затуманенный взгляд, и парню не нужны слова, на самом деле, чтобы понять, что художник больше не в состоянии терпеть эту пытку, когда тот прижимается кожа к коже и тянется к желанным губам, заламывая брови и закрывая глаза от безумного желания. Мокро, долго и глубоко целует, жадно и на грани агрессивного, так, как его научил профессиональный убийца со стажем «с рождения», но нежно, трепетно и любя, так, как только неистово стучащее сердце художника чувствовать может. И убийца знает, Чонгук готов, он примет от Чимина всё, что тот ему не предложит, но позаботиться о прекрасном своём дрожащем цветке он должен, сколько бы сил не ушло на то, чтобы оторваться от нектарных лепестков сладостных губ. — Чонгук, — Чимин смотрел серьёзно настолько, насколько позволяла затапливающая душу нежность, в озорные, блестящие, возбуждением застланные глаза, требуя ответа, чуть большей осознанности, на которую художник ну совсем сейчас был не способен. Чонгук легонько чмокает чиминовы губы — «да» — и убийца утягивает свой цветок в очередной страстный поцелуй, подминая шатена под себя. Широко облизывает его шею от ключиц до мочки, языком играясь со звенящими серёжками, ещё массируя влажные податливые стенки, пульсирующие вокруг пальцев убийцы, что порхающим сердцем чувствовал под собой часто-часто вздымающуюся грудь. — Чим, прошу тебя, — скулит и стонет, подаётся вперёд и дёргает бёдрами, в попытке получить больше самостоятельно, к Чимину бесконечно льнёт, ни единого атома между не оставляя, за плечи его, как за единственное спасение, хватается, прижимаясь одурело. И Чимин не может не повиноваться. Чонгук достаточно растянут, смазки достаточное количество, и Чимин уверен, что сильно больно быть не должно — медленно и осторожно, полностью обратившись в направленный на чонгуковы чувства радар, всецело внимающий каждому его вдоху и выдоху, любому трепету и любой ряби на таком родном лице, погружается только наполовину в несдержанно вскрикнувшего под ним библейски красивого художника, что не смог унять рвущийся наружу огонь души, распаляемый новыми ощущениями. Чимин мгновенно вскидывается, всматриваясь в родные глаза, с напряжённым «ты как?» останавливаясь, собираясь оставить затею с первым разом, но Чонгук хватается за чиминовы щёки горячими мокрыми ладонями, ногами его обхватывает, на поясницу пятками давит и, снова заламывая брови, просит безмолвно, глубокими, влажными, блестящими своими омутами душу убийце кроша. Он беспредельно очарован, околдован и единственный путь сквозь забвение — повиновение. Чимин и представить себе никогда не мог насколько Чонгук узкий и горячий, какой влажный, нежный и отзывчивый на любое прикосновение, жадный до поцелуев и падкий на объятья, какое податливое, мягкое и гибкое его тело. Кожа бархатная, губы искусанные, пухлые и неимоверно сладкие. Стоны звонкие, голос вельветом льющийся, вздохи хриплые. Пальцы цепкие, бёдра крепкие, желание дикое, красота дьявольская, искушающая. Чимин доводит громкого и мечущегося художника до блаженного экстаза, заставляя пальцы на простынях до побелевших костяшек сжиматься, губы искусанные в оглушающих криках теряться, взгляд вожделенный мириадами галактик взрываться. Чимин целует после каждый сантиметр шёлковой нежной и покрытой мурашками кожи, облизывает её, медовую, покусывает, пока черноволосый в истоме теряется, губы чиминовы бесконечно чувствовать хочет, дышит через раз, медленно и тяжело, себя в реальности осознать пытаясь, поцелуи убийцы считая, каждый на себе ожогами запоминая. Чимин еле касаясь проводит неспешно губами по внутренней стороне чонгуковых бёдер, царапаясь о табун мурашек, широко облизывает, восхитительный вкус своего возлюбленного на язык впитывая, навсегда на подкорке отпечатывая, и втягивает цветочную кожу — на утро расцветёт засос. Чонгук глаза открыть не может — удовольствие не позволяет — но широко их распахивает, вскрикивая, стоит Чимину вобрать в себя его горячую чувствительную плоть. — Чим, — выдохом проносится в комнате, пальцы в чужих светлых волосах запутаны, и художник голос свой, не жалея, до самого рассвета рвёт. Ленивые мокрые поцелуи, спасённая от ранних солнечных лучей, снова погружённая закрытыми шторами в темноту комната, тепло любимого тела рядом, гулкий стук захваченного сердца, сладкий запах батистовой кожи и крепкие объятья, в которых до греха хорошо, и веки бесконтрольно слипаются. «Спи» поцелуем в макушку, и рядом с убийцей спится спокойно и надёжно, сны были самыми прекрасными и светлыми. Чонгук проспал до трёх часов дня. А проснувшись, убийцу в квартире не обнаружил. Снова задание. Сегодня ровно два месяца, как они вместе.

💣

— Я присяду, не против? — и парень бесцеремонно плюхнулся рядом на скамейку, стукаясь об неё огромным тубусом, что наверняка набит до отказа холстами и бумагой, а рядом он поставил плоскую большую сумку, похожую на папку. В парке на отшибе города совсем никого. Время — несчастные полпятого утра. И пацан из ста скучающих скамеек выбрал именно ту, на которую я решил свалиться после жуткой ночи. Логично. Только у этой скамейки фонарь вымучивает попытки светить. Но он явно был не в духе, а глаза блестят. В пять утра в пустом промозглом парке мало, кто будет доволен, буквально — никто, а этот будто на дешёвом допинге — вроде бесится, а вроде и счастлив. Не хотелось бы мне сейчас с ним контактировать, совсем нет сил. Ночью пришлось прятаться по лесу и отстреливаться от назойливых псов местного почившего от моих рук мафиози. Если бы зелёная троица не вмешалась, я бы закончил за пятнадцать минут. Но Мелон решил, что ребятам нужно развлечься, поучиться у «старшего по рангу» уму-разуму. И эти наглые птенчики проворонили сигналку охраны, а я вымазался в лишней крови и не смог побить свой рекорд. Виктор, похоже, даже и не приступал к устранению внутренних систем. Грёбаная троица будто специально решила сорвать операцию и погонять меня по лесу. Я всё равно справился. Я всегда выживаю. Я всегда побеждаю. Но на душе отвратно, они развлеклись и мирно спят в Доме, а я тут опух от злости на скамейке и терплю юного художника на пленэре. Что за идиотизм в пять утра? Мышцы ноют, ощущение, что я где-то подвернул лодыжку. Нет сил. Да и с гражданскими запрещено общаться. Пусть сидит, делает, что хочет. Простые обыватели редко ко мне так близко. А если они и близко, они обычно мертвы. — Я по делу, надеюсь, не напрягу, — а, боже, да мне плевать, малец, дай отдохнуть, заткнись. Голос у него смягчился, оробел даже, что ли. Улыбается легко, смотрит глазами своими большими и бездонными, точно в душу мне, даже невольно захотелось натянуть потную холодную балаклаву, прикрывая лицо, что я и сделал. Шатен проследил это движение, закусил смущённо губу, отвёл глаза и совсем отвернулся, принимаясь копаться в тубусе, в отросшие чёрные вихры карандаш вплетая, да так его там и оставляя. Встать бы и на другую скамейку отсесть, а то он тут деревяшки какие-то раскладывает, банок с красками кучу достал, и кисточки рассыпал. Но сил нет никаких абсолютно. Я думаю, я заслужил хотя бы полчаса спокойствия, и эти минуты рядом с бестолковым гражданским ничем плохим не обернутся. Ну, в самом деле, это ребёнок, считай. Сколько ему? Восемнадцать? Я в восемнадцать, как Гудини, сидел в цепях в бассейне особняка и ждал, пока издохну, сил уже ни на что не было. Но я выжил, спасибо лягушатам, а особняк и его обитатели взлетели на воздух. Да, были времена, громкие, тревожные, зелёные… Я откинулся на спинку и прикрыл глаза, под веками замелькали кадры сегодняшней ночи. Среди тех, кого я отправил на тот свет, были и те самые, что из клана убийц моих родителей. Странно, но видя, как багровеет их эмблема на груди, как и без того красный дракон пачкается кровью, удовлетворения мести я не почувствовал. Мне было всё равно. Я просто смотрел, как последний из погнавшихся за мной мужчин задыхается в собственной густой крови, смотрит уходящим взглядом в небо, а после застывает изваянием, оставаясь гнить в лесу навечно. И я не почувствовал ничего. Мелон говорил, я вырасту, захочу вернуть должок, заодно помогу драконов опрокинуть. Но смысла в этом нет. Я не знаю, кто на самом деле завернул меня в родительские органы, возможно, этот человек уже получил от меня пулю и остался среди деревьев на съедение червям, я не знаю, кто из клановских ублюдков вытащил из моей матери кишки, а из отца мозги, думаю, этот мужик вполне мог давно рыб накормить. Нет смысла возвращать ненужный долг. И я даже не пытаюсь. Что-то неудачно покатилось и упало со скамьи, и я приоткрыл глаза, скося взгляд на юного художника. Он покраснел щеками, снова смущённый, из-под чёлки угольной выглядывает. У него в одной руке — деревянный планшет, в зубах кисть, и пальцами другой руки он пытается отвинтить крышку с баночки с краской, но та, кажется, прилипла. Карандаш повис на его вихрах и медленно ползёт вниз, ещё немного и… Я быстро схватил несчастный, остро заточенный грифельный инструмент, похожий на палец старой карги, почти возле уха удивлённого паренька, снова запутал его в пряди, поднял с сырой земли убежавшую какую-то деревяшку, а после открыл надоедливую банку. — Спасибо, — кисть вынул, голос трясётся едва, видимо от прохлады, и глаза ещё шире стали, не отрывает взгляда от моих заляпанных кровью перчаток, ползёт взглядом дальше по рукавам и после по куртке. Чёрт, я ещё не постирался. А парень уже шоколадных омутов своих блестящих от большой чёрной сумки в моих ногах под скамьёй не отводит, заметил-то теперь, бездарь, смотрит на неё, распахнутую, выставляющую напоказ оружие, магазины, взрывчатку, маленькую аптечку и кучку химикатов. Плюс ещё один прокол. Мда, старею, что ли. По правилам, теперь я точно должен его убить. Пять минут назад я бы дал ему поблажку, он бы молчал, но сейчас уже нет. Лишние глаза, неудачливый свидетель, распространит слухи, клан в опасности и прочая белиберда. Мелон не будет снисходительным, если узнает. Я должен хотя бы припугнуть, чтоб рот не смел открыть, ну и чтоб старый хрыч не прикапывался по чём зря. Боже, как лень. Что за тупые правила. Делать нечего, не хочу сидеть в тёмном карцере и ещё неделю мыть зубной щёткой туалеты всему Дому, протокол есть протокол — свидетелей убираем, даже если мирный. А жаль его, молодой совсем, всего-то на пленэр пришёл, туман над озером в парке акварелью, или чем там, малевать. Под этим туманом группа зачистки его и похоронит, сам я силы тратить не хочу, да их и нет уже. Я вытащил из сумки свой любимый семнадцатый глок и принялся прикручивать к нему глушитель. Выверенные движения, душевное спокойствие, внутреннее умиротворение, а по нашему «похер», щелчок обновлённого магазина и готово. Парень застыл, я даже дыхания его не слышал, от шока видимо забыл, как ногами жизнь спасается. — Валяй, — взгляд серьёзный, глаза в глаза смотрит, будто не замечая дула в лоб, руки не поднял, не боится совсем, уверенная пташка. Я удивлён. Даже очень. Не каждый день можно встретить человека, что перед лицом скорой смерти будет брать профессионального убийцу на слабо. Он считает, такие, как я, ведутся на это и оставляют в живых? Или он сам…? — Я бы напугал тебя спущенным предохранителем, но Гастон Глок решил использовать только автоматические, — этот парень действует мне на нервы. Но я так не хочу убивать мирного… — Я знаю, кто ты и что делаешь, — я прищурился, дулом толкая его в лоб, заставляя откинуться назад, шипя «и ты нарываешься», крепче вжимая глок в кожу. Нет, ну каков нахал. Он раздражает ужасно, жмурится наконец-то, гулко сглатывая, и, тяжело выдыхая, глаза бесстрашные показывает, сочувствующие. — У тебя просто другая работа. Я подвис. Что он только что…? «У тебя просто другая работа». Я не первый на мире преступник, не убийца со стажем «с рождения», не хладнокровный потрошитель и не купаюсь каждый день в крови жертв обстоятельств. У меня просто другая работа. — Ты сейчас и правда пулю схлопочешь, малец, — я уставший, уже порядком разозлившийся, позволяю себе слишком много, хладнокровие уже на нуле, лодыжка ноет, но мирных я больше не убиваю, я обещал. Одного раза хватило, и так плохо сплю, ещё одной лишней смерти мне не надо. А этот будто просит. — Ты не убьёшь меня, — но говорит шёпотом, гулко сглатывая, боится и наверняка думает не провоцировать. Глупый. — Уверен? — спустить бы предохранитель для пущей убедительности, но Гастон Глок много выпендривается. — Я клянусь, я буду молчать. Своей жизнью клянусь, — а шоколад блестит и переливается. — Да ты ею мало дорожишь, — я правда не желаю марать руки его кровью. Может, Мелон и не узнает. Прослушку я вырубил сразу после операции, хотелось тишины и покоя. Так что в карцере сидеть не придётся. — Я живу в доме напротив озера. Его видно отсюда. Не думаю, что тебе сложно будет меня найти, а мне и валить некуда. Придёшь, заберёшь своё, если решишь, что я проболтался, — я кинул взгляд на пятиэтажку, и единственный раз решил послать протокол к чёртовой матери. Я сегодня слишком выдохся. Голова разболелась. Мне это надоело. Хочу пару минут спокойствия, молю. Парень выпрямился, оправив одежду, как только со лба глок снова ушёл в сумку, опять взял в руки свой деревянный планшет, как ни в чём не бывало, вытащил карандаш из волос и принялся наводить контуры утреннего пейзажа. Он не выглядит как человек, знакомый с миром по ту сторону морали и закона. Он увешан тубусами и папками, весь в краске и пятнах грифеля, уверенно водит карандашом по бумаге, завершая свой набросок — солнце уже выглядывает из-за высоток, а туман почти рассеялся. Глаза у него большие и честные, блестящие и очень живые, а голос приятный и мягкий. — Я Чон Чонгук, — тоже откинулся на скамью, подставляясь под тёплые солнечные лучи, руку протягивая, ногу на ногу закидывая, наблюдая за тем, как я стягиваю перчатки, балаклаву и куртку, тоже желая хоть чуток погреться на солнце. — Пак Чимин, — с гражданскими связываться запрещено, но ладонь у него горячая и нежная, кожа бархатная, душа, наверное, такая же, широкая и переливающаяся. Хочется к ней прикоснуться, всепринимающей, всепонимающей и всепрощающей. Хорошо, что я его не убил. — И кто тебя заставил идти на пленэр в пять утра? Парень слегка улыбнулся, мягким голосом бормоча «туман заставил, красиво лежал», прикрыл глаза, подставляя точёное лицо под тёплые весенние лучи. Заворожённый прекрасной картиной, настоящим произведением искусства, я и не подозревал, что через две недели узнаю, как это чудо может счастливо и искренне радоваться новым карандашам с акварельными красками (знал бы я, что они стоят как треть моей зарплаты!) и билетам на выставку Дега, и как правильно и уютно ощущаются его тёплые пухлые губы на моих. — А тебе не надо вещи в стиралку закинуть, Пак Чимин? Чёрт. Я его точно пристрелю. Он договорится.

