если судьба столкнёт нас вновь

Стройные ряды полузакрытых рыночных прилавков, тесных от разнообразия вещей на полках, просторных – с проходом насквозь – теряются за спиной, сменяясь кривыми палатками и коврами на земле, превращаясь в хаос. Здесь можно найти всё: от новой брендовой вещицы до старой антикварной мебели, через открытки с приветом из прошлого века и украшения ручной работы, от перезвона которых кружится голова. Пахнет пылью, сигаретами, разными духами и иногда свежим ветром. Чан раньше не любил блошиные рынки. А теперь это место – единственное, где он мог почувствовать жизнь. Забить пустоту внутри шумным гвалтом, сходящимся со всех сторон, сощуриться на греющее солнце, постараться ни в кого не врезаться, выпить паршивый чай у знакомого продавца и, возможно, добавить какую-то вещицу в свою коллекцию. Или просто посмотреть. На то, как старым и казалось бы ненужным вещам кто-то с сияющими довольством глазами даёт новую жизнь, бережно укладывая покупку в сумку или поглаживая пальцами удерживает в руках. Здесь Чан дышит, забывая, что ему это совсем не нужно. Ненадолго ощущает себя так, будто вернулся домой, туда, где когда-то его ждали. Какая-то девушка задевает его плечом и принимается тараторить извинения. Чан улыбается ей, говорит, что всё в порядке. Они расходятся – Чан снова шагает вглубь. Видит пару знакомых лиц, хоть и старается не слишком часто приходить сюда, иначе всё волшебство погружения в место пропадёт. Сотрётся от слишком частого пользования. Но память у Чана всё равно картинками играет чёткими, поэтому он безошибочно подмечает новые прилавки, останавливаясь у них в раздумьях. Кто-то слева жарко торгуется за раритетную расписную тарелку, увы, со сколом на краю. Чан проводит рукой по ряду виниловых пластинок в изношенных картонных обложках. Наверное, парочку можно взять сегодня. Его слух улавливает мелодичный перезвон колокольчика где-то чуть дальше, сплетающийся со скрипом деревянного пола в закрытом прилавке. Что-то особенное в этих звуках тянет Чана туда посмотреть. Глаз цепляется за картину с зелёными полями, усыпанными алыми и голубыми цветами, с облаками, раскрашенными в нежный персиковый цвет. Ноги прирастают к земле и на секунду горизонт качается, а шум разговоров звучит подавлено. Эта картина не может висеть здесь, на барахолке, куда он всегда ходит, ещё с тех забытых времён, когда рынок был в пять раз меньше. Не может она быть здесь, у неизвестного продавца, в этой неправильно коричневой рамке. Эта картина не должна существовать. Но выжженные в памяти мазки краски повторяют своё направление в той же точности, что Чан видел их последний раз. Он переводит взгляд ниже и сердце фантомно сжимается – ещё один пейзаж, который должен был существовать лишь у Чана в воспоминаниях. Морские волны громко шумят, разбиваясь о скалы, под ладонями чувствуется шершавая скамейка, а лёгкие заполняет электрическо-солёным запахом сгущающихся туч, пока две птицы над головой кружат в понятном лишь им танце. – Вот же ж! Встал тут как истукан посерёдь дороги, – ворчит дедулька, ковыляя прямо под носом у Чана, и заставляет выйти из транса, потряхивая на него кулаком, - Ну и молодёжь пошла нынче. Чан даже не извиняется. И в принципе забывает про эти возмущения, потому что полностью поглощён непониманием, расстерянностью и вместе с тем желанием выяснить, кто эти картины написал. Внутри, под крышей, его встречает ещё бо́льшее собрание живописи, в основном пейзажи, но есть и цепляющие чем-то портреты, кажется, самых обычных людей, сидящих или спешащих куда-то, смазанных на фоне сложной архитектуры. Но это всё не то. Это всё ему уже не знакомо. Хотя на некоторых полотнах снова те самые мазки – сплошь по груди ножом. На шатающейся табуретке сидит парень с собранными в неаккуратный пучок длинными волосами, измазанными в краске пальцами. Выводит что-то новое уверенными движениями кисти, заставляя её заворожительно порхать над картиной. Чан прокашливается слегка неуверенно, с напряжения в нервах позабыв почти все нормы приличия: – Те пейзажи снаружи. Я хотел бы их купить. И