Первая и неповторимая...

Тёплый вечерний свет лампы мягко освещал небольшую кухню в домике на улочке Колокольчиков, принадлежащему музыканту Гусле. За окном тихо шелестели листья, а в воздухе витал аромат свежезаваренного чая с мятой и мелиссой. На столе стоял красивый фарфоровый чайник, две чашки и небольшое блюдо с ягодным печеньем, которое Цветик принёс с собой. Они сидели друг напротив друга. Гусля, в своей любимой светло-фиолетовой рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей, держал чашку обеими руками, согревая свои ледяные ладони о горячий фарфор. Цветик, с мягкой улыбкой, смотрел на него поверх своей чашки, а его золотистые локоны слегка растрепались после долгого и немного ветряного дня. — …и вот представь, — продолжал Гусля, слегка улыбаясь уголками губ, — я закончил эту новую сонату всего за три ночи. Назвал её «Осенний этюд в миноре». Там такая партия для скрипки, что даже у меня мурашки по коже бегали, когда играл. Думаю, на следующем концерте в Цветочном городе её стоит сыграть. Как думаешь, стоит добавить струнный квартет или оставить соло? Цветик наклонил голову, его глаза тепло блестели. — Конечно стоит! — поэт светло улыбнулся. — Ты же знаешь, как я люблю, когда ты пишешь что-то полифоническое и гармоничное. Меня прямо за душу каждый раз берет, а по спине бегут мурашки. Я бы с удовольствием пришёл её послушать! Может, даже написал бы что-нибудь под эту неё. У меня как раз новые стихи в осенних тонах начинаются прямо как твоя музыка. Гусля тихо рассмеялся, поставил чашку и провёл пальцами по краю стола. — Вот это уже интересно… — он завёл за ухо каштановую кудряшку, выбившуюся из хвоста. — Я уже себе представляю: твои стихи и моя музыка вместе… Я правда не знаю как это будет работать с сонатой, но — Гусля хмыкнул. — почему бы не поэкспериментировать? — поэт лишь усмехнулся. Они помолчали немного, наслаждаясь тишиной и тёплым чаем. Цветик сделал маленький глоток, поставил чашку и посмотрел на Гуслю более внимательно. Его пальцы слегка коснулись фарофорового цвета руки музыканта на столе. — Гусля… — начал он мягко. — Можно задать тебе один вопрос? Музыкант кивнул, слегка приподняв бровь. — Конечно! Спрашивай, зачем же спрашивать чтобы спрашивать? — хмыкнул он. Цветик немного помедлил, но всё же продолжил: — А у тебя кто-то был до меня? Гусля замер, а затем тяжело выдохнул, плечи его слегка опустились. Он отвёл взгляд в сторону, на тёмное окно, и пальцы сильнее сжали ручку чашки. — Ну да… была… Цветик моргнул, в его голубых глазах мелькнуло лёгкое удивление. — Была? Малышка что-ли? — Ну да, — тихо подтвердил Гусли, снова тяжело вздохнув, вспомнил давно забывшийся образ первой любви. Цветик мягко сжал его руку вновь. — Как её звали? Расскажи мне про неё, если хочешь… — поэт старался не давить, но интерес пожирал его изнутри. Гусля посмотрел на него долгим взглядом. В карих глазах отразилась целая буря чувств: нежность к Цветику, смешанная с воспоминаниями, которые он давно старался не трогать. Несмотря на это, он медленно кивнул. — Да, конечно… хочу. Только… — он замялся. — это не самая лёгкая история. Он откинулся на стуле, провёл рукой по своим каштановым кудрявым волосам, смахивая прядь со лба, и снова тяжело выдохнул, словно собираясь с силами. Чашка с чаем осталась стоять нетронутой уже несколько минут. Гусля помолчал, собираясь с мыслями, а потом тихо заговорил: Я стоял перед зеркалом в нашей обшарпанной ванной общежития и не узнавал себя. Моё бледное аристократическое лицо, которое когда-то нравилось преподавателям консерватории, теперь выглядело измождённым. Тёмные синяки под глазами — как будто я неделю не спал. Растянутая старая футболка, растрёпанные обычно уложенные кудри, а также зубная щётка в бледной руке. Я был похож на привидение! Сегодня