💣

Убийца появился на пороге в шесть с копейками утра, с громким бухом скидывая с плеча тяжёлую сумку, морщась и тут же сетуя на себя, что наверняка разбудил любимого. Чонгук спросонья вывалился в прихожую, потирая глаза, завёрнутый в одеяло, растрёпанный и со следом от подушки на мягкой щеке. Смотрит глазищами своими, как у совёнка, на уставшего и валящегося с ног убийцу. Чимин с трудом стягивал с себя ботинки, к которым налипли куски грязи, отваливающиеся на тёмный кафель, размазываясь — похоже, у него была операция на базе где-то в лесу, за городом, так же, как и пару месяцев назад. Он снова бегал среди деревьев, или сидел в засаде в кустах, промокая на сырой после ливня земле, снова валится с ног без сил, и наверняка у него снова трещит по швам голова. Художник дёрнулся к убийце — помочь, но тот лишь вскинул руку в окровавленной чёрной перчатке, останавливая, не давая приближаться. Чонгуку остаётся лишь надеяться, что это не кровь его возлюбленного, но будь вдруг ранен, упаси боги, он вернулся бы в Дом, не тащился через весь город в пропахшую парковым прудом чонгукову квартирку. Художнику никогда, видимо, не понять, почему Чимин не даёт к себе прикасаться после работы, и он редко что-нибудь рассказывает, почти никогда. «Я грешник, а ты чист» для Чонгука недостаточный аргумент, выглядит личным бзиком, но раз Чимин так хочет, то пусть. Чимин тяжело вдыхает-выдыхает, наконец, избавляясь от заляпанной обуви и мокрой грязной куртки, поднимает поплывшие глаза на чонгуковы растрёпанные угольные волосы, на глубокие омуты, измучено улыбается: — Ну привет, юный художник, — и Чонгук чуть ли не задыхается от щемящей нежности в прекрасных карамельных зеркалах. — Привет, мой убийца, — Чонгуку нравилось говорить «мой», и он был обязан ответить на чиминовскую реплику, не мог пропустить его привычку журить любя, и было что-то сокровенное в этом их приветствии и последующем споре «не говори так», что художнику несказанно нравилось. Чонгук каждый раз Чимину доказывает, что у того действительно просто другая работа, но убийца отказывается верить. «Ты считаешь, я за свою жизнь никого не убил? Убивать легче, чем ты думаешь. Стоит всего-то мяса купить, по траве побегать, мимо босого пройти», — художник говорил это слишком часто, и Чимин уже знал, чем закончится разговор. — У меня даже нет сил с тобой спорить сейчас, — убийца давит улыбку, на ватных ногах шаркает в ванную, попутно стягивая с себя одежду, намереваясь сунуть отмокать в стиралке и химозе все свои вещи — художник никогда не был против. А сегодня у них особенный день, профи нужно быть чистым. Чонгук сидел под дверью ванной, слушая, как переключается вода, как бутыли с шампунями и гелями для душа стукаются друг об друга, как стиралка меняет режимы, как Чимин тихо ругается, когда резко полился кипяток. Ждёт, как преданный щенок, и мысли голову его разрывают. Чимин узнает правду тогда, когда Чонгука уже не будет (он очень надеется на это), потому что смотреть на разочарование в обычно хладнокровных, но для Чонгука — самых тёплых глазах и чувствовать грызущее предательство в чужом разбитом в дребезги сердце художник не сможет. — Ты чего тут сидишь? Спать не хочешь? — преданный щенок вскидывается, услышав родной хриплый голос, нервно закусывает губу, запрещая себе думать о неизбежном в присутствии любимого, снова скрываясь и надевая маску. — Пойдём, — мягкий тихий голос и протянутая тёплая ладонь. Убийца, уставший неимоверно, засыпает, стоит его голове коснуться подушки, и во сне к нему прижимается лжец. Сегодня ровно три месяца, как они вместе. А у Чонгука осталось их два и ещё три дня.