ещё, – голос становится твёрже, – Если бы Вы могли мне сказать, кто их автор... Парень вскидывает голову, пронзительно, настороженно оглядывает Чана сверху вниз, прежде чем переключиться на доброжелательность и нацепить на себя лёгкую улыбку. Что ж, кажется, Чан всё-таки вызывает своим видом если не доверие, то расположение, даже если его немного резкий тон – нет. – Картины забирайте, конечно. А писал их мой друг. Может быть, Вам удастся поймать его в какой-нибудь день здесь, но точнее и больше ничего сказать не могу, увы. – Почему? – Откуда я знаю, что Вы не окажетесь маньяком? – парень поднимается и шагает мимо него, потеснив в узком пространстве, чтобы снять нужные Чану картины. – То есть, если я начну приходить каждый день, чтобы дождаться Вашего друга, это будет менее подозрительно? Они оба коротко смеются. Не самый обычный складывается разговор. – Я могу пока что хотя бы спросить, как Вас зовут? – Чан наблюдает за тем, как изящные пальцы отточенными движениями заворачивают его покупки, – Или это тоже конфиденциальная информация? – Хёнджин. – Бан Чан, – он протягивает вместе с оплатой (купюры сильно выше заявленной стоимости) заодно и свою визитку, – Можете убедиться, что я не маньяк. – Все врачи в каком-то смысле к ним близки, – говорит Хёнджин, изучив карточку с номером, должностью и адресом «Центра Крови», в котором работает Чан. Он пожимает плечами и видя, что Хёнджин начинает копаться в сумке на бедре в поисках размена, стаскивает свои пейзажи со стола – они будто обжигают кожу – и вылетает обратно наружу, в шумную толпу, затихшую в этом уголке живописи. – Сдачи не надо! Лучше передайте своему другу, что меня очень заинтересовали его картины! *** Хёнджин улыбается ему даже более искренне на следующий раз, когда Чан решает попытать удачу, но качает головой – сегодня он не найдёт здесь того, кого ищет. А сам Хёнджин снова вымазан краской, или, может, это его перманентное состояние. Чан совсем не удивлён, если окажется прав. Он бесцельно и медленно слоняется по маленькому помещению, разглядывая то, что ещё не успел детально изучить, отвлекая Хёнджина своими вопросами о том, что и кем и когда было написано. Угадывает. И слушает каждую историю из уст Хёнджина о картинах, которой он не против поделиться, внимательнее всего впитывая те, где он упоминает своего друга-художника. Какая-то смутная надежда не покидает его, заставляя выворачивать голову на каждый звук колокольчика – входящие внутрь люди задевают его плечом – или скрип досок от шагов. – Ты распугиваешь мне клиентов, – говорит Хёнджин беззлобно. – Да? – Мельтешишь. Чан давит смешок. Смотрит на время, понимая, что целых два часа пролетели совсем незаметно. – Что ж, рад был повидаться. Надеюсь, в следующий раз выловлю твоего друга здесь. – В следующий раз без кофе в качестве взятки стоять над душой не пущу. Тут Чан уже не сдерживается и смеётся, заражая этим и Хёнджина. А домой возвращается хоть и без желаемого, но ему удаётся уснуть не с такой тяжестью, как несколько дней до этого, когда бессонница вынуждала всматриваться в новоприобретённые картины и ворошить воспоминания из-за чертовски знакомых видов. *** Время близится к обеду и Чан решает ускользнуть с рабочего вертящегося стула, опережая график на пять минут. С таким решением он как раз успеет дойти до соседнего отделения, чтобы выловить Минхо, пока он не пошёл опять сплетничать в курилке вместо обычного приёма пищи, потому что не умеет вовремя остановиться, когда начинает обсуждать всех и вся. Подхватив из холодильника свой чёрный термос, он выходит в коридор, потом вниз по лестнице, делает полукруг по улице на свежем воздухе вдоль здания, открывает очередную дверь и снова поднимается на второй этаж. И ещё Чан умудряется отвлечься на табличку «осторожно, мокрые полы!», так что не замечает парня с забинтованной рукой, которую, конечно же, задевает собственным локтем. Извинения изо рта вываливаются сами по себе, перебиваясь в воздухе с ответными, только тише. Чан не успевает достаточно рассмотреть тёмные глаза, только вскользь поймавшие его взгляд. Еле