Музыка нас связала

Квартира Суворовых встретила её теплом и запахом маминого пирога с яблоками. В прихожей горела тусклая лампочка под абажуром, на вешалке висело пальто отца — тяжелое, драповое, пахнущее нафталином, — а рядом, небрежно брошенная на крючок, красовалась куртка Марата. Алёна скинула сапоги, стараясь не шуметь, и на цыпочках прошла в комнату. Половицы под ногами скрипели предательски громко, и она морщилась при каждом шаге. В комнате её ждал сюрприз в виде Марала развалившегося у неё на кровати. Марат сидел на кровати, скрестив ноги, и что то теребил в руках. Близнец бросил на сестру быстрый взгляд, и на его лице расплылась мягкая, обаятельная улыбка — совершенно не вяжущаяся с грубыми ссадинами на костяшках. — Явилась, полуночница, — протянул он, швыряя шарф на спинку стула. — Мать уже волноваться начала. Где шлялась? — В музыкальной школе задержалась, — Алёна стянула шапку и кинула её на стул. Мокрые волосы прилипли ко лбу. — Репетировала. — А сумка где? — Марат прищурился. Его взгляд скользнул по ней — быстрый, цепкий, оценивающий. Так смотрят не просто братья. Так смотрят близнецы, которые чувствуют друг друга без слов. Алёна замерла на секунду. Потом пожала плечами, надеясь, что жест выглядит достаточно небрежным: — Оставила в школе. В кабинете. Завтра заберу. Марат перестал улыбаться. Он встал с кровати — медленно, как разворачивающаяся пружина, — сделал два шага и остановился прямо перед сестрой. Их лица, отраженные в пыльном зеркале старого трюмо, выглядели почти одинаковыми: тот же овал, тот же разрез глаз, те же темно-русые волосы. Только у Марата взгляд был тяжелее, быстрее, он скользил по её лицу, считывая каждое микродвижение. Он всегда так делал, когда подозревал, что она врет. — Ты врешь, — сказал он негромко. — Что случилось? Близнецовская связь. Алёна ненавидела её в такие моменты. Ненавидела, что он чувствовал её ложь раньше, чем она успевала закончить фразу. Но она так же хорошо знала, как отвести ему глаза. Знала с детства, когда они еще сидели за одной партой и менялись местами, чтобы запутать учителей. — Ничего не случилось, Марат. Просто устала. Дай пройти. И вообще где ты шлялся опять? Она попыталась обойти его, но он перехватил её за запястье. Мягко, почти нежно — но держал крепко, не давая вырваться. — Сумку я завтра с тобой схожу заберу, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Вместе. А пока, малявка, не суй нос в мои дела. И в свои тоже. Сиди дома. — У меня нет «дел», — отрезала Алёна и вырвала руку. Марат ничего не ответил. Он только посмотрел на неё долгим взглядом — тем самым, от которого у неё по спине прошел холодок, — и отошел к окну. Встал спиной, сунув руки в карманы спортивных штанов. Разговор был окончен.