💣

Сообщение пришло через двадцать четыре минуты после того, как Чонгук вырубился в кресле, не дождавшись, пока наполнится ванна, и пока я не поменяю простыни. Сильно я его вымотал, взял, видимо, больше, чем он мог выдержать. Просил же говорить со мной. Что-то с ним не так в последнее время. Часто задумывается, уходит в себя, смотрит долго, не отрываясь, к краскам вообще почти не прикасается, чаще берётся за карандаш и постоянно со скетчбуком. А мне не показывает ни одной страницы, говорит, тренируется рисовать глаза. Выходим мы из квартиры реже, а он трогает, целует, теребит волосы, обнимает всё чаще и чаще, близости умоляет больше, глубже, дольше, в Дом отпускать не хочет, и всё время напрягается, дёргается от каждого звенящего уведомления телефона. Будто ждёт чего-то. На мои расспросы не отвечает, разговаривать об этом не хочет, отмахивается или говорит, что не время. Может, и правда не время, нужно будет — он сам мне расскажет, знает, что я его выслушаю от корки до корки. Зачем мучить его зазря. Вчера я случайно нашёл странную коробку, железную, похожую на маленький сейф с непонятной выемкой, пока искал «крутые бокалы для винишка. Чим, они в комоде». Коробка была подписана для меня. Открывать я бы не стал, да и не понял, как, а он на мой вопрос нервно отшутился, сказал, что сюрприз, и осталось всего пять дней, и я узнаю. Через пять дней поздновато было бы для сюрприза, аж на три дня поздновато для пяти месяцев вместе, вообще-то! Но там уже не возразишь. Я не школьница, чтоб канючить, и доверяю ему, решил не доставать вопросами. Всё равно узнаю, смысл доводить. Я обтёр его и укутал в одеяло, уложив на чистых простынях на кровати, и за все эти махинации он ни разу не проснулся, даже не дёрнулся, пока я перетаскивал его тяжёлую тушку на себе — настолько крепко спит. Я уж было собрался составить Чонгуку компанию, но у Мелона на меня другие планы, срочные, резкие. У природы, похоже, тоже. На улице разбушевался конец света. Капли неистово барабанили по крышам, будто чего-то требуя, на лужах вздувались возмущённые пузыри — ливень будет долгим. Неожиданные порывы ветра заставали врасплох, кидая в лицо горсти холодной небесной воды. Но долг зовёт, приказ есть приказ, и я тащился со всеми пожитками пешим до условных координат, по темноте, слякоти и мокрой грязи. Это снова та самая база, с эмблемой которой я до тошноты хорошо знаком, помню каждого убитого охранника и профи драконов. Снова эти ребята, видимо, лезут не в своё дело. И раз сверху приказали в срочном порядке проникнуть и порешать с основными элементами и достать какую-то коробку, тот самый «Чип Завесы» (что бы это ни значило, мне было очень лень читать целый абзац о важности этой фиговины, я надеялся на Нгуен, это её часть задания), ничего не остаётся, кроме как выполнять. Мелон сказал, что сейчас на базе мало народу, поэтому справиться мы должны быстро. А я просто обязан решить всё в темпе вальса и уйти отсыпаться. У нас завтра свидание. Пять месяцев как-никак. Нгуен встретила меня на условных координатах с невероятно недовольным лицом, даже её мокрые тёмные кудри выражали какую-то змеиную агрессию. Удивительно, да? Она стояла, оперевшись на ствол дерева и со сморщенным носом пялилась в наручные часы. — Часы сверяй хоть иногда, — она брезгливо оглянула меня с головы до ног и обратно, отворачиваясь, хватая с сырой земли тяжёлую сумку со взрывчаткой. — Виктор через минуту вырубит внутренние системы. На нас, — она прочистила горло, будто это «нас» вдруг принесло ангину, — прорвать стену на севере. Разговаривает так, словно это у неё на куртке красная вышивка и три звезды, а не у меня. Будто это у неё счёт под сто пятьдесят тел, а не у меня. Раздражает её самоуверенность и напускная крутота, но я знаю, откуда ноги растут, и почему она вечно бесится при виде меня. Она говорит что-то ещё, пытаясь меня задеть, но это напрасная трата слов, я не слушаю, перепроверяю магазины. — Нгуен, шоколадка моя, знай своё место, — голос не повышал, опустил его низко, а она застыла, сомкнувши недовольно губы и сжимая челюсти. Не могу терпеть её болтливый зад, отвлекает и бесит, даже если не смотреть на неё. — Если ты ещё не поняла, я командую вашей святой троице, — оружие в порядке, полная готовность, можно выдвигаться. — И часы тебе лучше прикупить новые. Как бы ты не попала в логово ублюдков раньше времени, — показываю ей циферблаты двух своих часов, а она судорожно крутит колёсико своих, с нелепым лицом сдувая мокрые прядки с лица. Она хоть и раздражает, но я бы не хотел, чтобы ей выпустили кишки из-за оплошности в две минуты. К зелёным я отношусь как к детсадовцам. Хочется, чтоб они были в порядке, накормлены, напоены, поиграны, спать уложены. Нгуен больше не сказала ни слова не по делу. Тихо закладывала взрывчатку, полностью игнорируя моё присутствие, разминалась и готовилась пополнить тот свет новыми душами. Взрыв, я и Скай — отвлекающий манёвр, Виктор и Нгуен вытаскивают информацию, треклятую коробку и убирают основные элементы группировки — двух командующих четвёртой и пятой звезды и хакера, которые, по перехваченным данным, сейчас в переговорной в центральном крыле. Нгуен идёт сразу в центр, Виктор сначала к серверам, позже присоединяется. Скай и я глубоко не заходим, тусуемся на кромках, ждём сигналов бежать на подмогу. Но не думаю, что ребятам она понадобится. Они вполне могли справиться втроём. Зачем тут я, не понимаю. Но Мелон четко написал, «Чип Завесы» я должен принести лично, приняв из рук Нгуен. Скай отозвался со второго раза, недовольно цедя «на связи» в микрофон. Он больше всех бесится от того, что я теперь выше на ступень, думал, что будучи лучшим стрелком должен занять моё место, ну, или получить больше внимания Нгуен, а тут ещё операцию Мелон поручил проводить вчетвером, да ещё и ночью, в дождь, пресвятые облачка! Но он хотя бы старается бесить меня меньше этой акробатки. Через пять минут всё было готово. Северное крыло подорвано, внутренние системы отключены. Ещё через минуту Нгуен и Виктор отправились внутрь, а я и Скай приготовились прикрывать. По зелёным листьям и по крышам базы всё так же тарабанил ливень, реками струясь в лесные канавки. Расслабляющий запах мокрой земли перебивался яростными порывами ветра, несущими клуб рассеянного дыма от взрыва куда-то к небу, хороня его в тяжёлых тучах бесследно. Я вдохнул глубоко — свежий воздух приятно наполнил лёгкие — подставил лицо в балаклаве под прохладные капли. Мерзкая погода. Если к вечеру всё не утихнет, свидание будет безнадёжно испорчено. Надеюсь, Чонгук не скинул одеяло — я забыл закрыть окно. Пора внутрь, просрочил четыре секунды. Я осторожно и бесшумно шагал по коридору восточного крыла, внимательно прислушиваясь к возможным шорохам и разговорам охраны. По идее, большинство должны двинуться к подорванному северному крылу, так что здесь их будет пара-тройка человек у каждого входа-выхода по периметру. Голос Нгуен разорвал наши наушники ошарашенным «база пустая, ребята», и от неожиданности я напрягся. Пустая. Это плохой знак. — Акробатка, как пустая? — Нгуен не ответила. — Так точно, командир. Я тоже никого не встретил, — Виктор разговаривал редко, но тут решил встрять, тараторя картаво. — Тут даже в систему никто сегодня не заходил. Что за бред? У них вдруг отпуск? Чёртов корпоратив? — Скай? — прошла долбанная минута, быть не может, чтобы нигде не было ни единой грёбаной души. Разведданные не могут врать. — Подтверждаю. Или могут? База действительно пустая. Я ведь тоже никого не встретил и даже не услышал. Пора докладывать Мелону, что…. Грозное «код девять» сдавило наши уши. …нас подставили. Мелон уже в курсе, хотя никто из нас не говорил, значит, данные извне. Кто? Кто мог доложить? В курсе событий только драконы. Неужели у них в рядах крыса, что на стороне Дома Ивы? Зачем тогда сначала подставлять, а потом спасать? Снова «код девять». Это отступление, бросать всё, даже оружие, даже улики, бежать и не оборачиваться, и плевать на тех, кто остался позади. Нас ждёт неизвестность. «Код девять!» На базе никого, она может взлететь на воздух в любой момент, нужно бежать. «Код девять!» Побежим — в лесу засада, я абсолютно точно уверен. Иначе зачем предупреждать? «Код девять!» Они хотят, чтобы мы бежали. Поодиночке нас угробят быстрее, вчетвером мы сможем отбиться, а врассыпную броситься можно всегда. «Код девять! Код девять! Код де..!» Я отключил сигнал из Дома. Теперь зелёные слышат только меня. Мелон не будет снисходителен, я просижу неделю в темноте и холоде карцера, но мне как-то плевать. Во-первых, в Дом я не пойду. Во-вторых, использовать девятый код сейчас я не смогу. Как бы зелёные меня не раздражали, я не оставлю их внутри, не побегу один без подкрепления, не дам мелким так легко попрощаться с жизнью. — Зелёные, базу не покидать, пока не скажу. Виктор, ничего не трогай. — Так точно. Но я и не собирался, — живой, засранец. — Скай, вернись внутрь, крыса, и ищи Виктора, выбирайтесь вместе. — Да с чего я крыса? — живой, не бежит. — Не слышу. — Так точно, — опять сквозь зубы разговаривает, болван. — Нгуен, сиди на месте, без меня ничего не делай. Тишина. Я напрягся, жду ответ, парни, похоже, тоже на нервах. — Нгуен? — Виктор не выдержал. — Я за ней. Все возражения принимаю по статье тринадцать, — услышал снова только два «так точно» после паузы в десять секунд — видимо, вспоминали условия тринадцатой статьи, неучи мелкие. Акробатка до сих пор молчит. — Выполняйте. Конец связи. Верят мне, оба, хоть и пререкаются. Сегодня командир я, моё слово выше слова Мелона, всех кодов и статей. В таких ситуациях они никогда не были, так что тут точно учиться «уму-разуму». Свою ошибку я понял, когда вошёл в белоснежный коридор с большим красным драконом, извивающимся на стенах, абсолютно пустой, ведущий в центральное крыло, и увидел ярко выделяющееся пятно на подсвеченном полу. Нгуен. Минута промедления, потраченная на разговоры, и девчонка пострадала. Подбежав, я увидел, что акробатка ещё пока дышала, хрипло и тяжело, смотрела стеклянными, полными слёзного страха глазами в потолок, сдерживая с трудом кашель. Не жилец. Сама это тоже понимает. Завидев меня, девчонка сделала попытку что-то сказать, потянуться руками — ей слишком больно, навскидку — пара ножевых, сколько их и насколько глубоких — не понимаю, да и нет смысла считать. — Тише, тише, — я положил её себе на колени, снял с неё и с себя балаклавы, взял её окровавленную ладонь, сжимая и поглаживая большим пальцем, рассматривая испуганное её лицо. — Всё в порядке, помощь скоро будет. Ты же всегда хотела покататься на вертолёте, верно? — Чимин, — титаническое усилие, и голос едва слышен, — в переговор… взрывчатка. — Успокойся, не трать силы. Я разберусь. — …обезвредить …, — она теряет слишком много крови от напряжения, — х-хотела… а там с-система, — выдохнула резко, зажмурилась от боли, рвано вдыхая, сдерживая рвущийся кашель. — Я не… проверила. — Ничего страшного, спокойно, и не в такую задницу попадали. Помнишь поместье Ван? — она сделала попытку улыбнуться в ответ. Мелкие тогда чуть не сорвали мне операцию, Нгуен попалась в ловушку, Скай почти остался без ноги, а Виктор почти без жизни, если бы не я. — У вас пятнадцать…, — Нгуен закашлялась, всё сильнее сдавливая мою руку своими тонкими шоколадными пальцами. — П-прости, Чим, — у неё совсем не остаётся сил, а у меня не остаётся самообладания — я не был готов к тому, что кто-то умрёт сегодня у меня на руках, кто-то важный, кто-то умеющий веселиться и жить, кто-то вечно улыбающийся белоснежной улыбкой и часто встречающий с недовольным лицом, кто-то с радостными вихрами и кофейным цветом кожи. Кто-то пополняющий мои запасы сладкого в комнате, потому что тайно, как она считает, влюблена. Я не был готов к тому, что однажды кто-то зелёный не вернётся в Дом. Я не был готов к тому, что совершу непоправимую ошибку. Не был готов к тому, что однажды я проиграю. — Держись, акробатка, — она лишь трясётся в моих объятьях, глаза влагой полны, солёные дорожки струятся по мягким щекам. — Кто меня ещё доставать будет? Она снова попыталась улыбнуться, собрала последние остатки силы и еле слышно: — Уходи, — тяжело выдохнула, сглотнув. — Я не оставлю тебя здесь. Скоро прибудет вертолёт. Не прибудет. Даже тело никто забирать не станет. Нгуен прикусила губу, кашлянула и снова: — П-прости, Чимин, — плачет. За срывы операций, за колкие слова, за напускную ненависть, за то, что не смогла обезвредить, что полезла на рожон, не подумав, за то, что оставляет нас разбираться с этим без лучшей акробатки на свете — всё в её прекрасных больших глазах. Жизнь уходит, она цепляется пальцами, взглядом умоляет, и я знаю, чего она всегда хотела. Кого. Это её последнее желание. — Поцелуй ме…, — я даже не раздумывал ни секунды, стремительно, но аккуратно поцеловал её, а она жмурится, слёзы по щекам, хватается за меня из последних сил, будто боится, что я исчезну и откажу в её последней воле. Но я не посмею поступить так жестоко. До последнего её вздоха я буду целовать губы её мягкие окровавленные, она вдруг давит кашель, ей безумно страшно, обидно, горько, больно. Я целую, чувствуя железно-сладкий вкус её крови, её отчаянное желание жить, её слабеющую стальную хватку, её последний тёплый выдох. — Командир! — выкрик Ская вывел меня в реальность. Нгуен мертва, а я всё ещё касаюсь её губ, всё ещё сжимаю её в объятиях, не в силах отпустить. — Командир! — Скай нервничал, его голос тревожно срывался. Я сорвал с куртки Нгуен зелёную нашивку с двумя звёздами, уложил её на полу, перекрестил — она была христианкой, знал бы молитву — прочитал бы. Чуть погодя сорвал и крест с её шеи, ей он был очень дорог, теперь он мой, до гроба. Поднялся, отвечая Скаю: — На связи, — натянул балаклаву, голос дрогнул. Я плакал? Трогаю щёки. Плакал. — Виктор со мной! Мы почти у восточного выхода, — запыхался, бежит. Пусть бегут. Мне не нужны ещё смерти. — Принято. Ждать там. Если не буду через четыре минуты ровно — код девять. И держитесь друг друга! — как с детьми, ей-богу. — Конец связи. Я не мог бы быть с ними через четыре минуты, я вообще больше не хочу попадаться им на глаза, представляю, как разобьёт их смерть Нгуен — мои глаза были прикованы к бездыханному телу вечно весёлой девчонки, к моей самой большой ошибке. Данные. Могут. Врать. Любой ублюдок может подставить. Даже свой. Где гарантия, что это был не Мелон собственной персоной? Почему он узнал раньше нас? Кто доложил ему? Злость вскипала по венам, я неистово сжимал зубы, до скрипа, стараясь не терять самообладание — на мне ещё двое зелёных. Они должны выйти отсюда живыми. Я не мог пошевелиться, смотрел на неё и ждал, когда она встанет, недовольно скорчит лицо и скажет, что я ещё и отвратительно целую. А потом услышит очередную шутку Ская в мою сторону и рассмеётся. Я не буду даже беситься этому. Лужа крови стала больше, я весь пропитался ею, и вдруг меня помутило, я увидел на её месте Чонгука, и если я буду недостаточно осторожным, то так оно и будет. Меня впервые за всю «карьеру» вывернуло прямо в лужу крови. Я откашлялся, вытирая рот. Моё самое слабое место — не на моём теле. Чёрт. Ты проснёшься? Командир ты или кто? Нужно пройти в переговорную и всё-таки попытаться предотвратить взлёт базы. Нгуен упоминала пятнадцать. Минут? Значит, осталось пять. — Командир! — да что опять? — Слушаю, — в переговорной полоса крови — Нгуен ползла в коридор. Какова вероятность, что система срабатывает только один раз, и мне повезёт? — Командир, засада, — я знал, Виктор только подтвердил. — Сигнал идёт с запада. — Отвлекающий? — я должен убедиться, что это не уловка, зелёные до Дома обязаны добраться. И так одну потеряли. Незаменимую. — Я проверил, отвлекающий северный. — Бегите на юг. Не останавливаться, пока не будете в зоне досягаемости Дома Ивы, — на циферблате минуты утекают быстрее воды. Успею ли я? — Так точно. Командир, а Нгуен? — О своей жизни думайте. Конец связи, — при мысли о смерти девчонки, дышать становится труднее, руки трясутся, вкус её крови ещё свеж на моих губах, все маленькие проводочки путаются перед глазами. Не пропустить бы нужный. У меня две минуты. На её месте может быть Чонгук, если я не буду достаточно осторожным. На её месте может быть Чонгук, если я продолжу быть эгоистом. На её месте может быть Чонгук… Эта мысль надоедливой пластинкой сверлила мне мозги, застилая глаза пеленой, я совершенно не осознавал, что делаю. База не взлетела. Зелёные исчезли. В Дом я не побежал. Я должен знать, что он в порядке. Я должен убедиться, что никто не нашёл моё слабое место. Мелон не будет в восторге от такой эмоциональности, вызовет меня на ковёр, но мне плевать. Завтра пять месяцев, как мы вместе. У нас свидание.

