Вдох-выдох

Вспоминая сейчас своё отрочество, Имре понимает, что тогда она была не то чтобы глупой, но какой-то очень простой и наивной. Часто совершала необдуманные поступки, доверялась подозрительным незнакомцам, шла в опасные места. И сейчас Имре не может сказать, что «просто возраст такой», — скорее это было какое-то особое упрямство. --- Всё началось ещё до рождения Имре. Матушка рассказывала, как в тот день старый кот с одним ухом взобрался на амвон и сказал: – Шерсть овец – это пряжа для савана Смерти. – Толпа слушала его с раскрытыми ртами. – И пока все овцы не испустят дух, мор будет косить наши дома и убивать наших детей! По прошествии недели появились инквизиторы, которые врывались в дома овец, убивали взрослых и клеймили детей. Это всё по словам соседей, мать с отцом в тот момент уже успели уйти. --- Имре всегда была ближе к отцу. Сама Имре тогда была маленькой, и отец от этого казался только больше и надёжнее. Огромная, мягкая гора с запахом пота и сухой полыни. Поэтому, когда Имре научилась говорить, со своим вопросом она обратилась именно к нему: – Почему мы всё время куда-то идём? – Потому что на нас охотятся, – ответил ей отец. – А почему охотятся? – Потому что в груди у них не бьётся сердце, а горит уголь, – отец сплюнул на землю и поджал губы. – И пламя нужно поддерживать. Имре больше не хотелось спрашивать. --- В один день Имре с матерью пошли в город. Купить муки и соли. Инквизиторы ходили вокруг, кто-то подозрительно косился, кто-то втягивал носом воздух. Все искали, но найти не могли. Маскировка была хороша, а инквизиторы, видимо, неопытны. Пока мать занималась делами, Имре рассматривала окружающих. Все занимались своими делами: торговались, гуляли, перевозили что-то. Ничего примечательного. Но взгляд зацепился за одного из инквизиторов. Часть морды, выглядывающая из капюшона, была острой, с ярко-рыжей шерстью. Лис смотрел на старого зайца с поношеной лютней. Имре поначалу подумала, что инквизитор наслаждается музыкой, но внезапно лис пнул зайца ногой, и тот ударился спиной о стену здания. Имре хотела вмешаться. Она уже открыла рот, чтобы что-то сказать, и занесла ногу, чтобы двинуться в сторону, но мать зажала ей рот рукой и больно сжала плечо. Они ушли. Имре не смогла помочь. Позже мать отругала её. – Твоя храбрость убьёт нас, Имре, – сказала она. – Иногда, чтобы выжить самому, стоит проглотить своё милосердие. --- Имре помнит, как мать учила её игре. Нужно было лечь на землю и затеряться среди листьев. Зажать уши ладонями и дышать только носом. Выигрывал тот, кто дольше не издаст ни звука. Имре нравилось так лежать. Запахи цветов и листвы щекотали нос, и от этого было весело. Но Имре постоянно проигрывала: ей становилось смешно от жужжания мухи. --- Стадо постоянно куда-то шло. Имре не знала куда конкретно. Кажется, никто не знал. Мать говорила, что нужно быть тихими, иначе их поймают. Имре не хотела быть пойманной, но каждый раз ей казалось, что она слишком громко ходит. Копыта оглушительно цокали по камням, и этот звук разносился за три лиги. Однажды отец намотал ей на копыта тряпки, чтобы заглушить звук. Тогда они бежали всю ночь, и тряпки быстро износились. Острые камешки впились в копыта, но Имре не издала ни звука. К утру копыта сбились в кровь, и Имре увидела оставшийся за ней тёмный, влажный след. --- За месяц до своего десятилетия Имре нашла озеро. Оно было маленькое, пахло тиной. Но блестело от солнца и казалось очень живым. Из озера на неё смотрело отражение. У него была кудрявая, торчащая во все стороны шерсть. Имре попыталась пригладить кудряшки, но они не послушались и растормошились ещё сильнее. Отец тогда заметил это и присел рядом с ней. – Наша шерсть – это память, доченька, – сказал он. – Все наши предки были такими, и такими будут наши потомки. --- Тот день остался в памяти на всю