***

На следующий вечер Алёна снова стояла у гаражей. Она была сама, так как Марат благополучно забыл о том, что вчера говорил. На этот раз она надела другой шарф — синий, простой, без узоров. В кармане пальто лежал только перочинный ножик, который она стащила из ящика отцовского стола. На всякий случай. Она не знала, понадобится ли он, но чувствовала себя увереннее, ощущая его тяжесть в кармане. Незнакомец ждал её, привалившись плечом к тому же ржавому «Москвичу». В зубах тлела сигарета, и оранжевый огонек сигареты был единственным ярким пятном в окружающей темноте. Завидев Алёну, он выплюнул окурок в снег и выпрямился. Окурок зашипел, угасая. — Пришла, — констатировал он без удивления. В его голосе не было ни насмешки, ни угрозы — только констатация факта. — Сумку отдай. — Сначала поговорим. — Я не разговариваю с уличной шпаной. — А с кем разговариваешь? С музыкантами своими? — он скрестил руки на груди, и в этом жесте было что-то почти оборонительное. — Слушай, малявка. Ты вчера интересное слово сказала. «Самоутверждаешься». Я потом полночи думал над этим словом. Книжек начиталась? Алёна опешила. Такого поворота она не ожидала. Она готовилась к новой перепалке, к новым угрозам — а вместо этого он заговорил с ней почти как равный. Как будто её мнение действительно что-то для него значило. — А тебе какое дело до моих книжек? — спросила она, и голос прозвучал менее враждебно, чем ей хотелось бы. — Да никакого, — он пожал плечами, но взгляд его оставался цепким, изучающим. — Просто интересно. Все девчонки нашего района говорят: «отвали», «пошел ты», ну или матом кроют. А ты заумные слова вставляешь. Борзая, но не тупая. Это редкость. Он вытащил сумку из-за пазухи и протянул ей. Алёна схватилась за неё обеими руками, но он не разжал пальцев сразу — задержал на секунду, заставляя её встретиться с ним взглядом. — Давай так, — сказал он, и его голос прозвучал почти мирно. — Я тебя больше не трогаю. Ты не ходишь через гаражи. Идет? — А если я снова здесь пройду? — Тогда я тебя до дома провожу. Чтобы с кем из соседних районов не столкнулась. — Он чуть наклонил голову, и в тусклом свете фонаря она увидела, как смягчилось его лицо. Совсем чуть-чуть, почти незаметно — но она заметила. — Тут реально опасно, понимаешь? Не из-за меня. Из-за других. Он разжал руку. Алёна прижала сумку к груди, чувствуя, как внутри борется облегчение с подозрением. Что-то в этом парне не укладывалось в привычную схему. Он был грубым, опасным, от него пахло табаком и драками — но он вернул сумку. И он предупредил её об опасности. И он смотрел на неё не как на добычу, а как… как на загадку, которую ему хочется разгадать. — С чего вдруг такая забота? — спросила она, и голос её прозвучал резче, чем она хотела. — Вчера ты меня грозился в сугроб уложить. Он отвел взгляд в сторону. Желваки на скулах снова заиграли. — Не твое дело, — ответил он после паузы. — Просто не лезь сюда больше. Это не место для таких, как ты. «Таких, как я? Что это значит? Он говорит со мной почти по-человечески. А вчера… вчера он был готов меня ударить. Что изменилось? Может, он узнал про Марата? Нет, не узнал — он бы сказал. Тогда почему? Почему он так странно на меня смотрит, как будто я для него — что-то неожиданное? Что-то, чего он не встречал раньше?» — Я сама решу, какое место для меня, а какое нет, — сказала она вслух. — Спасибо за сумку. И за… за то, что не сжег. Она повернулась и пошла прочь. Сапоги скрипели по снегу, и каждый шаг давался с трудом — ей хотелось обернуться. Хотелось посмотреть, смотрит ли он ей вслед. Но она заставила себя идти прямо, не оглядываясь. — Эй, пианистка! — окликнул он её, когда она уже почти вышла из переулка. Алёна остановилась, но не обернулась. — Как звать-то тебя? Она помедлила. Назвать имя — значит дать ему власть над собой. Значит признать, что между ними есть что-то, кроме случайной встречи в темном переулке. Но не назвать — значит показать страх. А показывать страх она не собиралась. — Не твое дело, — бросила она через плечо и скрылась за поворотом. Парень в распахнутой ветровке остался стоять в темноте. Он закурил новую сигарету и долго смотрел на то место, где только что стояла эта странная, колючая девчонка с огромными глазами. От неё пахло чем-то сладким, и этот запах перемешался в его голове с запахом солярки и гари, создавая какое-то новое, непонятное ощущение. Ощущение, от которого внутри что-то теплело — вопреки морозу, вопреки здравому смыслу, вопреки всем пацанским понятиям. «Не твое дело, — повторил он про себя. — А все-таки узнаю. Узнаю, чья ты, малявка. Хотя бы для того, чтобы случайно с твоим братом на ножах не сойтись. Или с парнем. Или с кем там еще. Узнаю». Он бросил окурок в снег, натянул шапку поглубже и зашагал в сторону качалки, где его ждали пацаны.