💣

Чонгукова квартирка встретила меня тишиной и пустотой. Слабые рассветные лучи падали на разбросанные листы бумаги, баночки с красками и кучу карандашей со скетчбуком на широком подоконнике. Чонгука нигде не было. Я запаниковал, впервые это липкое, всеохватывающее чувство затопило меня с головой. Перед глазами всё ещё окровавленное тело Нгуен, что точно успела помолиться своему христианскому Богу перед тем, как уснуть навсегда. И если он существует, он не даст истории повториться. Крест Нгуен будто потяжелел в тысячу раз на шее, пытаясь свалить меня с ног и тут же закопать. Молю! Я должен найти Чонгука! Прямо сейчас. Схватив с тумбы возле кровати свой «гражданский» старый кнопочный телефон, я набрал один-единственный номер, забитый в контакты. Вибрация прокатилась по тишине квартиры. Чёрт. Мобильник здесь. Значит ли это, что художника выволокли из дома, не дав даже одеться? Значит ли это, что теперь его стоит искать по клановым домам или во всех оврагах города? А может, даже на дне этого чёртового туманного озера? Значит ли это, что он мёртв? Что я его больше никогда не увижу? Его кровь на моих руках. Я втянул его в это просто существуя рядом с ним. Я растерян. Впервые в жизни я не знаю, что делать. Нгуен мертва. Чонгука нашли и уже, скорее всего, прикончили. Ская и Виктора гнали по лесу, как животных, и не дай боже по их следам доберутся до Дома. Я надеюсь, Виктор сможет запутать драконов. Надеешься? Очнись! Ты командир, мать твою! Нас сдали. Кто-то знал всё о наших кодах безопасности, координатах и времени операции, о количестве человек и о том, что именно мы искали на базе. Как код девять дошёл до Мелона раньше, чем мы успели хоть что-то понять? Утечка могла произойти где угодно. Её не так легко будет найти, но, думаю Мелон уже этим занялся, и этот ублюдок будет кормить червей на грёбаном поле. И это моя вина, моя неосторожность и самонадеянность. Я должен был всё проверить, прежде чем выходить на задание. Командир из меня никакущий. Любовник — тем более. Я даже не могу его защитить. Я скатился на пол, хватаясь за волосы, сердце заныло, в груди чёрная дыра засасывала последние остатки надежды. Нет-нет, нельзя поддаваться! Но чёрт, как же тяжело. Я размяк. Не знаю, сколько я так просидел, в забытьи. Чёрт бы побрал эти кланы! Я должен найти Чонгука. Но погребённый под толщей затопивших меня эмоций я с трудом мог соображать, усиленно осматривая квартиру, надеясь найти ответы. Вот почему нельзя связываться с гражданскими. Ещё никогда не было так тяжело собрать данные воедино. Телефон здесь. Он покинул дом без него. Следов сопротивления нет. Одежда! Вышел в ней. Ботинок тоже нет. Если ему дали одеться и даже обуться, если он вышел без сопротивления, убивать его точно не станут. Тогда что им нужно? Информация? У них она и так уже есть. Просто шантаж ради забавы? Это вполне можно было устроить и в квартире, так, чтобы я на это ещё и посмотрел. Тяжко отлепившись от пола, я вернулся в прихожую, осматривая её, выискивая чужие следы, нитки, волосы — что-то, что укажет мне на то, что здесь произошло. И стоило мне опуститься на корточки, проводя ультрафиолетовым фонариком возле шкафа, как на лестничной клетке послышались шаги. Вернулись? Что они забыли? Я ловко метнулся в сторону, прячась за дверью так, чтобы с лёгкостью выбить мозги тому придурку, что решил вернуться на место преступления. Вот же идиот! Дверь распахнулась, и я наставил свой любимый глок на… — Чонгук?! Он вскрикнул, от неожиданности оборачиваясь и роняя из рук пакеты. Пистолет с дребезгом упал на пол. — Ну, вот, теперь из яиц только омлет делать, — разочарованно вздохнул, сразу же ловя меня в объятья. Я уткнулся в его шею, с упоением вдыхая родной аромат художника. Он жив! Он здесь! Христианский Бог, благодарю тебя! И сжал его в объятьях ещё крепче. — Чим, что такое? — спросил Чонгук, когда я чуток его отпустил. — Ты так вдруг…? — Я думал, тебя похитили, убили, пытают. — Воу-воу, конечно, поход на рассвете в круглосуточный за три квартала отсюда — настоящая пытка, — лёгкий хохот разогнал последние тревожные чувства. — Я просто хотел успеть приготовить поесть, пока ты не вернулся. Всё равно не спалось. Я обнимал его, кажется, целую вечность, не позволяя ему отстраниться, пока я им не пропитаюсь. — Что случилось, Чим? Ты меня пугаешь. Обычно я ему никогда не рассказываю о работе, ни единого слова, никогда и ничего не даю ему узнать, не хочу, чтобы он хоть как-то даже понимал, что происходит со мной по ту сторону жизни, но сейчас я на грани, я потерялся, мне невыносимо больно осознавать свою оплошность, смерть Нгуен, меня душат мысли о том, что и Чонгука я могу не уберечь. И впервые я дал слабину, приоткрывая секреты, чуть ли не плача. — Я провалился, я ошибся. По моей вине погибла девушка из моего клана. Не думаю, что я когда-то прощу себе это. Чонгук долго молчал, будто выдерживая минуту траурного молчания. Он переживает о той, кого он даже не знает? — Я себе тоже, — одними губами в висок, но я услышал. — Причём тут…? Он коротко и как-то горько поцеловал меня, перебивая, помотал головой, мол, ничего такого, и тихое «забей», а у меня и сил не осталось разговаривать, колени тряслись. — Иди в душ, я сделаю поесть. Я отлепился от любимого, что молча провожал меня взглядом, пока я не скрылся в ванной. Всё тело ватное, двигаться совсем не хочется, таких душевных потрясений я в своей жизни ещё не испытывал. Смерть зелёного. Смерть Нгуен. Такое вообще возможно? Я не доглядел, я не проверил, я позволил ей идти внутрь первой. Её кровь на моих руках, на моих губах. Я беспечно доверился тому, что знал. Как я могу занять место Мелона, если я не смог уберечь зелёного на задании? Слёзы сами шли, я дал себе волю, чуть ли не воя, возводя голову к небу, позволяя прохладной воде смывать всю горечь, всю кровь и грех с тяжёлого христианского креста на моей шее. Как я могу быть с Чонгуком, если даже его я не смогу защитить? Что ещё знает тот урод, что подставил нас? Он знает, где я и с кем я? Он знает, куда убежали Скай и Виктор? Он знает, где Дом? Прямо сейчас он может наблюдать за мной и в любой момент пустить мне пулю в лоб. Или Чонгуку, что беспечно крутится на кухне, даже не подозревая об опасности, что Дамокловым мечом висит над ним. Чёрт. Я должен быть осторожнее, или на месте акробатки может оказаться художник. Я должен защитить его. И я это сделаю. Когда я вышел из душа, Чонгук творил искусство на кухне, если, конечно, так можно было назвать разбросанные яичные скорлупки, разбрызганное по всей кухне молоко и укатившийся под тумбу венчик. Он делал тот самый омлет, о котором вздыхал минутами ранее. Я обнял его со спины, утыкаясь в затылок, шумно вдыхая его. Единственного человека во всём белом свете, который был мне нужен, единственную жизнь, что мне правда несказанно дороже моей собственной. Я свою жизнь вовсе не ценил до встречи с ним. Отпустить, значит, любить, сохранить, спасти. — С лёгким паром! — он улыбался, я чувствовал, и чмокнул его в шею. Радостного, легкомысленного. Я так люблю его, так рад тому, что он жив, что он со мной, что он другой, не хож в мир крови, чист, честен и прекрасен. После пары засосов, что я оставил на его шее, я захотел большего, его футболка полетела на кухонную плитку, несмотря на неубедительные протесты, а мои губы припали к его до безумия бархатной коже, выцеловывая спину вдоль по позвоночнику. Он тяжело задышал, с трудом справляясь с несчастным омлетом, стараясь удерживать своё внимание на готовке, но всё же слегка выгибаясь, подставляясь под мои ласки. — Чим, погоди, я не хочу, чтобы подгорело, — на выдохе. — Тогда не отвлекайся. Я продолжал, всё больше и больше распаляясь, воздух вокруг густел и вдруг стало невыносимо жарко, и возбуждение собиралось тягучим узлом, выворачивая внутренности, пульсируя по венам. — Ты великолепен, — с этими словами я утянул его в глубокий влажный поцелуй, впитывая его мычания, совсем не переживая о том, что мы можем внезапно остаться без завтрака. Я своё получу. Какой он отзывчивый, податливый, мягкий, как пластилин, на каждое прикосновение реагирует, на каждую ласку подставляется, требует ещё, пунцовеет и блаженно прикрывает глаза от удовольствия. Разве можно отказать такому искусству? — Чим, — скулит в поцелуй, — завтрак. Я не слушал, развернул его к себе, припадая к дёргающемуся кадыку, оттягивая угольные волосы назад, открывая себе больше пространства, оставляя красные фонарики засосов, спускаясь степенно и исступлённо всё ниже и ниже. Он с лёгким стоном запустил пальцы в мои волосы, сжимая их, чуть надавливая, когда я расстегнул его джинсы, втягивая нежную кожу паха, высвобождая горячую жаждущую плоть из тесноты. Такой аккуратный, вкусный мой художник! Его стоны, всхлипы и скулёж настоящая услада для моего трепещущего сердца, и я никогда не смогу ими насытиться, никогда не смогу утолить свою нескончаемую жажду его. Мышцы его пресса задёргались, он часто задышал, жадно глотая воздух, и я знал, что почти довёл его до экстаза. Снова. — Чим, — как щенок, ей богу. — Я больше… Омлет опасно заворчал, явно подгорая, и Чонгук с шипением сильно сжал пальцы в моих волосах, пытаясь отстранить меня, но я крепко держал его бёдра, и он громким стоном кончил, изливаясь глубоко в мою глотку. Завтрак безнадёжно испорчен, Чонгук доведён до точки, но я довольным сытым котом, чмокнул любимого в губы. — А теперь я пойду досыпать свои часы. Было вкусно, спасибо. Чонгук скривился в подобии улыбки, ещё не отойдя от случившегося, стараясь удержаться на трясущихся ногах, безбожно краснея от смущения. — Спокойного утра, — блаженно выдыхает, вымученно пытаясь справиться с одеждой. Я хмыкнул, исчезая в комнате.

💣

Проспал я до обеда следующего дня, как убитый (не дай боже). Чонгук мягко разбудил меня, выцеловывая щёки, и я чуть было снова не поддался наваждению, но художник напомнил, что мы сегодня на ярмарку, пришлось собираться и, конечно, я не забыл сунуть глок за пазуху, с ним спокойнее. Я не фанат народных гуляний, но уж очень хотелось художнику пропитаться «средневековой» атмосферой, поглядеть на местных циркачей, покататься на американских горках и «нажраться ваты до отвала». Я тоже не прочь «нажраться», но лучше чего-нибудь покрепче и посытнее, чем сладкая вата. Поэтому сначала мы зашли в нормальную такую столовку, и я с упоением утрамбовал в себе две тарелки жареного мяса, совсем чуток салата и две банки пива. Вот теперь можно и на американские горки хоть в самой Америке! Ярмарка и правда была такой, как в настоящем средневековье. Ряженые скоморохи, высоченные люди на ходулях, пираты на корабле с сокровищами, ведьмы, охотники, короли и королевы, даже был палач, комната пыток и гильотина! Естественно, Чонгук залез туда и «сфоткай, как будто мне голову отрубили». Представьте степень моего ужаса. От лёгкого алкогольного флёра и ноты не осталось. Как будто ему отрубили голову! Как будто его пытают кипящим маслом, как будто ему выдёргивают пальцы, как будто его подвесили за крюки в коленях и перерезали горло, как будто он… …истекает кровью как Нгуен, и я ничего не могу с этим сделать. Я не стал больше фотографировать его в этой грёбаной комнате пыток, аккуратно выпроваживая его оттуда, пытаясь справиться с нарастающей бессильной тревогой, что душила меня и мой разум. Успокоиться! Дышать! Моё тело мне больше не повинуется. — Чим, ты чего такой напряжённый? — заканчивая третью, кажется, вату, он блестящими от восторга, абсолютно детскими глазами искал ответы в моём потухшем взгляде. Я ничего не хотел говорить. Я просто хотел хоть как-то защитить своё самое слабое место. — Чимин, что случилось? — Нам нужно поговорить. — Хорошо, давай, — он был готов. — Пойдём куда-нибудь, где потише? — Дома. Лучше, конечно, в Доме, и лучше запереть его там и не выпускать. Никогда. — Тогда, уходим? — он расстроен, явно, не хочет покидать ярмарку так рано. — Нет, нас ждёт поездка в мёртвой петле и два пиратских сокровища, — я взял его за руку и улыбнулся. — Давай как следует повеселимся, — «в последний раз». — Это может подождать. И весь остаток вечера нашего свидания на ярмарке я не спускал с него счастливых, но тревожных глаз, постоянно оглядываясь и внимательно впериваясь в каждого человека, что я встречал на ярмарке, бессознательно ища угрозу в светлых лицах. Всё же, правила придуманы не просто так, устав и протокол я учил не просто так. Не связываться с гражданскими. Просто потому, что эта самая связь для них может стать последними мгновениями скоротечной жизни. Просто потому, что убивать легко, легче, чем люди могут себе представить, достаточно всего лишь влюбиться в невинного и честного, как ребёнок, художника, чтобы именно он стал ахиллесовой пятой всегда выживающего профессионального убийцы. Я исчезну. И Чонгук точно будет в порядке. Не будет, конечно. Я разобью ему сердце. И он перестанет верить в людей. Я убью его, радостного и беспечного, лишь тем, что меня больше не будет рядом, лишь тем, что я разделю его жизнь на до и после. Лишь тем, что я искренне и по-настоящему его люблю. И должен сделать ему так больно, чтобы он больше никогда даже не смел думать обо мне. Он точно напишет самую лучшую картину, выплёскивая все свои чувства на холст, говорят, что художник должен вымучить свой шедевр. И самое лучшее творение — о разбитых надеждах, порванной любви и раскрошенном сердце. В квартирку мы тащились, не спеша прогуливаясь и наслаждаясь тишиной городского парка, мелкими всплесками озёрной воды и редкими песнями сверчков. Я навсегда запоминал то правильное и тёплое ощущение его руки в моей. Вдруг наше молчаливое счастье прорезало уведомление моего рабочего телефона. Это явно Мелон. Кажется, он нашёл того, кто нас подставил. Так быстро. И я с радостью прикончу этого ублюдка. Тоже быстро. Но сейчас я не хочу отпускать руку Чонгука, не хочу отвлекаться ни на секунду. Мы уже поднялись на этаж, когда я выудил из кармана телефон и соизволил посмотреть свою миссию, которую я впервые закончу преисполненный самых «светлых» чувств. Я размажу этого урода в подобие ореховой пасты и набью этим его же зад. И вмиг внутри всё заледенело. Я не мог поверить своим глазам. На экране было его имя. Его адрес, род деятельности, список часто посещаемых мест, включая канцелярский магазин за углом и круглосуточный в трёх кварталах. Его лицо. Лицо того, кто идёт счастливо рядом, и кусает оставшуюся разноцветную сладкую вату, достаёт ключи, весело ими звеня. Это он подменил разведданные? Он подставил нас? Он заложил взрывчатку с системой ножевых при обезвреживании? Значит, Нгуен умерла из-за него? Но как это возможно? Нашивка. Красный дракон на чёрном фоне. Эмблема, которая для меня стала каждодневной мишенью, эмблема, которой, по законам жанра, я должен мстить. И огромный послужной список, что будто не кончается. Быть этого не может. Это какой-то розыгрыш? Подстава? Я перестал дышать, застыл, бегал глазами от экрана рабочего телефона к его теперь нелепо светящемуся лицу, запачканному сладкой ватой, и мельтешащим движениям поворота ключа, так и не в состоянии понять, правда ли то, что я вижу. Правда ли человек в базе миссий, с тяжёлым насмешливым взглядом, буравящим насквозь, который явно не захочешь увидеть никогда в своей жизни, и человек рядом со мной, человек с доброй нежной душой, любящим сердцем и большими честными глазами — Чон Чонгук. Должно быть это какая-то ошибка. Я не понимаю. Тот скинул обувь в прихожей, прошёл внутрь, но потерял меня, вернулся недоумённый назад, смотрит глазами своими откровенными и огромными, волнуется, беспокойно оглядывает мою растерянность и, откусив и проглотив огромный кусок ваты, выдаёт: — Чим? Ты чего? Заходи уже. Поговорить хотел же, — и опять эта проклятая вата. Она бесконечная? — Кто ты такой? — голосом стальным, холодным, почти дрожащим. Сердце колотится гулко, будто по всему телу, голова идёт кругом, дышать тяжело. Чонгук открывает было рот, замечает рабочий телефон и своё досье на нём и весь тушуется, не отвечает, так и смотрит оленьим своим взглядом, с сожалением, каким-то отчаянием, сглотнул, сжав губы, и выдал: — Я ждал этого. — Что? — Это должно было произойти рано или поздно, — этими словами он только подтвердил этот фарс. Телефон снова известил о сообщении от Мелона, что гласило «забери у него чип завесы, у тебя времени до утра, не заставляй меня присоединяться». — Я дважды вопрос повторять не буду, — любимый глок я, кажется, зря не использовал тогда в парке. Я направил семнадцатый точно Чонгуку меж болью окрашенных глаз, заводя в квартиру, захлопывая дверь. В этот раз я прошлой ошибки не совершу.

💣

— Срок? — стальной звон чонгукова голоса пускал мурашки по коже. Все сидящие в зале переговоров неосознанно подобрались, чуть отодвигаясь от опасности. Четырёхзвёздный командир отмалчивался всё заседание, всё время, что говорил информатор, показывая с десяток слайдов по делу Пак Чимина, совершенно не интересуясь. Информатор глотнул воды, чтобы вернуть самообладание, под тяжёлым взглядом Чон Чонгука, казалось, застынет само солнце. — Пять месяцев и три дня, — всё равно вышло хрипло. Чонгук кивнул. — Кто заказчик? — Дом Ивы. Мелон, — вышло тихо, голос информатора предал его. — Что? — свинцовый взгляд под сдвинутыми бровями, и у информатора наружу попросился завтрак. — Мелон. Дом Ивы, — резкая стойка смирно, чуть ли не выкрик. Подчинённые в зале очень хотели бы вздрогнуть от неожиданности, но за нарушение контроля эмоций придётся несладко. Чонгук не шевельнулся. — Ты серьёзно? — Так точно. — Мотив? — Мелон считает, что Пак Чимин не пойдёт по политике Дома Ивы, когда займёт место главкомандира, что принесёт большой ущерб его стороннему бизнесу и связям. Чимин единственный, кто может занять пост через 10 месяцев, когда у Мелона кончится срок, и он… Это официальная версия, о правде, конечно, никто не скажет, остаётся только догадываться. — Просто сказал бы, что деньги, — Чонгуку порядком надоело слушать с трудом скрываемый нервяк. Да и об истинных причинах такого заказа Чонгук уже всё понял. — Так точно, — сглотнул. Вода кончилась. Чонгук неотрывно глядел на фотографию Пак Чимина на экране. Неужели этот парень, что похож на птенца, требует вмешательства четырёх звёзд? Каким командиром он станет? — Явно лучшим в истории кланов, — себе под нос. — Что вы сказали? — рядом сидящая зелёная огромными внимательными глазами смотрела на Чонгука. — Заседание закрыто. Зал зашелестел и мигом опустел. А Чонгук продолжал неотрывно смотреть на фото. Достал свой карманный скетчбук и начал выводить рваные линии, намечая чужой портрет. Как ни странно, глаза он не смог нарисовать, стирал, снова рисовал, снова стирал. Не вышло. Что-то зацепило его в этом строгом, но всё же грустном и сочувствующем взгляде. Что-то, чего ни у одного рангового убийцы, ни у одной жертвы, ни одного командира он ещё не видел, но подсознательно искал. — Это душа?