жизнь. Ещё пара недель, и Имре было бы целых десять вёсен, но пришли инквизиторы. Неизвестно как выследили их стадо и напали. Имре до сих пор помнит, как мать спрятала её между корней дерева, засунула в рот тряпицу, пропитанную настойкой мака, и приказала ни за что не высовываться. Овечка задыхалась от горечи, пока снаружи звучали крики, после перерастающие в хрипы, лязг металла, треск огня. В один момент рядом с деревом упал старый баран. Лара, его звали Лара. Когда-то он гладил Имре по голове и называл «славной девочкой», но теперь его горло было перерезано. Лара хрипел, кровь хлестала фонтаном. Вокруг сваленной туши начали собираться мухи и синие жуки. Имре разглядела, как особо жирная муха ползла по открытому глазу Лары. Имре закрыла глаза, горечь во рту – это привкус смерти. Прежде чем потерять сознание, овечке показалось, что дерево гладит её по голове, как гладила мать. --- Когда она очнулась, инквизиторы уже ушли. Все были мертвы. Земля была красной от крови. От запаха металла и сырого мяса кружилась голова. Гарь оседала на губах и забивалась в нос. Имре нашла своих родителей у оврага: они лежали рядом и будто держались за руки. Мама больше не погладит по голове, не будет учить прясть у костра. Папа больше не обнимет, окутывая запахом сухой полыни. Овечке хотелось плакать, но глаза оставались сухими, хотелось кричать во всё горло, но получался лишь тихий стон. До заката она перетаскивала тела в одну кучу. Имре поразило то, какими тёплыми они были и как быстро это проходило. Горячая шерсть Лары становилась холодной и липкой. Пальцы утопали в ней по фалангу. У всех убитых было отрезано левое ухо, будто какой-то трофей. Имре подожгла трупы. Запах жжёной шерсти и палёного мяса раздавался по всей округе всю ночь. Ещё долго овечка оттирала сажу и пепел, но запах въелся в подшёрсток. Наутро Имре закопала кости, собрала вещи и ушла. --- На следующую ночь Имре не могла уснуть. Она забилась в нору и свернулась калачиком. Не было холодно, не было неудобно, но что-то было не так. Тишина. Лишь изредка раздавались крики ночных птиц и возня насекомых на земле. В стаде никогда не было тихо. Всегда кто-то храпел, громко дышал, переговаривался с другими, перестукивал копытами. Имре прижала к груди кинжал, подаренный хорьком с дрожащими вибриссами и ясным взглядом, и поняла, что проблема не в тишине, а в отсутствии привычных звуков. --- Один раз Имре наткнулась на других беглецов, прятавшихся в пещере. Они не приняли её к себе. Сказали, что им не нужен лишний рот. Имре оставила у входа в пещеру мешочек с едой. Всё равно она одна не успеет съесть всё раньше, чем оно испортится. --- Выживать в одиночку было тяжело. Шерсть свалялась, копыта сбились в кровь. Имре на секунду показалось, что проще было умереть вместе со своим стадом, но она старалась гнать от себя эти мысли. В один момент Имре увидела домик. Старенький, но ухоженный. На пару мгновений овечке показалось, что это её спасение, но когда из домика вышла волчица, Имре бросилась наутёк. Так прошло ещё несколько дней. Овечка хотела уйти, но не знала куда, и поэтому крутилась поблизости. Всё началось с малого. На пеньке в ближайшем лесу стали появляться коренья и ягоды. Сначала Имре не хотела их брать, но позже сдалась и принимала подарки. Весна сменилась летом, когда Имре сама подошла к волчице. В её доме пахло вяленой рыбой и горькими кореньями. Овечка всегда думала, что в домах хищников должно пахнуть мясом. Волчица сидела дома у очага, перебирала травы. