der rote Faden

Здесь она не благословлена снами — даже кошмары не уводят её из камеры два на три метра. Обидно, в детстве сны всегда были яркими: дядя раскачивал тарзанку, и она взлетала выше пахнувших солнцем и хвоей сосен; в другую ночь, неловко управляясь с руками-ногами, она поднималась над крышами и куполами родного города и упивалась безоблачной синью. Границы её пространства теперь были очерчены глухими бетонными стенами, и такой милости, как побег за пределы сознания, позволено не было. Она не сходила с ума, она смыкала веки и видела лишь пыльный сумрак. Ева знала, что утратила право просить Бога за себя, поэтому каждую ночь — яркий свет ламп сменялся тусклым, полная тьма здесь никогда не спускалась, — уткнувшись лбом в край колючего одеяла, молилась о тех троих, кого она отправила на смерть и великие свершения. Обо всём человечестве за стенами. Но всё же добавляла: если на то воля Твоя, даруй мне сны, не жизнь, всего лишь иллюзию, утешение для слабой души. Но воли Его на то не было. И наступала тишина, как в склепе. Ни шагов, ни скрипов, ни писка ламп, растворялось даже дыхание. Когда-то, в день очередного судебного заседания, экс-директор Petrova Taskforce Ева Штратт перестала говорить. Она больше не отвечала на вопросы, спокойно выслушивая длинные списки обвинений, одним жестом отказалась от последнего слова. А затем, в тишине одиночной камеры вдруг поняла, что не только не желает, но физически не может произнести ни звука. Это не расстроило её. Единственный из людей, с кем ей хотелось бы говорить, удалялся от неё с каждой секундой — и больше никогда не заведёт с ней разговора. А Бог и в молчании услышит её молитву о невинных душах. Слова были фундаментом её силы, тем, что её определяло — и потеря была закономерной. Никто не сумел наказать Еву сильнее, чем собственное сознание. Годы волочились один за другим в тусклой тишине, и тем поразительней была перемена, случившаяся одной ночью. Ева сомкнула веки и разомкнула их уже в пустоте. Настоящей: не той, что наступает в разгруженном складском помещении или в три ночи на очищенной мраком эстакаде штата Висконсин. В пустоте захватывающей дух и удушающей — космической. Показалось, она сейчас упадёт, но ноги упирались в пустоту крепко, как в лунную дорожку. На пробу она сделала шаг — и он был лёгок, словно по просохшей земле. Так странно. Ева оглядела себя: нет, на ней был не скафандр, а её оранжевая тюремная роба и ботинки без шнурков, а голову — она нащупала коротко остриженные грязные волосы — не закрывал шлем. Но она — судорожный, почти панический вдох — не умирала от удушья. Сон, да. Ева не успела даже оглянуться, как дистиллированная пустота вспыхнула красным. Как ёлка в витрине, или китайский фейерверк, или — совсем непохоже на аварийный смертельный красный. Мерцающая, переливающая река света лилась сквозь неё, крохотными песчинками царапая сердце, и Ева сама была частью этой реки, органически сливаясь с каждой волной с самого начала времён, отдавая им всю свою тёплую живую кровь. И вот тогда, глубоко вдохнув красный свет, она обернулась. Сердце её, обескровленное, но вновь переполненное пульсирующей жизнью, споткнулось на секунду и помчалось вскачь: перед ней, отнимая пространство у мглы и горизонта, плыл корабль — её корабль, «Аве Мария», она ни за что бы не перепутала! А удерживаемый тросом, сам слепяще красный, над кораблём возвышался астронавт. Это мог быть кто угодно — шансы один к двум, — но сердце Евы, насквозь прошитое линией Петровой, знало ответ. Она сорвалась с места и побежала: да, по космическому пространству, как по просёлочной дороге, не встречая сопротивления. Отталкиваясь от пустоты, сливаясь со сверкающей волной, мчалась, как в день взрыва, испарившего лабораторию. Пока неслась, не чувствовала ничего: бег забрал всё, кроме фантомной нити в груди, себе. А потом она замерла — ослабевшими лёгкими хватая совершенно нормальный воздух — и — он увидел её. Он, доктор Грейс, в красном в цвет волны скафандре, с нелепыми очками под шлемом и нечитаемым лицом — в этом чудесном сне он видел Еву! А когда, вероятно, Грейс не только увидел, но и осознал, лицо его расцветилось совершенно комичным образом и, потеряв равновесие, он неловко перекувыркнулся. Ей хотелось расхохотаться — так он был смешон, так много скопилось в её груди, но ком в сухом горле не давал и улыбнуться. Медленными, аккуратными шагами она приближалась к обретшему устойчивость Грейсу. Кажется, по её — или его? — щеке текла раздражающая кожу слеза. Когда между ними оставался едва ли метр, Ева остановилась, пристально вглядываясь в фигуру, замершую в трепете; переливающийся свет размывал зрение, но она видела, как блестели его глаза. И смогла улыбнуться. Если в посланном ей видении Грейс жив, если он на линии Петровой, выполняет миссию, значит всё было не зря. Никогда в жизни светлая благодарность не переполняла её душу столь ощутимо. Ну а то, что к благодарности примешивалась едкая тоска — она переживёт. Ева вглядывалась в него, силясь запомнить каждую деталь: небрежную щетину, мокрые глаза, морщинку между бровей, искусанные губы. И тогда сумела сорвать с губ — не услышала, в космосе нет звука — слово: — Ева. Она улыбалась ему, и, наверное, в улыбке он видел всё то, что она не могла назвать даже себе. Зная, что ничего не выйдет и он не услышит, она всё равно произнесла, тихо и хрипло: — Райланд. Когда он, через безвоздушную тьму и её добровольную немоту, всё равно услышал, она не смогла больше держаться — кинулась к нему, сокращая расстояние длиной в световые года и растянувшуюся между ними красную линию. Но только она коснулась шлема ничем не защищённой рукой, наступила тьма. Нет, не тьма, привычный сумрак. Сон был прекрасен и конечен.

*

В триллионах километрах и двенадцати световых годах от Земли Райланд Грейс, стянув с себя скафандр и стерев с лица лишнюю влагу, добавил в заметки: изучить вероятную способность линии Петровой вызывать галлюцинации.