💣

— Чимин, выполняй. Никогда ещё я не слышал в его голосе эту сталь. Он приказывает мне выполнить задание прямо сейчас, с дулом у серца. Кто он, мать его, на самом деле такой? — Чёрт, просто скажи, что это ошибка! — я не заметил, как перешёл на повышенные тона. На меня совсем не похоже. На нас. Мы всегда всё решали мирными взрослыми разговорами, но сейчас… Это выше моих сил. Я готов поверить во что угодно, даже в христианского Бога, но никогда не поверю в то, что единственный человек, чьей жизнью я дорожу — предатель. В маленькой квартире всё по-старому. Разбросаны краски, в углу у окна стоит мольберт и неоконченная чонгукова картина — озеро в тумане и скамья с фонарём, кровать не заправлена, мойка на кухне завалена посудой, на столе беспорядок. Пахнет наскоро сварганенной едой, порошком и совсем немного химикатами из моей сумки. Из моей ли только? — Я из командиров. Четыре звезды. Ты моя цель. Выполню миссию, получу пятую. Доволен? — Чонгук говорит сквозь зубы, венки на шее вздуты, и яростно смотрит, кулаки до белизны сжимая. Он раздражён. Ещё никогда я не видел его настолько с трудом сдерживающим собственные эмоции. Ещё минута, и он точно вцепится мне в горло, наплевав на семнадцатый глок без предохранителя, угрожающий его сердцу. Судя по рангу, он ему нипочём, а сердца у него и вовсе нет. — И когда ты собирался мне сказать? — я не унимался, я всё ещё доверяю ему, вижу перед собой только мягкого и нежного художника, своего любимого. Этот гневящийся и на четыре звезды кровожадный командир драконов — не Чонгук. — Никогда, — железно. Вся эта ситуация казалась какой-то ненормальной, будто это фарс, цирк, розыгрыш. Ему заказали меня, мне заказали его. Боги несмешно шутят. Смотрю в его шоколадные блестящие глаза, широкие и неистовые, тогда в парке я посчитал их честными, до сих пор считаю. Но они опасные, насмешливые и яростные, колющие тысячами игл насквозь. Моё счастье, что я увидел их лишь на экране, на фото, а не в живую, как последнее знамение смерти. На этом нежном и чутком человеке галлоны крови. Четыре звезды! Попадись я ему во враги или в задание, даже пыли бы от меня не осталось, ни одного атома, ни одного воспоминания. Но я попался же. Почему он меня не убил? Что не так? Что было его заданием на самом деле? Он один из командиров драконов, и если о трёхзвёздном Мелоне в курсе, то такие командиры, как он — секрет для всего мира. Но я знаю, что он любит комфортные большие футболки и удобные треники, а ещё мягкие серые худи. Он тоже убивает людей. Он рисует чаще карандашом, чем красками. У него четыре звезды, счёт больше двухсот двадцати душ. Он скидывает с себя одеяло во сне, даже если мёрзнет. Он подставил меня и зелёных на базе. Он разбрасывает краски по полу, потому что так легче искать нужный тюбик, чем вытаскивать по одному из коробки. Он по утрам перебирает автомат вместо чашки кофе. Ему нравится, когда я обнимаю его и целую в шею. Он убил Нгуен. И он ненавидит ссориться, быстро соглашается на компромисс и лезет обниматься. И у него тоже просто другая работа. Мы жертвы обстоятельств. Чонгук вдруг тяжело вздохнул, прикрыв глаза на несколько долгих секунд. Он стал вдруг меньше, плечи сгорбились, будто на них свален непомерный груз, такой он уставший, такой хрупкий. — Почему? — я так хотел просто прижать его к себе, завалиться на диван и смотреть тупой фильм, зацеловывая его щёки. Ссора не входила в мои планы, перевёрнутый с ног на голову мир — тоже. — Ты мог убить меня ещё тогда в парке. Ты явно не на пленэр пришёл. Почему? На мой вопрос он не отвечает, глок в моей руке затрясся. Или это трясусь весь я? — Чимин, прошу тебя, — навстречу шаг делает, полным сожаления взглядом душу мне крошит. Не может перенести грызущее моё сердце предательство (но правда ли это?). Уже не раздражается, не цедит слова, уже больше похож на Чонгука, на моего Чонгука. — Отвечай, или я снесу тебе башку, — шёпотом, чувствую, как по щекам струятся слёзы, а он влажными горестными глазами смотрит, игнорируя уверенное дуло в лоб, снова. И теперь нарываюсь я, это он мне снесёт башку и не моргнёт. Ну и пусть. Пожалуйста, пусть всё это закончится. — Чим, я не враг. Я клянусь тебе. Своей жизнью клянусь, — рука дёргается от его проникновенного бархатного голоса, от его честности, палец на курке бесконтрольный, глок без предохранителя. Я теряю остатки самообладания, жмурясь, шумно вдыхая воздух. Я должен был убить его ещё на той чёртовой скамье под долбаным фонарём. Странно, что мне понадобилась тысяча лет, чтобы сложить два и два и понять, что драконья крыса и дыра утечки информации всё это время спала со мной в одной кровати. Какой же я беспросветный и наивный идиот! — Да ты ею мало дорожишь, — шёпотом, сил нет громче. — Ты стал моей жизнью. И если будешь жить ты, то буду жить и я, — пусть он просто замолчит. — Какого чёрта ты сейчас несёшь? Что за поэзия? Ты рехнулся? Ты грёбаный командир! У тебя четыре звезды! Четыре, Чонгук! Ты предатель! Ты подставил меня! Мы заведомо не можем…! Я задыхался от громких слов, горло сдавливало, в груди наливался свинец, голова танцевала в карусели, меня мутило. А сердце тарабанило по вискам. …любить друг друга! Гастон Глок много выпендривается, одно неверное движение и я просто… убью ублюдка, который подставил зелёных, кровь Нгуен на его руках. Я должен собраться. — У меня три дня осталось, Чим. За пять месяцев я не смог. — Ты сдал нас. — Я отправил код девять. — Нгуен умерла из-за тебя! — Я не мог по-другому, мне очень жаль. Правда, жаль, — голос дрогнул. — И я невероятно переживал за тебя. На её месте мог оказаться ты. Я пошёл за тобой сразу, как ты вышел. — Лжец! Ты лжец! Столько времени…! Почему? Боже, как же…, — вдох-выдох, — я тебя ненавижу, всей душой тебя ненавижу, — это неправда. Оба знаем. — Я даже рад, что твой любимый семнадцатый. А не рука кого-то из клана или ещё чего похуже, — спокойный, снова родной и любимый влажный взгляд, всепрощающий и всепринимающий. — Я уже давно был готов, знал, что не простишь. — Он уверенной пташкой выпрямился. — Поэтому, пожалуйста, стреляй. Палец на курке по привычке сжимается. Нет! Я не могу, нет. Он не убил меня. Но он уничтожил мой клан. За пять месяцев он лишь проник во все системы, зная все коды и сигналы, зная всех клановых в лицо, синих, зелёных, красных и чёрных. Он знал все данные, все координаты и всю базу изнутри, слышал все разговоры, знал частоту всех оружейников и хакеров. Не потому ли, что пока я спал, он воткнул в телефон жука? И Мелон поэтому не задаёт вопросов, где я пропадаю целыми днями? И сегодня до похода в круглосуточный он был на базе тоже? Был с драконами? Гнал ли он Виктора и Ская по лесу? Живы ли они? Я даже не удосужился узнать, я весь пропилался только им одним. Этой лживой поганой тварью. Он не убил меня, потому что через меня можно было узнать ценную информацию. Он умнее чем девяносто девять процентов клановских придурков. Но его душа ни разу не душа убийцы. Я точно это знаю. Нет, я уже на это надеюсь. Я не знаю, что за человек передо мной. Он продолжает играть свою роль или действительно честен? Любил ли он меня по-настоящему? Были ли эти пять месяцев настоящими? Я жил, точно жил. А он? Он не убил меня. Не это было его основным заданием. Что будет через три дня? — Три дня, и тогда что? — я опустил глок. Тут что-то не так. Не могу думать. Я всё ещё верю ему, всё ещё не могу представить его командиром драконов. — Что в той коробке? — Чим, мы можем просто…? От идиллии нас отвлёк режущий уши звонок, он не договорил. И слушать я его не буду. Мой рабочий телефон, Мелон, видимо, думает, что я уже справился с заданием, за час. Хера с два. Старый урод может и подождать. Пусть приезжает сам, раз так невтерпёж. Я сбросил, а потом меня обязательно вызовут на ковёр. Но тут что-то не так. Я чувствую, что-то не так. Зачем командиру идти на задание? У драконов огромная база, больше пятидесяти киллеров. Конечно, чтобы провести меня нужен был кто-то до безобразия умный, но почему именно командир с четырьмя звёздами, идущий на пятую? Почему Чонгук? Я ничего не понимаю. — Что было твоей миссией? Идиот, ты думаешь, он правда тебе расскажет? Может, ещё код доступа к системам спросишь сразу? Виктору передать. — Я должен был тебя убить, но позже решил вывести тебя из игры. Ты слишком всем… мешал, — голос всё жёстче с каждым словом, будто официальный раппорт выдаёт. Ему явно это не по душе. — Да и в принципе, ваша шайка много кому костью в горле встала. Но ты больше всех, конечно. Теперь моя миссия — забрать тебя к драконам. Когда я узнал, кто заказчик, я сразу все понял. Тебе нельзя возвращаться в Дом Ивы. — Что ты несёшь? Что за бред? — я закатил глаза под потолок, хватаясь за больную танцующую голову, ударив себя глоком, стекая на пол. Закрыв глаза, я потёр их. Может, это всё исчезнет? — Послушай меня. Это правда. Никто не хотел играть по правилам, которые установил Мелон и Дом Ивы, даже несмотря на то, что он вышел из драконов. А когда ты… — Что ты сказал? — вскинулся я, вопрос о Мелоне. — Ты не знал? Мелон был правой рукой главного командира драконов, Монарха. Это он развалил клан на десятку мелких, переворачивая устои с ног на голову. Он первым ушёл. — Это ты как старший по званию проводишь экскурс в историю? — хмыкаю, даже истерически улыбаюсь, но по телу растекается бессилие, пальцы уже не так хватко сжимают глок. — Ну, и когда ты займёшь место Мелона, многие драконы думали, что это развяжет тебе руки. И ты пойдёшь мстить. Каждому клану поголовно. Вот суть. — Мне это не нужно. — Я знаю. Я всё знаю, Чим. У совета свои планы на тебя, — боже, просто хватит. Какие ещё планы могут быть у меня с драконами, кроме как полувзаимная неприязнь и желание скормить червям? — Почему ты мне это говоришь? — Потому что я тебе никогда не врал, говоря, что люблю тебя. И сейчас врать не стану. Это чистая правда. Убей меня, раз так хочешь, и просто никогда не возвращайся в Дом. — Нет, — боже, как же я устал. Христианский бог, молю, пусть это будет просто страшный сон, помутнение рассудка. — Ты должен. — Ты мне противен, мерзкий предатель, — что-то надорвалось в его взгляде от этих хлёстких слов, ублюдок даже дёрнулся. — Думай, как хочешь, перед тобой я чист, — надломленный, жалкий, опускается рядом на колени, открытый, честный. Но я больше не верю. — Ты до конца будешь играть свою роль? — дерзко. — Я не играю, я клянусь тебе, — его лицо кривит подступающими отчаянными слезами. — Коробка? — озарило меня, он нехотя кивнул, прячась за чёлкой. — Ты узнаешь всё, но только позволь рассказать, поверь мне, умоляю тебя. Так нужно. В этом план драконов. — Плевать я хотел на ваши планы! Я не буду тебя слушать, я тебе не верю, — я поднялся, направляясь в комнату, где тогда искал бокалы. — Я прямо сейчас отнесу эту чёртову коробку Мелону и пристре… — Нет! — дёрнулся ко мне, хватая за штанину, я шагнул назад, сбрасывая его руки, беря на прицел. — Прошу, не надо. — Думаешь, после всего, что ты сделал, я смогу поверить тебе? — Я этого не жду. Но, пожалуйста, не делай этого. Ради тебя же! — Зайдёшь в комнату, я тебя сразу на тот свет отправлю, — звенящая сталь, и сердце болит, раздавленное. Я на трясущихся ногах двинулся к тому самому комоду, где стоят «крутые бокалы для винишка», я должен выяснить. Если вдруг окажется, что Чонгу… этот мерзавец выкинет что-то похуже подмены разведданных, я правда пристрелю его прямо тут. А он, наверное, и рад будет. Чёрт! Как же бесит! — Подожди, Чимин! Выслушай меня сначала, пожалуйста! Тебе же хуже! Поверь! Он метнулся, встал в дверях комнаты, преграждая мне путь, я сжал глок крепче. Совсем ничего не боится. Конечно, ведь это я должен его бояться. Он уже понял, что ни одну пулю я ему не подарю. Никогда. Он сделал всё, чтобы остаться в живых, чтобы я был на его стороне. Мерзкий ублюдок, отвратительный. — Уйди с дороги. Я двигался дальше. Молча взглядом молит, в глазах влага собирается, губы кусает, вздыхает, будто собираясь что-то сказать, но тяжело решается. Я не куплюсь на этот спектакль. — Чимин, ради тебя же, послушай меня, я расскажу тебе всё. Тебе нельзя в Дом Ивы, пойми, тебе нельзя туда! Мелон сам…! — Ты зашёл слишком далеко, — отрезал я. — Я не верю ни единому твоему слову, ни одной твоей слезе. Ты оказался совсем не тем, кем я тебя считал, вываливаешь на меня непонятные факты, просишь поверить тебе, ещё и довериться плану драконов! Плану вражеского клана! Ты совсем идиот? Прекрати это всё и покажи своё истинное лицо! — Разве ты его не видишь? — ему больно. Невыносимо. Будто он кого-то потерял. Теряет. Никогда не вернёт назад, прямо сейчас я умираю перед ним, истекаю кровью, порезанный на кусочки, задыхаюсь, а он охвачен бессилием и отчаянием. Этот взгляд будет преследовать меня во снах. — Вижу. И правда вижу того, кем он всегда для меня был. Он чуткий и нежный художник, отзывчивый и добрый, податливый и мягкий, громкий и до безумия вкусный, он радуется новым карандашам и краскам, он любит сладкую вату и, точно сущий ребёнок, с восторгом глядит на салют. Для меня он всегда будет моим Чонгуком. Какой бы ни была его работа. — Либо пристрели меня прямо сейчас, чтобы я не мучился, смотря на твою смерть, либо просто выслушай меня и поверь. Ему предпочтительнее умереть от моей руки? Тогда пусть оно будет так. Я запомню его своим любимым художником. А командира драконов забуду как страшный сон. Но жаль, что кошмары я всегда запоминаю. Курок с лёгкостью поддался, глок запел, выстрел оглушил меня.