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем волчица обратила на овечку внимание. – Инквизиция, да? – волчица поджала уши. – Я увидела, что ты одна, подумала, что тебе тяжело... Хотела помочь. Имре всю ночь рыдала, пока волчица гладила её по спине. – Поплачь, – говорила она. – Вдох-выдох – и всё наладится. --- Её звали Тэйтана. Она была травницей. Она была хорошей, по крайней мере так думала Имре. Тэйтана многому научила Имре: выживать в лесу, готовить отвары, лечить. --- На окне хижины стояли крошечные стеклянные пузырьки с узким горлышком. Тэйтана сказала, что там хранятся эфирные масла. Имре любила смотреть на них после пробуждения: от солнечного цвета стекло блестело, и масла переливались разными цветами. Сначала Имре смотрела на них с полушубка, пахнущего чабрецом и шерстью, постеленного у очага. Потом овечка решилась перебраться на кровать. --- Тэйтана учила Имре различать следы. На влажной земле их было много, и все разные: большие и мелкие, длинные и короткие, с когтями и без. Когда Имре правильно называла следы, Тэйтана хлопала в ладоши и называла овечку «разведчицей». --- Тэйтана любила вязать. Не одежду или одеяла, а просто длинные цепочки из грубой нитки. Когда Имре плакала, волчица накидывала эти цепочки ей на голову, как венок. – Они заберут плохие мысли, – говорила Тэйтана. Вечерами волчица вычёсывала шерсть Имре, пока овечка смотрела на очаг, в котором сгорали «плохие мысли». --- Тэйтана учила Имре различать растения. На этот раз кровоостанавливающий мох – от всех прочих. Имре не может вспомнить, что конкретно ей тогда не понравилось, но в один момент она схватила горсть лютиков и сжала их в ладони. Рука покраснела и покрылась волдырями. – Нельзя сжимать растения так, будто это горло врага, – сказала Тэйтана, промывая ожог. – Растения лечат, когда просишь помощи, а не мести. --- Овечка знала, что не может остаться здесь навечно. Она не хотела подставлять волчицу своим присутствием. Имре ушла, когда ей исполнилось одиннадцать вёсен. Тэйтана лишь поцеловала её в щёку и сказала беречь себя. --- Через полгода Имре столкнулась с разведчиком инквизиции один на один. Она была слишком неосторожна, он был слишком внимателен. Он хотел позвать своих товарищей, но Имре ударила его в солнечное сплетение раньше. Ударила так сильно, что собственные копыта разъехались в грязи, но это и спасло. Ответный удар разведчика прошёл по касательной, задев шерсть на плече. Овечка не успела осознать, что произошло: тело само двинулось вперёд, и кинжал вонзился точно в горло, а дальше распорол живот. Разведчик упал, засучил руками и ногами, пытался запихнуть свои разметавшиеся по земле внутренности обратно в живот, при этом скрипя зубами. Капюшон робы соскользнул, и обнажилась его морда. Разведчиком оказался совсем молодой пёс, скорее всего подросток. Его щёки были покрыты нежным, детским пушком. Он был старше Имре лет на пять. В его глазах стояли слёзы, не от боли, а от осознания, что умрёт он, а не она. Овечка зарычала, сама не зная от чего конкретно. Пёс хрипел и захлёбывался кровью, пока Имре топталась по его внутренностям. Земля стала склизкой, и она едва не подскользнулась. Овечка заметила, что на воротнике робы что-то вышито. Маленький листок. Не символ ордена, а просто баловство. Имре показалось странным, что у таких убийц, как он, есть кто-то, кто будет тратить время на подобную глупость. Мама, сестра, бабушка – неважно. Имре не плакала. Но переносица болела так, будто на неё давили изнутри. --- Настроение после той стычки было никакое. Даже несмотря на то, что Имре вышла из неё победителем. Только рана на плече, но это не страшно. У того пса была семья. Наверное, мама его любила и целовала перед сном. А он пошёл убивать. Пёс не был зверем. Он был щенком. А Имре теперь волк. --- Овечка не знала куда идти. Снова. Вдох-выдох – и всё наладится. --- Ещё через полгода ноги сами привели Имре в пустыню. Когда овечка вернулась мыслями в реальность, она не знала куда идти. Всё вокруг было такое... Одинаковое. Мелкий и золотистый песок, который забивался в шерсть, из-за чего Имре сама себе начала казаться статуей из глины. Когда дул ветер, песок свистел, и