уловимый среди стерильности больничных коридоров запах парфюма и чего-то ещё забивает Чану лёгкие полностью. Он пахнет так знакомо. Совсем как... Чан промаргивается и оборачивается, чтобы окликнуть, но его встречает только пустота и тишина, даже за поворотом к лестнице. Неужели он так надолго поймал этот ступор, провалившись в дежавю и сомнения? – Чё ты встал тут? У Минхо, как обычно, отсутствуют манеры, но присутствует слегка помятая пачка сигарет в руках и зажигалка с наклейкой. Рыжий кот подмигивает Чану, напоминая о рыжих волосах, вихрем от него ускользнувших. – На обед тебя поведу, – подхватывает он Минхо под локоть, несмотря на все звуки сопротивления, – Слушай, парень с забинтованной рукой от тебя вышел.. – Понравился? Номерок его тебе подглядеть? – Просто показалось, что мы, возможно, были знакомы раньше. – Ну, смотри, моё предложение действует только пока я карту обратно в архив сегодня не сдам. И под щебетание вмиг переключившегося Минхо о том, что кто-то из коллег нашептал ему, как видел пациента, заигрывающего с Чанбином из хирургического, приходится петлять по коридорам до столовой. Чан слушает его, практически пропуская всё насквозь, потому что мыслями возвращается к случайному столкновению. Стоит ли правда выведать номер телефона этого парня, который никак не может выбраться из головы Чана? А если и да, то с чего можно начать разговор, чтобы не оказаться заблокированным? – Ты можешь молча хотя бы поесть? – он перебивает очередную сплетню от Минхо. – Ты скучный. Ещё и как обычно, притащил на обед, а сам только со своего термоса хлюпаешь. Ты вообще ешь? – А он к тебе ещё придёт? – Чан игнорирует вопрос, задавая свой и закручивая крышку. – Кто? А. Через две недели должен. Будешь караулить, как маньяк? – Второй раз за неделю меня называют маньяком... – Ты такой бледный, что, не знай я тебя, тоже бы испугался, – хихикает Минхо в наконец пустую тарелку. Чан пинает его под столом ногой. *** Очередной выходной начинается с того, что Чан мается между желанием отправиться на блошиный рынок и сомнением, не будет ли это снова бесполезно. Но что-то тянет его туда, что-то бо́льшее, чем раньше – пока, к сожалению, неуловимое. Палящее летнее солнце ослепляет, когда Чан раздвигает плотные шторы, всматриваясь в пейзаж за окном. Ему снова снился сон, преследующий и повторяющийся уже столько времени, что Чан устал считать. Раньше он был кошмарным воспоминанием, теперь – лишь отзывается болью в сердце по утрам. Чан не любил искусство до того как встретил его. И блошиные рынки не любил. И просто – не любил. А потом его бесценная коллекция превратилась в прах. Горячий пепел, который обжигал ноги, пока Чан по нему ходил, обвиняя вселенную за то, что не имеет возможности повернуть события вспять. Ожоги прошли. Но чувство, будто умер не только он, но и Чан, осталось звенеть по углам каждой клеточки тела. Со временем фантомное жжение перестало следовать за ним по пятам, утихло, но никогда не отпускало насовсем, накрывая хуже всего в моменты забытия. Время... У Чана его было слишком много. И либо он начал сходить с ума, краем глаза ловить галлюцинации, либо в балконных окнах соседнего дома действительно мелькнула рыжая макушка. Может быть, это, конечно, совершенно другой человек, если не больные игры разума самого Чана. Стоит ли в любом случае взять это за знак и перестать метаться, выйти из дома? Но вселенная, видимо, Чана всё ещё ненавидит – ладони греют стаканчик с кофе и стаканчик с ромашковым чаем, но душу совершенно не греет вид закрытой лавочки рынка, где должен бы его встречать как минимум Хёнджин. С подползающей обратно тоской Чан мнётся на одном месте, как будто его желание вот-вот всё-таки обратится в реальность и хоть кто-нибудь появится. Но этого не происходит ни через пять, ни через двадцать минут. И кофе уже остыл. Чан вздыхает, поморщившись, и круто разворачивается на пятках, чтобы уйти. И всё, что было в руках, оказывается вылито от – очередного и случайного! – столкновения с тем же самым парнем, в которого влетел в больнице. На секунду, столкнувшись с ним