💣

— Я не уверен, что новый план сработает тоже. Я потрясён, что этот твой план сработал, и мы собрали засранцев в одном месте, — седой мужчина откинулся назад в большом кожаном кресле, вскидывая бровь. — Однако… Стариковская рука медленно крутила стакан с виски. На нагрудной нашивке под знаком дракона красовалось четко выведенное «Родес Перео», подчёркнутое пятью звёздами. — Однако умерла только девчонка. А остальных двоих ты пожалел. И свою цель, свою миссию, тоже! — сидящий в углу стола конференц-зала другой четырёхзвёздный командир несдержанно вскрикнул. — Зачем надо было собирать их, если ты великодушно отправил код девять? Да ещё и свой зад потащил во спасение! — Арчи, дорогой. Нервничать с твоим здоровьем вредно, — издеваясь, промурлыкал Чонгук, наблюдая, как Арчи надувается разъярённым быком. — Кто сказал тебе, что они нужны были мне мёртвыми? — Мелону нужен чип, он так легко отправил своих ребят в логово, абсолютно бездумно. И всё ради этой коробочки, что бесхозно валяется у тебя в комоде. Мне их даже жаль. Но открыть её без монарха невозможно, — Родес уже не обращает внимания на эти перепалки, они не на задании, так пусть собачатся. — Пак Чимин — монарх. Я почти у цели. Мы должны его заполучить. — Он заноза в заднице каждого клана, вот кто он. Ты ударился головой по пути сюда? — старик наклонился к сидящему напротив Чонгуку. — Тебе напомнить, сколько наших он пришил? — Я серьёзен, Родес. — Чонгук сидел, сложа руки на груди, строго глядя в чужое лицо без тени сомнения. — Я не смогу его убить. Во-первых, я уверен, что он монарх, — загибая пальцы. — Во-вторых, уверен, что он монарх. В-третьих… — Ты, кусок дерьма! — Арчи вскочил. — Я думаю, тут все уже порядком натерпелись твоих выходок. Тебя ждёт серьёзная статья, бестолочь! — Не сомневаюсь. Не переживай за меня так. Помни о статье об эмоциях, раз мы заговорили об этом, — командир спокоен, ухмыляется. — Сукин сын! Ублюдок! — Арчи в пару шагов сократил расстояние до Чонгука, замахиваясь. Как же его достало это самодовольное лицо! И вечно он выходит сухим из воды! — Довольно! — вскинул руку старик Родес. Чонгук даже не шевельнулся. — У тебя ещё три дня, всё же. Почему не хочешь даже попытаться закончить миссию? Ты получишь пятую звезду, никакого трибунала, счастливая жизнь, деньги, тачки, займёшь моё место, я поеду путешествовать, — мечтательно перечислял старик. С каждой фразой Чонгук становился всё мрачнее, тяжело смотря на Родеса. Зачем ему всё это без Чимина? Он не сможет сказать командиру правду о своих чувствах, но седовласый точно всё увидел сам, понимающе приподняв уголок губ. Кажется, Чонгука ждёт серьёзный разговор или серьёзное наказание. Он сел поудобнее, сбрасывая напряжение, и снова за своё: — Пак Чимин монарх. Я уверен. Я с самого начала не собирался заканчивать миссию. — Как ты смеешь такое заявлять, мелочь? Мы давно потеряли кровную линию, у драконов четыре головы! — взвизгнуло над чонгуковым ухом. — Изменщик! Дезертир! — И где же четвёртая, м? Арчи? — крикуна будто ледяной водой ошпарили, он неверяще вперился в Чонгука. Даже старик Родес застыл. Арчи очень не любил вспоминать эту свою оплошность из-за которой он потерял любовь своей жизни, отдав её в руки ненавистному Мелону, а Чонгук всегда считал низким упоминать это в перепалках, но сейчас так паршиво на душе под строгим и пронзительным взглядом Родеса, что плевать. — Заткни пасть, будь добр, — пробормотал Арчи. — Прости, — искренне. — Мне жаль, — кажется, теперь и Арчи по тёмному чонгукову взгляду понял, почему тот жизнь положит за свою цель, свою миссию, свою жертву. — Раз так, нам хватит и его ДНК, — Родес отпил виски, переглянувшись с Арчи. — Он нужен нам живым. — Завеса у тебя, Пак Чимин, насколько знаю, тоже. Ты ни разу не проверил свою догадку? — Сначала нужно убрать Мелона и чёртов Дом Ивы, он не даст драконам жизни будь у нас хоть вся информация этого мира, — Чонгук отхлебнул остывший кофе. — И Чимин продолжит отстреливать наших, как курей. — И ты решил в путешествие на тот свет? Насколько знаю, обратного билета оттуда нет. — Родес, подумай, вы заберёте живого Пак Чимина, наследника, монарха, лучшего в Доме Ивы. Его законное место здесь. Его кровное место здесь. — Не уходи от ответа, — Родес прищурился, цепко вглядываясь в чужое лицо, что так старательно пряталось за маской стали. — Он трусит, — Арчи улыбался. — Завались. — Драконы и без этого неплохо справлялись последние десять лет, — Родес выудил сигару из кармана, зажимая меж губ, шарясь в поисках огонька. — Мы даже смогли подняться с колен. — В твоём плане нет места исключениям, — Арчи поджёг сигару командующему. — Если Пак Чимин действительно монарх, то твоя жертва не будет напрасной, — Родес выпустил кольца дыма под потолок. — Главное, чтобы твой план сработал снова, и мы поймали Мелона на крючок. Этот урод не преминет пустить кровь одному из командиров драконов, тем более, зная, что завеса у тебя. — Мы уже знатно насолили ему, сорвав операцию на старой базе. Я уверен, он в ярости. А узнай он, что это твоих рук дело… м-м-м, — Арчи с наслаждением протягивал последние слова. — Хоть кто-то надерёт тебе зад. Родес вдруг хрипло рассмеялся, сквозь хохот выдавая: — Пак Чимин уже надрал. — Дела любовные, м? — многозначительно вскинув бровь Арчи. — Я же говорил, что это для плана, — Чонгук нервничает. — Это всё равно не спасёт тебя от наказания кодекса, мелюзга, — лыбится, скользкий урод. — Признавайся. Заигрался? И Родес и Арчи вдруг стали совершенно серьёзными, внимательно ожидая, что им скажет Чонгук. Снова позволяют уйти от наказания, если скажет правду. Он сдался, вздыхая и кидаясь в кресло. Всё равно от них ничего не скроешь. И четырёхзвёздного прорвало. — Я его люблю, ясно? Люблю. Я всё понял, как только увидел его лицо и узнал, что заказчик Мелон. Я знал с самого начала, что тут либо он, либо я. Либо я его убью, либо вы распнёте меня по статье. Поэтому, пожалуйста, не надо меня отчитывать, я дал слабину, да. Я осознаю это. Я дал себе волю и был счастлив пять месяцев. Я жил всего пять месяцев за всю свою грёбаную жизнь! Я устал. Очень устал, а он мой дом. Поэтому, пожалуйста, отстаньте от меня. Мне всё равно недолго осталось. Оставьте мне хотя бы эти три дня. Родес молча слушал, и Чонгук уж было поднялся, кидая «да с кем я говорю», но Арчи вдруг горько произнёс: — Чимин не простит тебя. Чонгук ошарашено уставился на него, не веря своим ушам, заикающимся голосом отвечая: — Я знаю. Но я надеюсь, что он выслушает меня, чип я ему оставил, он всё поймёт, но меня уже не будет. Так нужно. — Ты настолько боишься, что он тебя возненавидит, что готов умереть? — Я думаю, он сам меня пристрелит. Прямо в квартире. Просто разберитесь с Мелоном, когда Чимин будет не в состоянии работать, без него Дом Ивы ослабнет. — Мы не об этом сейчас говорим, — старик раздавил сигару в пепельнице. — Вы две слишком проницательные задницы, ребята, — Чонгук потёр переносицу, потом открыто глядя на Арчи. — Да, я трус. Родес задымил, как паровоз, безэмоционально отвечая: — Ты кто угодно, но точно не трус. То, что ты почти предал драконов ради него о многом говорит. Но ты пытаешься усидеть на двух стульях. Даже сейчас. — Что ты имеешь в виду? — лицо исказилось непониманием. — Драконы или Пак Чимин? — Родес подлил себе виски и масла в огонь. Арчи хохотнул. — Что? — опешил Чонгук. — Не прикидывайся, — строго. Чонгук впервые не знает, что сказать. — Весь твой план кричит о том, что ты не можешь выбрать. Если бы выбрал, Мелон тут даже не фигурировал бы. Ты придумал бы что-то получше, не будь лично заинтересован и не напуган, что твой бойфренд тебя отошьёт. Арчи на слова Родеса мерзко и упоительно заржал, сгибаясь пополам и хлопая хрипло гогочущего старика по плечу. — Да пошли вы к чёрту, — выплюнул Чонгук. — Значит, Пак Чимин? — Арчи упивался растерянным и нервным видом вечно самодовольного командира. — Стоит ли нам звать его зятьком, а, Родес? — и снова отвратительный скрипящий смех затопил чонгуковы уши, а тот кипящим взглядом под сдвинутыми бровями испепелил Арчи вдоль и поперёк. — Нам нужен новый план. Может, зятёк заглянет в гости? — старик хрипел, как в припадке, в унисон Арчи. — Господи, ненавижу вас, — Чонгук закатил глаза. Но на самом деле, был благодарен, что у него есть люди, друзья, читающие его как открытую книгу. Готовые поступиться кодексом, закрыть глаза на оплошности ради «мелюзги». Хохот стих. Конференц-зал быстро наполнялся дымом, гнетущую тишину разрывали шелест бумаг и переговоры трёх командиров. Новый план мог и не сработать, а мог стать шансом всей чонгуковой жизни. И Чонгук должен быть готов к тому, чтобы увидеть хоронящее заживо предательство в любимых прекрасных глазах. Через час Мелон с яростью разобьёт экран ноутбука обалдевшего Виктора, понимая, что драконы знают о похищенном монархе, а через двадцать три часа, шесть неправильно подобранных паролей и «Чип у этого ублюдка, что подставил нас!» Чимину разобьёт сердце новое задание.