этот свист сводил с ума. --- Она пыталась найти путь назад, к степи, но лишь ходила кругами. В один момент Имре увидела что-то. Стадо. Вдали шло стадо. Овечка бежала за ними, кричала, но никто её не слышал. Но чем ближе она к ним, тем яснее, что это скелеты. Имре упала. Когда она подняла глаза, впереди не было ни стада, ни скелетов. Перед ней лишь осколок овечьей кости, воткнутый в песок. Старая, истёртая временем, казалось, от одного прикосновения кость рассыплется. Имре успела положить осколок в мешок, прежде чем потеряла сознание. --- Очнулась она от того, что кто-то вливал ей в рот жидкую кашу и что-то бормотал. Когда Имре открыла глаза, она заметила, что над ней стояла женщина неизвестной ей расы. Горбатая, с длинной шеей. Позже Имре узнает, что они называются верблюдами. Незнакомка сказала что-то, но овечка не поняла ни слова. Имре определённо слышала осознанную речь, но не могла разобрать содержимое. Послышался ещё один голос. Мужской, грубый, говорил он раскатисто, рубил фразы как ножом. Имре разглядела средних лет верблюда, стоящего у входа в шатёр. Верблюд хмурил брови и качал головой. После кивнул в сторону Имре. Верблюдица сказала ему что-то и сжала губы. Ей ничего не ответили. Похоже, Имре остаётся. --- Её звали Фатима. Она была кочевницей. Она была хорошей, по крайней мере так думала Имре. У Фатимы был муж Кулайб и сын Саид. Кулайб был ворчливым. Он не был стар, но у него уже была седина и тяжёлый взгляд. Саид был весёлым. Если он и был младше Имре, то только на пару лет. Они тоже были хорошие. Фатима кормила Имре финиками и поила молоком и заразительно смеялась. Кулайб учил Имре ориентироваться по звёздам и пытался учить их языку. Саид играл с ней, показывал, как пользоваться пращой и луком. --- Фатима лечила Имре молоком. Оно было тёплым и жирным. Овечке не нравился его солоноватый вкус, но она пила. Однажды Имре упала и разбила нос. Кровь попала на деревянную миску, из которой её поила Фатима. Имре налила в эту миску молока, смешала с кровью и выпила. Овечка посчитала, что выпила часть этой семьи. --- Песок под ногами шипел. Когда Имре ставила на него копыта, они мягко проваливались в него и издавали тихое «ш-ш-ш». Верблюды не обращали на это внимание, но по ночам Имре казалось, что змеи заползают в шатёр и направляются к ней. --- В центре шатра висел синий талисман от дурного глаза в виде рыбы. Там пахло горячим молоком и сухой мятой, которую Фатима жевала, чтобы освежить дыхание. Постоянно слышался звон бубенцов, которые верблюды носили на шеях. Они верили, что этот звон отпугивает злых духов. Саид однажды сделал для Имре шнурок с медными монетами и бусинами, который она носила на рогах. Он сказал, что это убережёт от сглаза. --- Когда Кулайб увидел, что Имре пыталась научиться языку, он посадил её между своих коленей и принялся выводить буквы на песке. Имре смогла выучить большую часть букв и даже несколько слов. Самое важное слово было – «умница», как называл её Кулайб. --- Саид пытался научить Имре стрелять из лука. Это было несложно, главное – натянуть тетиву и удержать позу. Но у овечки тряслись руки, и она промахнулась уже семь раз. Саид не злился, наоборот, после очередного промаха он рассмеялся и принялся кривляться. Из его слов и жестов Имре разобрала: – Солнце мешает целиться. Глаза слепит. Имре хотелось дать ему подзатыльник и уйти дуться в шатёр, но она тоже рассмеялась. Впервые за несколько лет. Чем больше она смеялась, тем больше смех походил на икоту, а потом на плач. Она обняла Саида и ещё долго не отпускала. --- Имре любила эту семью, но остаться не могла. Ей казалось, что пустыня выпивает её заживо. Имре ушла, когда ей было двенадцать с половиной вёсен. Фатима поцеловала её в лоб, Кулайб потрепал по плечу, Саид обнял. --- В степи, красной от маков, Имре нашла статую Смерти. Это был кот с