взглядом, всего лишь секунду, растянутую в бесконечность, шумный рыночный гам заглушается и Чан проваливается в бездонную пропасть – на много, много, много лет назад, когда такие же гипнотизирующие глаза подмигивали ему с любовью. – Вы в порядке? И голос с нотками беспокойства вызывает дрожь по всему телу, которую Чан с трудом с себя стряхивает. Его собственная рубашка липнет к телу – это можно пережить – но больше его беспокоят коричневые кляксы кофе на чужом перебинтованном запястье. – Простите, – спешно проговаривает Чан, желая ухватиться за возможность побыть ещё рядом, – Моя вина. Я могу помочь Вам поменять бинты? – О, – парень осматривает свою руку, будто только сейчас понимая, что задело не только Чана, и хмурится, – Нет, ничего страшного. – Но у Вас вряд ли получится самостоятельно. – Мне как-то неловко соглашаться. Я Вас совсем не знаю. – Мы виделись в больнице пару дней назад. Вы были на приёме у моего коллеги. Ненадолго Чану становится неловко тоже – от того, как его сканируют взглядом, видимо, пытаясь вспомнить. Но на лице напротив мелькает узнавание, а напряжённые было плечи следом слегка расслабляются. – Только если я Вас не задержу. Но сперва мне нужно поставить картины. Чана и просить не приходится, как он уже перехватывает у парня большую широкую сумку, удивляясь тому, как легко он удерживал эту тяжесть одной рукой. Даже если ему и хотелось возразить, в итоге он принимает и эту помощь как факт, молча обходит Чана со стороны и достаёт ключи, открывая то самое помещение, перед которым Чан стоял неизвестно сколько. – Так Вы друг Хёнджина? – Вы его знаете? – Меня зовут Чан. Может быть, он говорил обо мне? – Говорил, – он, кажется, колеблется с ответом, но всё же сдаётся, вздыхая, – О том, что Вы необычайно сильно заинтересовались моими работами. Меня зовут Сынмин и я, честно говоря, пока не понимаю, что такого Вы в них нашли. Чан игнорирует резко вспыхнувшее, зудящее на кончиках пальцев желание открыть и посмотреть, что за картины Сынмин принёс на этот раз. Сынмин. Имя перекатывается на языке слишком приятно, заставляя снова почувствовать что-то необъяснимо родное и давно забытое. Точнее, специально задвинутое в самый дальний угол, лишь бы не вспоминать и не ощущать горькое послевкусие. – Давайте я Вам хотя бы другой стаканчик кофе куплю, – шепчет оттиснутый от кассы в аптеке Сынмин, пока работница пробивает товары, – А то мне уже как-то и неудобно. – Не надо. Он всё равно был для Хёнджина. И, если можно, – Чан придерживает ему дверь на выходе, – Перейдём на «ты»? Сынмин кивает. И вновь так уверенно маневрирует меж людей, толпящихся на рынке, что Чан еле за ним поспевает. Прикрытая за ними со скрипом дверь ощущается и как спасение от лишних звуков, лишних глаз, и как личная пытка для мечущейся наедине с Сынмином души Чана. Потому что он кажется тем, кого Чан потерял, пускай он даже совсем его не знает. Не знает, однако всё внутри тянется к нему, как к самому важному, но когда-то потерянному. От первого касания бросает в жар. Сынмин морщится, когда Чан разворачивает его слипшийся на запястье бинт, и поджимает губы, но не выдаёт ни звука, пока он растирает по бледной коже мазь. – Не больно? – Растяжение приносит мне больше разочарования, чем неудобства, – Сынмин считывает немой вопрос на лице Чана и поясняет дальше, – Не могу рисовать. – Очень жаль это слышать. Искреннее сочувствие фонит от Чана почти осязаемыми волнами, пока он чётко выверенными движениями, скрывая лёгкий тремор в пальцах, фиксирует Сынмину запястье свежей перевязкой. И размышляет: каким образом, какими словами ему расспросить о картинах, чтобы не отпугнуть, показавшись слишком любопытным и навязчивым? Он итак уже, наверное, достаточно преследовал идею их встречи, чтобы заставить насторожиться. Хотя каждый раз, когда Чан прислушивался, включал все свои способности просканировать человека так, как не могут другие – он не мог уловить ни слишком учащённого сердцебиения ни дрожи в теле. – Насчёт пейзажей, что я купил… Они… Я был в этих местах, – Чан не находит ничего лучше, чем всё-таки сказать