💣

Я не смог. Я не смог убить его. Вот каково это, оказывается, личный мотив и неспособность контролировать себя. Я выстрелил выше его головы, Чонгук даже не шелохнулся, чем абсолютно вывел меня, и жаждущий глок требовал его крови. Ещё пара выстрелов вокруг, и четырёхзвёздный командир всё же сгруппировался, прикрывая незашищённую голову, прячась от меня за косяк, я чуть не задел его бок. Ярость и непонимание, боль и предательство требовали выхода, я преследовал ублюдка выстрелами, кроша спальню, но всё мимо, пока он не скрылся за кроватью, спасая свою жизнь несмотря на то, что так хотел получить от меня пулю. Мерзкая лживая крыса. Патроны кончились, я забрал чёртову коробку и выбежал из квартиры, больше находиться рядом с Чонгуком я не мог. И идти мне было больше некуда, кроме как в Дом. Но и туда я не пошёл. Ноги сами принесли меня на ту самую скамью под мучеником-фонарём. Я пытался унять бешено колотящееся сердце, пытался остановить слёзы, но моё тело перестало быть моим главным инструментом в тот момент, когда оно ожило в руках Чонгука. Теперь мой болевой порог мизерный, замедлять сердцебиение не выйдет, да и дыхание задержать тоже. Теперь я полностью принадлежу только ему. Ни один клан, ни один человек не может заявить на меня права, когда я сам, своими руками отдал себя на растерзание одному-единственному. Внутри разрывались тонны взрывчаток, я кровоточил его именем, но всё ещё был жив. Почему моё сердце всё ещё бьётся, если в груди одни осколки? Почему я всё ещё дышу, если грудь порублена на куски? Я уронил голову на руки, утыкаясь локтями в колени. Крест Нгуен замаячил перед глазами. Как она там? В раю ли? Я всегда выживаю. В этом моё проклятие. Остаюсь один посреди крови и смертей. Совершенно один. Прохлада, веющая с озера неплохо так остужает мозги, пробирается под одежду, пуская мурашки. Мерзкая крыса? Хах, он вся моя жизнь. Я схватил крест, целуя его. — Боже, помоги, — вырвалось невзначай. — Прошу прощения? Я дёрнулся от неожиданности, резко притягивая к себе коробку. Неужели меня настолько всё это подкосило, что я напрочь забыл о бдительности? Рядом стоял статный старичок, потрёпанный жизнью, но довольно бодрый. — Уважаемый юноша, что-то стряслось? — Не из воздуха же он взялся? Вокруг ни души, даже утки с озера попрятались. Я невольно поёжился. Не знал, что ответить. — Доброе… добрый вечер, господин. Да так, семейные передряги, — отмахнулся я, с болью осознавая, что сказал. Я правда считал Чонгука семьёй? — О-о, — протянул старик, присаживаясь. — Нет ничего важнее семьи и кровных уз. Вы так не считаете? Какое-то странное спокойствие разливалось вокруг этого седого господина. Буря чувств постепенно сглаживалась, натыкаясь на твердыню чужого характера. Но знаю, этот ураган только и ждёт, чтобы меня сожрать. Я не выпутаюсь сам в этот раз. Чон Чонгук сделал всё, чтобы убить меня. Уже ничего не важно. — Я не уверен. У меня никогда не было семьи, — сейчас эти слова больно сдавливают горло. Раньше мне было плевать на этот факт, но Чонгук… И это предательство… выше моих сил. Я не выживу без него, это последнее моё задание, которое я с позором и треском провалил. Пусть Мелон делает со мной, что хочет, жизнь моя закончилась в той пятиэтажке у озера. — Семья — это не всегда кровные узы. Точнее, никогда не кровные узы. Это два человека, выбравшие быть вместе не смотря ни на что. Он немного помолчал, наблюдая за моими реакциями, я был совсем не здесь. — У вас есть друзья, юноша? — Нет, — с трудом выдохнул я. — А любимая? — Любимый, — я с горечью сглотнул, прежде чем поправить себя, — был. — Что с ним сталось? — старик искренне сочувствовал. Или я опять наивен, как ребёнок? — Если вам больно этим делиться… — Больно, — если все в этом мире прогнили, я хочу быть честным. Этот человек сам вызвался помогать. Так пусть, хуже уже быть не может. Меня мелко затрясло. То ли от прохлады, то ли от бурлящего океана внутри, что так просится на свободу. — Тогда, не буду вас… — Он предал меня, — жёстко перебил я его. — Он с самого начала нагло лгал мне. Он был не тем, кем я его считал, — ком в горле не давал нормально говорить, перед глазами растекалось, а старичок печально оглядывал меня. — Если вам хочется плакать, в этом нет ничего зазорного. Эти слова и по-отечески (хотя откуда мне знать) тёплая ладонь на моём плече подействовали волшебно, я закрыл лицо руками, несдержанно зарыдав. — Ну-ну, юноша, вы стойко держались. Очень вам сочувствую, — мягко проговаривал старичок. — Он так и не показал своё истинное лицо, — всхлипывал я. — Даже когда я припёр его к стенке, и отрицать всё не было никакого смысла. Даже под дулом пистолета не показал, — я спохватился, быстро договаривая, — бы. — Истинное или то, что вы хотели увидеть? Меня прошибло током, я замер, оторопело посмотрев на него. — Что? — Откуда вы знаете, какое лицо — его истинное? — задумчиво протянул старик. — То, что он тщательно от меня скрывал, — это же очевидно. — Или может то, какое он показывал будучи рядом с вами? — Что вы несёте, прошу прощения? — я начинаю беситься, старики совсем беспардонные. Я тут с раскроенной душой, а этот пустился в философию! — Люди часто врут близким, чтобы защитить их, — старичок снисходительно улыбнулся. — Ваш любимый, как он отреагировал на то, что вы узнали правду? Я замолчал, прокручивая картинки нашей ссоры, слёзный, отчаянный взгляд разбитого горем Чонгука, умоляющего его выслушать и не совершать ошибку. — Он был в отчаянии, плакал. Я узнал не всё, не дав ему и шанса объяснить. Но он умолял. — Думаю, он пытается вас защитить, юноша. — Нет, он делает это ради себя и своих целей. И целей тех, кому он служит, — отрубаю, больше не желая слушать стариковский бред. Как жаль, что эта скамейка и этот фонарь — единственное моё убежище сейчас. — Почему вы не выслушали его? — Я больше не могу ему верить, не хочу жрать очередную ложь, которую он мне скормит, — я зло утёр слёзы. — Хочу верить, очень, хочу быть с ним, но не могу. Больше не могу. Я ушёл и больше не вернусь. Никогда. Хотя и идти мне некуда. Я не знаю, где правда, кто на моей стороне, а кто чужой. Моя жизнь окончена. Старичок, смотря на то, как я заживо себя хороню, только тяжко вздохнул, похлопывая себя по колену. — Да-а, — протянул он, — жизнь скоротечна. Он любит вас, вы любите его. Не вижу причин, по которым вы не можете просто поговорить, как, вероятно, делали всегда, и быть вместе дальше. Даже если вам осталось всего три дня. Почему вы не можете выбрать своё счастье? Пощёчина, отрезвляющая, вот чем были эти слова. Всё до банального просто. Хочешь — делай, не хочешь — не делай. Жизнь начинается стремительно и так же стремительно заканчивается. Три дня, но и их у нас уже нет. Только эта последняя ночь. Чёрт. Он прав. Пошло всё! Только рядом с Чонгуком я понял, что моё существование имеет смысл. Я понял, что выживал всё это время в каждой миссии только для того, чтобы целовать его, держать его за руку, сжимать его в объятьях. Я всегда выживаю, и Чонгук — это моя награда. Старичок поднялся. — Кажется, завтра будет солнечно, — хохотнул, замечая перемены на моём лице и возбуждённое, притоднятое настроение, — Пойду-ка я в круглосуточный, надо бы прикупить вкусностей на завтрак. Знаете, очень люблю готовить завтрак своей жене, пока она ещё спит, — улыбается. — Эдакий сюрприз, — подмигнул. Чонгук тоже так делал. Он готовил, пока я спал или пока бегал на заданиях. Я должен пойти к нему. Прямо сейчас. Я должен его обнять. Он нужен мне. Сейчас. Я мигом сорвался со скамейки, но вдруг спохватился, развернувшись. — Как вас зовут, господин? — Родес Перео, приятно познакомиться, юноша. — Пак Чимин. Благодарю вас за поддержку! — помахал я ему. — Доброй ночи! — прокричал он мне вдогонку, когда я, спотыкаясь, побежал, выжимая максимум из своего тела, обратно в маленькую чонгукову квартирку, которая заменила мне весь мир. Мне казалось, я никогда в жизни так не бегал, даже когда в меня стреляли, даже когда до взрыва оставалось две секунды, даже когда нужно было срочно перехватить цель. Тело вдруг стало лёгким, несло меня через весь парк, будто на крыльях. Я неотрывно глядел на пятиэтажку, где в квартирке всё ещё горел свет. Я бежал на него, как умалишённый, будто это единственный шанс к спасению. И я буду любить Чонгука до конца жизни. Даже если от неё осталась всего одна ночь.

💣

Я никак не мог попасть грёбаным ключом в замочную скважину, чтобы открыть эту злосчастную дверь. Меня всего колотило, как в припадке, голову кружило, мутило от быстрого напряжённого бега, сердце выдалбливало где-то в глотке, меня чуть ли не выворачивало наизнанку. Срочно. Прямо сейчас. Мне нужен Чонгук. Никогда ещё мне не было так плевать на всё. Я выбрал. Он моя семья, без него я не могу дышать. Он, кажется, тоже. Дверь распахнулась, Чонгук открыл её с той стороны. И я увидел его распухшее, заплаканное лицо, что неверяще светилось надеждой. Разве это четырёхзвёздный командир с претензией на пятую? Тот, кто предатель и никогда меня не любил? Боже, какой же я конченный придурок. — Почему ты…? Не теряя ни секунды, я жадно вцепился в его губы, помещая весь ураган сжирающих чувств в один жест, отчаянно, больно. Он вскрикнул в мои настойчивые губы, с трудом захлопывая дверь. Я крепко держал его за талию, давая понять, что никуда не уйду больше, никуда не отпущу его, вылизывая его рот своим языком. Эта ночь только наша. А потом весь этот сраный мир может хоть взорваться, развалиться, мне фиолетово абсолютно. Чонгук не успевал за моим напором, хватался, утопающий в моей страсти, за плечи, притягивал за волосы на затылке, прижимая ещё ближе, не оставляя ни одного атома между нами. Будь физика немного снисходительнее, мы бы слились воедино и никогда бы не отпустили друг друга. Воздух внезапно кончился, я уткнулся лбом в его, тяжело дыша, смотря только на любимые лепестки прекрасных губ. — Чим, — гримаса боли выдавливала солёные ручьи по щекам, он снова заплакал. — Прости меня, умоляю. Знаю, что не простишь, но прошу, просто, послу… Я заткнул его новым поцелуем, не давая закончить начатое предложение. — Мне, — выдохом в родные губы, — не за что, — выбивая стон, укусив нижнюю, — тебя винить, — слизав выступившую капельку крови. — Не думай ни о чём. Как бы я хотел испить его до дна! Всего, полностью. Я не могу оторваться. Лёгкие уже саднило, так я задыхался в нём, погребённый своей любовью. — Чим, прошу, выслушай, хорошо? — вместо согласия оттягиваю его волосы, открывая точёную шею, посасываю кожу, кусаю за мочку, шаря руками под его футболкой. Он такой податливый, послушный. Разочарованно оторвавшись от желанного тела, остервенело освободив Чонгука от мешающей футболки, трясущимися от возбуждения руками попутно стянув свою, я вёл его поцелуями в спальню, пока художник расправлялся с моими штанами и бельём, облегчая напряжение и мучения, скопившиеся внизу живота безбожно давящим самозабвением. — Чим, — полускулёж, — ответь, прошу. Мой язык ни на какие слова не был сейчас способен, выводя узоры по впалому животу, собирая табуны мурашек, мелкие подрагивания и выбивая жалостные рваные выдохи. Чонгук вдруг заскулил подставляясь под ласки ещё больше, всхлипнув, и это напрочь выбило все мысли из головы. — Чимин, — глотает жадно воздух, пока я расправлюсь с остальной одеждой, открывая волшебное нагое тело, — пожалуйста. — Боже, ты не представляешь, как я тебя люблю, — чувствам всё равно, какие такие барьеры существуют между нами, какие кодексы и из каких шаек мы вышли. Он мой Чонгук. Не драконов, не кланов. Мой. Только я могу видеть его таким. И только я видел его таким. Мечущимся, сгорающим, скулящим, рыдающим, стонущим, кричащим, извивающимся в моих руках. Он доверил мне всего себя, настоящего, без масок и рангов, без звёзд и протоколов. Вот оно, истинное его лицо — искусанные губы, припухшие от поцелуев, влажные дрожащие ресницы, громкий стонущий голос, точёное тело, цветущее засосами. Вот он. Чон Чонгук, плачущий от того, что я его прощаю. — Чимин…, — нависая сверху, еле касаясь его губ, падая глубже в застланные страстью омуты, я накрыл его влажный и твёрдый член ладонью, надавил на головку большим пальцем, слегка массируя, жаждущими поцелуями проходясь по батистовой коже, освежая старые метки и добавляя новых, играясь с затвердевшими сосками, чуть посасывая, и всё ниже, ниже, ниже… а после резко вбирая всего его до основания горячим ртом, заставляя извернуться и вскрикнуть. — Чим!… Ох, этот визг. Я простонал, чувствуя, как сам всё больше раскаляюсь, хотя казалось бы, куда больше, как похоть затапливает меня, на грани агрессивного, посылая волны мурашек по родному телу. Начинаю плавно и ритмично двигаться, играя пальцами с поджимающимися яичками, доводя его до точки. Чонгук невольно подавался бёдрами вперёд, несдержанно трахая мой рот, а я и не пытался его остановить. Существует только сейчас, поэтому я позволю ему сделать всё, что он не пожелает. В этот самый миг, между лживым прошлым и неизбежным будущим. Больше времени не существует. Пара движений, и Чонгук уже на грани, но я отложу его удовольствие, хочу, чтобы сегодня ему было хорошо до звёзд перед глазами. — Чим, что…? — он вопросительно вскинулся, когда я не дал ему кончить. — Подожди, — снова неистово целую его, глубоко, мокро, всё ещё сжимая его член пальцами. Он мечется, мелко дрожит, вцепившись в мои плечи, больно царапая. — Сможешь? — Я заслужил, — выдыхает. — Делай со мной, что хочешь. Последние слова что-то сорвали во мне, что-то дикое, первозданное, низко рыкнув, я нашариваю смазку под подушками, стремительными движениями одной рукой с трудом обильно поливая пальцы, быстро меняя руки местами на налившейся плоти. А Чонгук сам сгибает ноги в коленях, расставляя их шире для лучшего доступа. Мы уже выучили друг друга наизусть. Один палец, второй, как могу медленно, хотя уже невтерпёж, оглаживаю упругие стенки, а Чонгук всхлипами и скулежом одаривает, ступнями по простыни ёрзает, руки не знает куда деть, рвёт постельное. С ума сходит, весь горит. — Говори, — я не об объяснениях, и он тоже это знает, но всё равно пытается до меня достучаться. — У драконов командование, — дышит часто-часто, глотая скулёж, не осознавая своих слов, — передаётся, — мычит, — по кровной…, — он не успевает договорить, громко и мучительно стонет, навсегда теряя мысль. Как восхитителен этот звонкий голос! Я сам уже на пределе, член будто свинцовый, ещё немного, и я кончу просто от вида разбросанного на постели сдавшегося мне Чонгука. — Ты…, — весь неистово дрожит, — меня… Я продолжаю массировать его простату, не отвлекаясь, добавив третий палец, вижу, как его грудь ходит ходуном, как подбираются мышцы на животе, как пульсирует налившаяся дырочка. Он разбит, распят на кровати библейским мучеником, принимая всё от своего карателя, что смакует каждое трепыхание тела под ним. — … наказываешь? — выдыхает. Разве что и себя тоже. Но чтобы испытать божественное удовольствие, сначала нужно спуститься в Ад. — Боже! Чим! Молю! — сокрушённо выстанывает. Я вынимаю пальцы, не отпуская член Чонгука, нависаю над ним, упираясь локтем возле его головы, утягивая в глубокий поцелуй, медленно погружаясь на всю длину, чуть не кончая сразу, тлея от того, как правильно и идеально Чонгук меня сжимает, как правильно и идеально он меня целует, себя не помня, показывая, как он предан, как готов на всё ради меня, отдаваясь раз и навсегда. Несдержанно рычу и начинаю двигаться, нужный угол мне и искать не надо, я знаю каждый сантиметр моего. Чонгук вдруг кричит в поцелуй, отлепляясь. И продолжает срывать голос, что ангельскими нотами пульсирует в моей голове. — Чим! — задушенный безгласый стон и почти гимнастическое подобие мостика. Ещё чуть-чуть и он точно потеряет сознание от запредельного возбуждения. Продолжая набирать темп, выбиваю из Чонгука всю правду о его чувствах ко мне, уверяюсь в его любви. И безвозвратно тону. Обвожу губами раскрытый влажный рот, далее с жадным упоением целуя каждый миллиметр настоящего Чонгука, что мученическим наслаждением трепыхается раненой птицей подо мной, ломается и собирается заново. Кажется, я свихнулся. Он мой. Не останавливаясь ни на секунду, мигом провожу по его стволу вверх-вниз, наконец освобождая. Чонгук выгибается вновь, подаваясь навстречу и застывая, его крупно полуприпадочно трясёт, и горячая сперма заливает мою ладонь и животы, под аккомпанемент громкого протяжного стона моего имени. Я готов оглохнуть под эту музыку, клянусь богами. Я уверен, он увидел звёзды лучше, чем у Ван Гога. Потому что я, кончив прямо в него, точно видел всю свою вселенную перед собой. Чонгук пытался отдышаться в мои губы, ловя мой взгляд своими затуманенными негой, прикрытыми глазами, вдруг обмякая. — Чонгук? — упираюсь лбом в его. — М? — не шевелится. — Не отключайся, — хотя я сам на грани вечного забытья запускаю ладонь в его волосы, не выходя из него. Меня хватило только на то, чтобы сцеловать его слёзы, пот и выступившие капельки крови с закусанных губ, прежде чем я завалился и отключился за ним.