четырьмя руками, закутанный в саван так, что была видна только голова и ладони. В одной его руке был кубок для крепкого вина, в другой – миска для мяса и свежего хлеба. В двух верхних он держал чашу для огня. Подножие статуи было выложено толчёными ракушками, и когда Имре на них наступала, ей казалось, что это хрустят кости. Смотря в его лицо, Имре видела что-то скорбное, похожее на долгое ожидание, и какой-то неясный порыв заставил её взобраться на постамент, поближе к статуе. Камень был тёплым, словно живой, хотя солнце уже садилось. Имре налила в кубок эль, а в миску положила зачерствевшую лепёшку и корень лопуха. Ничего другого не было. – Не печалься, – сказала она, зажигая в чаше огонь. – Может, он ещё вернётся. Имре не знала, кто должен был вернуться, но очень надеялась, что это произойдёт. Треск огня и шипение масла были единственными звуками в мёртвой, звенящей тишине степи. В неверном свете огня овечке казалось, что Смерть улыбнулся краешком губ. Никто не любил Смерть. Он всегда приходил не вовремя, забирал близких: родителей, детей, братьев и сестёр, бабушек и дедушек. Забирал всех подряд: и старых, и молодых, и больных, и здоровых, и даже тех, кто только-только родился. Но это же не его вина? Он лишь выполняет свою работу. Разве он виноват, что работа у него – уводить души мёртвых в другую жизнь? Смерть, наверное, устал от глупых смертных. Что происходит с богами, которым перестают молиться? Они исчезают? Слабеют? Уходят в спячку, как рептилии? Имре не знала. В конце концов, она простая смертная. Одна из сотен, тысяч, миллионов. Но Имре надеялась, что Смерти стало лучше. Пусть у неё и не было подходящего подношения, но то, что было дано, было дано с душой. И это самое главное. --- Сумерки сгущались, но Имре всё ещё сидела у статуи Смерти. – Куда ты уводишь души? – спросила Имре. – Если я усну рядом, ты отведёшь меня к маме и папе? Ветер качнул огонь, и показалось, что Смерть кивнул. Имре шла, дрожа, пока не стало совсем темно. Ночевать рядом со статуей Смерти ей не хотелось. --- Имре было тринадцать вёсен, когда она пришла на болота. Там пахло гнилыми растениями и чем-то терпким, одурманивающим. Овечка недооценила опасность этого места и пошла туда с некой решимостью и храбростью. Несколько раз едва не потонула. Голова болела и кружилась. В один момент Имре провалилась в гниль. На поверхности оставалось только одно копытце, когда её с силой подняли над трясиной. Серо-коричневый ящер, покрытый шрамами от головы до кончика хвоста, смотрел на неё с удивлением. Он нёс её через болото на спине. Ящер был холодным, но Имре всю дорогу грелась о него. --- Его звали Шовшур. Он был наёмником. Он был хорошим, по крайней мере так думала Имре. Шовшур познакомил овечку со своим отрядом. Они тоже были хорошие. Ящер трепал Имре по щеке и называл «деткой», а когда пил медовуху, пел и, пока никто не видел, плакал. Он научил Имре скрытности. Как неделями напролёт выслеживать добычу и не попасться, как варить такие яды, действие которых спишут на естественную смерть, как орудовать кинжалом так, что противник и не поймёт, что ты двинулся. --- Шовшур был влажный и холодный. И от него постоянно пахло болотной тиной. Поначалу Имре брезговала его трогать, но через пару месяцев даже спала рядом, сжав ящера всеми конечностями. От него шёл странный, успокаивающий холод, спасавший от жара лихорадки. --- Шовшур никогда не называл себя хорошим. Никто из отряда не называл. Но Имре считала их стократ лучше инквизиторов. Шовшур всегда говорил: «Я убиваю за деньги, детка, это бизнес». И все из отряда его поддерживали. А инквизиторы говорили о святости... и вырезали стада до последнего ягнёнка. --- Через несколько месяцев Имре начала замечать детали. За щёку Шовшур трепал её тыльной стороной ладони. И, похоже, не мог выговорить её имя вовсе. Имре