хоть часть правды, – И ты с таким великолепием и такой точностью, но своим стилем, перенёс их на холст, что… Меня это просто поразило. Удивление расплёскивается в широко распахнувшихся глазах Сынмина. Он долго молчит, будто не веря тому, что услышал. – Я даже не знаю, что сказать. Наверное, прозвучит странно, но… Я писал их не с реальности. Те цветочные поля, море, скалы – всё это мне снилось. Так много раз, что яркие картинки было не прогнать из головы, пока я не превратил их в осязаемые под пальцами краски. И настаёт очередь Чана ошеломлённо замолкнуть. Сны. Ещё один пазл в копилку мистических совпадений и ощущений Чана. Ещё одна частичка, заставляющая всё больше склоняться к пульсирующей внутри надежде, что Сынмин – перерождение души единственной любви Чана за всю его долгую, бесконечную, бессмертную жизнь. Ведь это могут быть воспоминания. Как бы необъяснимо это не было, но Чан всегда хотел верить, что вспомнить свою прошлую жизнь возможно. Что прошлые жизни в принципе существуют. Потому что он обещал его дождаться. – Чан? – тихий голос Сынмина вынуждает сморгнуть далёкий образ, плавно перетекающий в его черты лица, и вздрогнуть, – Это очень странно, да? – Странно, – эхом отвечает он, чувствуя, как его прошибает насквозь быстрой искрой нервозности со стороны Сынмина. Стоит ли рассказать ему всё? Или Чан покажется сумасшедшим, потому что такая правда со стороны может явно выглядеть полнейшим бредом? Может быть, если вывалить на Сынмина ещё больше, то он и вовсе дойдёт до выводов, что Чану показалось, что такие пейзажи можно увидеть и не только там, где именно был Чан. Не стоит же теперь говорить, что он не просто там был, но и видел, как эти картины писались. Помогал смешать нужный цвет из красок, пачкал собственные руки и чужие щёки под переливы смеха, обнимал со спины, наблюдая за появляющимися на холсте мазками. Вместо того, что Чан мог бы сказать, он лишь просит Сынмина показать те картины, что он нёс сюда до их случайного инцидента. Хотя в затылке гудят наперебой и опасение и предвкушение увидеть вновь что-то знакомое. Сынмин изучающе и настороженно следит за тем, как Чан их рассматривает – возможно, ждёт той самой реакции, когда он вцепится в картину, не желая её отпускать. Но до самой последней Чан не видит ничего такого, хотя и без этого не восхититься красотой, созданной Сынмином просто невозможно. – Они прекрасны. – Но нет того, что ты бы хотел забрать домой. Сынмин даже не спрашивает – он ведь знает лучше Чана, что и почему он написал, откуда взялось вдохновение. Чан же обдумывает его слова, не торопясь ответить, ведь даже если его догадки про перерождение верны, это не отметает того, что и в новые картины Сынмина он может запросто влюбиться. Если узнает его в этой жизни получше, если послушает ту маленькую частичку внутри себя, которая продолжает необъяснимо взрываться чувствами от каждого нового взгляда на Сынмина. – Я не хочу делить твои работы на плохие и хорошие, Сынмин, – говорит Чан, поддавшись порыву и всё-таки зацепив его пальцы своими, – Я правда думаю, что они все достойны восхищения, но только не все так сильно задевают именно моё сердце. – Почему-то… Я понимаю. Где-то глубоко внутри. И ещё я знаю, что точно бы захватило твоё внимание – но эта картина ещё не закончена, и стоит у меня дома. Сынмин прерывается, сжимая пальцы Чана в ответ и обводя взглядом стены, увешанные его и Хёнджиновыми работами так, что среди них не найдёшь пустого места. А потом сокрушает Чана ещё одним откровением: – Деревянный дом с зелёными ставнями у кромки леса, скрытый лёгкой дымкой тумана снился мне каждую ночь, уж не знаю сколько раз подряд. Но я всё никак не могу уловить, какого цвета должна быть крыша… – Лимонно-жёлтая, – перебивает Чан, отчаянно пытаясь отмахнуться от воспоминаний о том, как этот дом горел. Сынмин вдруг смотрит на него так, будто Чан решил вопрос жизни и смерти, а не просто.. не смог удержаться от подсказки. Смотрит молча, изучающе, отчего даже мурашки по спине спускаются. И, наконец, спрашивает: – Будет ли странно пригласить тебя к себе на чай?