💣

Сколько время и какой сейчас день меня не интересовало и вовсе. Будь то рассвет или закат, что пытался попасть в комнату сквозь плотные занавески — тоже. Меня волновало только то, что проснулся я, крепко сжимая в объятьях самую дорогую жизнь из всех на земле, зная, что это всегда было взаимно, искренне и по-настоящему. И как я мог направлять этот сраный глок на это чудо? Как я мог стрелять? Какое такое моральное право я имел? Чонгук ещё спит, даже не чувствует, как я скидываю его руки с себя, осторожно укладывая на кровати, и медленно всё же выхожу из него. Сперма остывшая, липкая, подсохшая, размазана между нашими телами, и ещё чуток вытекла из Чонгука. Зрелище не из приятных, но как же плевать. Каждая его часть прекрасна. Я встал, наспех помылся в душе, следом набирая ванну для своего любимого. И, точно! Завтрак! В гостиной зазвонил рабочий телефон. Мелон звонит узнать, не сдох ли я от рук четырехзвёздного командира, выполняя задание, и стоит ли ему поднимать свой драгоценный дряблый зад подтирая за мной. Как же меня это всё достало. Я больше не вернусь в Дом. Я нашёл свой и больше мне ничего не нужно. Пусть разбирается со всем сам. Мы исчезнем. Я сделаю всё, чтобы быть с Чонгуком вне досягаемости любого ублюдочного клана. Я схватил звенящий телефон, отключил его, открыл окно и в сердцах выбросил ненужную вещь на улицу, попадая точно в мусорные баки под домом. Воу! Надо рассказать Чонгуку. Нам вообще многое нужно обсудить. Я должен его выслушать. Я вернулся в комнату, невесомыми поцелуями пробуждая нежного своего художника. — Гук, просыпайся, я набрал тебе ванну. Пойдёшь? — М-м-ф, — проснулся, — отнесёшь меня? — протягивая руки, не открывая глаз. Такой мягкий, честный, спросонья даже не вспоминает вчерашний вечер. Улыбка сама озарила моё лицо. Такой Чонгук — сплошное умиление. — Спрашиваешь. Я позволяю ему обвить свою шею, подхватывая его под колени, несу в ванную, опуская в горячую приятную воду. — Ох, как хорошо, — всё же открывает глаза свои, искренние, чуткие, добрые, глубокие, душевные. — Я люблю тебя, Чим. И вдруг осёкся, резко вскидываясь, будто сказал лишнего. Боится, что мне это уже не нужно? Он шутит? — Я знаю. Я верю тебе. И я тоже люблю тебя, Чон Чонгук, — чмокаю его быстро в губы.— Пойду сделаю нам завтрак. И плевать, если вдруг всё же даже не завтрак, а уже обед. Я ретировался на кухню, оставляя любимого отмокать в ванной. — Знаешь, я как будто бы даже не всё помню, что вчера вообще было, так хорошо ты меня ожрарил, — невинно озвучил Чонгук, жуя яичницу. — Это потому, что ты почти потерял сознание, — я отточенными движениями перебирал свой глок. Использовать я его не собираюсь, просто привычка, вместо чашки кофе, бодрит очень хорошо, шестерёнки в голове расставляет. Главное, чтобы Чонгук это понимал и был уверен — пули не для него. — Не знал, что так бывает. — Я, кажется, тоже, — улыбаясь. — Нам нужно поговорить, — уже серьёзнее. — И ты мне всё расскажешь. — Чим, я…, — потерянный абсолютно, застывший в ужасе, нервно сглатывающий, косящийся на оружие в моих руках. Он не скажет мне ни слова, хотя вчера умолял послушать его. Какой из него командир? — Расскажешь, — отрезал, ударив основанием ладони по магазину, он с щелчком закрепился. — Я не могу оставить судьбу нас только на одного, — глок по привычке уютно сидел в моей ладони. Снова этот отчаянный взгляд, эта горечь. — Ты только поверь мне, прошу тебя. Я правда не лгал. Ни разу рядом с тобой, — у него очень плохо получается не выдавать свой повлажневший взгляд. — Ты знаешь, что я сделал? — улыбнулся я, отшвыривая глок на стол. — Я попал рабочим телефоном прямо в урну под домом. Кажется, до него медленно доходит, но он всё же облегчённо выдыхает, мгновенно загораясь, как лампочка. — Я так рад, — хватает меня за руки, закидывая голову к потолку. — Как же я рад! — Я тебе верю, командир, — хохотнул я. — Боже, не называй меня так, — он скривился. — От тебя это слышать просто отвратно, — но улыбается счастливо, как ребёнок, утирая сбежавшие солёные дорожки со щёк. Я встал и обнял его, он уткнулся мне в живот, вдруг содрогаясь всем телом в рыданиях. — Прости меня. Умоляю, прости меня. — И ты меня прости, я не должен был стрелять. И я должен был верить, — я успокаивающе поглаживал его спину. — Я выслушаю тебя, и мы вместе решим, что делать дальше. Мы закончим ваш план, а потом уедем. Навсегда. Исчезнем. Только мы вдвоём. Хочешь? Он часто закивал, тихо произнося «да», и вот мы сидим на диване, его голова на моих коленях, я играюсь с его волосами, слушаю его бархатный голос, вещающий о плане, о кодексе, о монархах, о драконьей засаде под домом и о крови. Ужасы, передаваемые ангельским голосом. Как странно осознавать, что укутанный в одеяло мягкий и тёплый человек, льнущий всем своим естеством ко мне, похожий на встрёпанного воронёнка, весь в слезах и с красным от рыданий носом — это стальной командир со счётом двести душ. Я поймал себя на мысли, что мне абсолютно плевать. Я люблю его, и нам вместе ничто не страшно, мы все преодолеем. Нет ничего невозможного. Убивать легко, легче, чем люди могут себе представить. И ты, Чон Чонгук, тот, кто забрал моё сердце, мою любовь и мою жизнь. И я готов отдать тебе ещё больше.

💣

Синие океанские волны ласкали серые холодные скалы, облизывали тёмную гальку берега. Поднялся ветер, спотыкаясь об угольные волосы сидящего у большой воды человека, в отместку загоняя мелкие песчинки чуть ли не под кожу. Небо хмурилось, прятало солнце, украдкой прорывающееся золотистыми ободками вокруг сгущающихся облаков. Чонгук рассеянно глядел вдаль, за горизонт, где синяя вода сливалась с тёмным небом, зябко поёжился, натягивая рукава на покрасневшие от холода пальцы, вспоминал прошедшие месяцы. Всего-то три месяца и три дня, а ощущались они, как годы, века, тысячелетия. Время вдруг стало медленным, неповоротливым и тягучим. Видит Бог, он пытался. Он пытался спасти Пак Чимина. Он пытался спасти последнего монарха драконов. Только его ДНК, только определённые комбинации в крови, открыли бы чёртов чип завесы баз данных. Заблокированное, забытое, уже не так тщательно хранимое, имеющее власти чуть больше, чем у христианского Бога, было бы в руках первого и великого клана ассасинов. Как и должно быть. Чонгук долго рассказывал Чимину правду. Он узнал, что Мелон заказчик, что его отца, последнего монарха, убил тоже он, и мать, что несколькими месяцами позже родила сына, он нашёл и раскромсал на части от гнева, но всё же решив оставить младенца под боком, чтобы иметь контроль над кланами. Чонгук был потрясён, с каким спокойствием Чимин слушал его, будто всё это его совсем не касается, будто всё это — фантазия, сюжет какого-то фильма, что они вместе смотрели вечерами. Чонгук потрясался, когда Чимин соглашался явиться к драконам, сдать биоматериал, но не оставаться там, а просить, чтобы их стёрли с лица земли, документально, конечно. А с полученной от железной коробочки информацией драконы займут своё законное место в цепи питания, избавляя землю от паразитов вроде Мелона. И они с Чонгуком просто исчезнут, отойдут от дел, никому ничего не должные. Ни один кодекс не запрещает этого. Мелон ворвался в квартиру с парочкой прихвостней как раз в тот момент, когда Чимин попытался открыть злосчастную коробку, сунув палец в выемку, что должна была испить его крови и сделать анализ. Загрузка данных шла медленно. Действия Дома Ивы были непозволительно быстрыми. Чонгука Мелон чуть не пристрелил на месте, но тот среагировал молниеносно, идя врукопашную. Однако люди что носили с Чимином одну и ту же нашивку, не были благосклонны к своему собрату по оружию. Он скорчился на полу, истекал кровью, ещё и харкая её на чужие ботинки, слабо отбиваясь. Это самый худший симптом. Чонгук не помнит, как отобрал у Мелона оружие, без сомнения выпуская всю обойму в ублюдков, как подоспела засада драконов, как бессознательного Чимина везли в драконье логово. Данные загрузились. Драконы великодушно взялись за судьбу монарха в лазарете, а Чонгуку оставалось только ждать и горько сокрушаться на самого себя. Не уберёг, не доглядел, план не сработал. Сердце выжигало. Он наивно посмел понадеяться, что они, пропитанные чужой кровью, могут жить спокойной и счастливой жизнью. Арчи, как ни странно, был рядом с Чонгуком во время его неконтролируемой истерики, когда он умолял Родеса застрелить его, направляя чужой пистолет на себя, и пытался успокоить. Но только вот, Арчи помнил свою оплошность. И Чонгук помнил. И Родес. Такие раны… Не жилец. Чонгуку, истошно молящемуся христианскому Богу, целующему крест Нгуен, что он снял с чиминовой шеи, вкололи успокоительное. Видит Бог, Чонгук пытался спасти Чимина. Он был готов сам расстаться с жизнью, лишь бы любимый выжил. Чимин, когда слушал про первоначальный чонгуков план, сказал, что сомнительная это была бы жизнь, если Чонгук забрал бы его сердце с собой в могилу. Но в итоге Чимин, видимо, захотел поступить так сам. Время смерти 23:46. Его звали Пак Чимин. Он всегда выживал. Но убивать легко. Легче, чем можно себе представить. И Чон Чонгук стал тем, кто закончил его жизнь. Он выполнил свою миссию. В тот день было ровно пять месяцев и три дня как они вместе. Чонгук вздохнул, вытерев повлажневший от холода нос, следя за ковыляющей к нему чайкой. — Уходи, — обращается к ней. — У меня ничего нет. У него и правда ничего нет. Ничего не осталось. — Не прогоняй её, я принёс хлеба, — рядом раздался родной голос, и Чонгук обернулся, расплываясь в счастливой улыбке, когда Чимин усаживается с кряхтением рядом, накидывает на них тёплый плед, вплотную прижимаясь к родному, оставляя нежный быстрый поцелуй на солёной чонгуковой щеке. Видит Бог, Чон Чонгук пытался спасти Пак Чимина, и у него это получилось. Бывший убийца отщипывает кусочек от батона и с нежным «вчера только испёк, держи» кидает чайке. Та, конечно, обеду рада. У Чонгука правда ничего не осталось. Ни клана, ни работы, ни даже имени. Он собственноручно убил себя и Чимина. Документально, конечно. И теперь годовщину они празднуют на три дня позже положенной даты. И у каждого из них остался только один-единственный человек, с которым они готовы разделить хоть всю вечность. — Сегодня у тебя есть ученики? — спрашивает бывший убийца. — Сегодня нет. А ты будешь открывать пекарню? — улыбается, удобнее приобнимая своё ценное сокровище. — Сегодня нет, — счасливо целует любимые губы. Сегодня ровно восемь месяцев и три дня, как они вместе. Убивать легко, на самом деле, легче, чем люди могут себе представить. Но пробуждать в других желание жить — проще простого. Достаточно сказать простое «спасибо», аккуратно пройтись по траве, не задевая жуков, покормить голодного бездомного, сделать комплимент уставшей продавщице на кассе, подарить незнакомому ребёнку завалявшуюся на дне рюкзака наклейку, научить детей рисовать, сказать родным «люблю», приготовить завтрак, испечь ароматный пирог, оставить последние ягодки брату. Либо полюбить. Полюбить художника или убийцу.