показалось милым, что Шовшур боится её оцарапать и не признаёт, что её имя слишком мягкое для его языка. --- У отряда был ритуал: перед каждым делом выпить глоток яблочного вина из одной фляги. Имре не хотелось пить, но когда Шовшур сунул флягу ей в руки, она не смогла отказать. Алкоголь обжёг горло, плохо замаскированный сладостью. После во рту остался терпкий привкус. Это был первый раз, когда Имре пила крепкий алкоголь. --- Однажды Шовшур послал Имре позаимствовать кошелёк у пьяного торговца-медведя. Подойти к прилавку и стащить кошель оказалось проще, чем Имре думала. Она ошивалась у магазинчика ещё какое-то время, не веря своей удаче. Но когда торговец проснулся, Имре шмыгнула за угол. Когда торговец заметил пропажу, он позвал кого-то, и Имре увидела его жену, вышедшую из соседней комнаты. Торговец громко орал на неё и даже несколько раз ударил. Медведь обвинял её в пропаже. К Шовшуру овечка возвращалась в расстроенных чувствах. Тогда она сказала ему, что не хочет воровать у своих. – Своих нет, детка, – ответил ей Шовшур, смеясь. – Ты не виновата, что он мудак. Но если тебе так стыдно – научись красть так, чтобы он думал, что сам проиграл в кости. --- Имре не могла остаться. Она не осуждала ни Шовшура, ни его отряд, но сама так жить не могла и не хотела. Имре ушла, когда ей было четырнадцать с половиной вёсен. Шовшур подарил ей кинжал. Самый обыкновенный, немного потрёпанный. На рукояти гравировка: «Самой живучей овце в мире – детке Имре». Это был лучший подарок в её жизни. --- Имре приснился кошмар. И он был хуже всех прошлых. Она стояла в поле маков, таких высоких, что доставали ей до бёдер. От красноты рябило в глазах. Шагах в двадцати от неё было расстелено покрывало. И на нём сидели все: мама и папа, овцы из её стада, Тэйтана, Фатима, Кулайб, Саид, Шовшур с отрядом. Они все ели и пили, а когда заметили Имре, стали звать к себе. Но когда Имре сделала шаг, маки выросли ещё больше, подпирая собой небо. Теперь они выглядели как решётки. Овечка пыталась вырваться, кричала и плакала. Имре проснулась от собственного крика. Морда была мокрой от слёз. --- Через три месяца Имре нашла храм, поросший сине-фиолетовыми ирисами. Внутри было красиво, но красота эта была неутешительной. Там пахло не ладаном, а прелой листвой и гниющими ирисами, сладко и тяжело. Из-за этого кружилась голова. Там было много статуй, на постаментах которых были написаны имена, года жизни и кусочек текста. Наверняка это были почётные бараны и овцы. В храме абсолютная тишина. Слышалось только собственное сердце. Пока Имре шла по коридору, его стук отдавался эхом от стен. В конце, перед гигантским витражным окном, стояла сама Триморфа, или Гниль-Цвет, как её звали все, а не только мёртвое стадо Имре. На витраже было изображено солнце, но оно было фиолетовым, потому что стекло в том месте потрескалось и заросло мхом. Окно было почти полностью разбито, и осколки синего и фиолетового стекла хрустели под копытами Имре, как наст в марте. Гниль-Цвет сидела на постаменте, скрестив ноги, и множество её рук было раскинуто в разные стороны, морда опущена, а глаза закрыты. На плечах и руках статуи осела стеклянная крошка. Имре завязала на одной из рук богини свой синий шарф. Осколок стекла впился ей в пятку. – Я хочу домой, – сказала овечка. – Я хочу вернуться домой. У Имре тряслись поджилки, хотелось чего-то. Не знает чего, но хотелось непреодолимо. Овечка ушла из храма, прихрамывая и оставляя за собой капли крови. Когда Имре обернулась на божественную овцу, ей показалось, что Гниль-Цвет приоткрыла один глаз. Но это была просто тень от ирисов. --- Через несколько месяцев Имре пришла в стадо. Ей было пятнадцать вёсен. У неё был взгляд старухи и руки, измазанные кровью. Один ягнёнок спросил её: – Ты пришла, чтобы принести нам смерть, да? Имре упала на колени и разрыдалась.