должна была быть первая лекция у Виоло. Имя этого мерзавца ударило внутри, как фальшивая нота. Я не видел его несколько месяцев и, честно сказать, видеть совершенно не хотел. Зубы сами собой сжались так, что челюсть моя заныла. Я знал что в таком виде я к нему ни за что пойду! Ни за что! Давать этому…подворотному псу наслаждения от его правоты я был не намерен. Все-таки доказать Виоло, что он глупец было необходимо! Я быстро сполоснул щётку, собрал кудри в аккуратный хвост и достал тональный крем, который мне когда-то всучила однокурсница, глядя на мои мешки под глазами. За пару минут я замазал синяки, а затем выровнил тон своей кожи. Посмотрев на себя ещё раз — и криво, саркастично улыбнувшись отражению, я сказал: — Ну что, красавчик? — хмыкнул я. — Пойдём смотреть на ублюдка? Как сейчас помню завтракать я не стал. Меня итак чуть не вывернуло от одной мысли о Виоло! Я лишь закрыл свою комнату в общежитие и пошёл в консерваторию, готовясь держать лицо. Когда я подходил к аудитории, сердце колотилось где-то в горле. Я как раз тянулся к ручке двери, когда вдруг из-за угла буквально вылетела девушка. С которой мы очень невовремя столкнулись. — Ой! Прости! — звонко воскликнула она и схватила меня за руку, чтобы я не упал. Я поднял глаза и… замер. У неё были ярко-розовые пряди в волосах, рваные джинсы, вызывающе красные губы и чёрная футболка с надписью «#DuckU». Она выглядела так, будто пришла не в консерваторию, а на панк-концерт. И при этом улыбалась так искренне и светло, что у меня внутри что-то щёлкнуло и перевернулось. Я никогда не видел и не чувствовал чего-то подобного! «Кто ты такая, бемоль тебя возьми?» — всё думал я. — Ничего страшного, — выдавил я, всё ещё держа её за локоть. — Я сам зазевался… — я помню как отвёл глаза в то время как она звонко рассмеялась. — Я Ноточка. — Сказала она, протянув свободную ручку. — А ты… подожди, — она остановилась. — не говори мне, я сама догадаюсь! — она задумалась, а потом выпалила. — Ты же Гусля, да? Кантеле? Я тебя видела на поступлении! — Да, я Гусля, — ответил я и неожиданно для себя улыбнулся. Улыбка вышла на самом деле искренней, а не саркастичной, которой я наградил зеркало утром. — А ты… на пару к Виоло? — Ага, — она скривилась. — Но, если честно, я уже жалею, что пришла. У меня настроения ноль, а этот тип, говорят, ещё тот зануда… — она закатила глаза. Я не мог с ней не согласиться, Виоло действительно зануда ещё та… Не знаю откуда взялось это взялось, но из-за чего-то мне резко захотелось поиграть на нервах Виоло. Я вдруг понял, что совершенно не хочу заходить в эту аудиторию! Не хочу видеть его лицо, слышать его голос, притворяться, что между нами ничего не было. Я предложилл ей то, что никогда бы не предложил, если бы жил с Виоло. — Знаешь что? — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — А давай не пойдём? Ноточка приподняла бровь, а затем улыбка стала шире. — То есть прогуляем первую пару? — хитро сказала она. — Именно! — я пожал плечами. — Пойдём куда-нибудь. Попьём кофе на свежем воздухе, мороженое поедим, всё что угодно, только не сюда… — я кивнул на дверь. Она секунду смотрела на меня, будто оценивала, серьёзно ли я. Потом рассмеялась и кивнула: — Слушай, а ты мне сразу понравился! — она легонько пихнула меня кулачком. — Я за любой движ, пошли конечно! Только с тебя шоколадный рожок! — она хихикнула. — Договорились, — ответил я, подмигнув ей. Мы развернулись и пошли прямо по коридору, рассматривая портреты величайших музыкантов, удаляясь от аудитории неспешным шагом, а потом вышли на улицу, оставляя Виоло позади.

***

— Ух, ты, Гусля! Ну, паразит… — хмыкнул Цветик. — Уроки прогуливал… — Каюсь… — закатил глаза музыкант. — Да, было. — Ну всё давай дальше! — Хорошо…

***

Я не могу сказать что видел это сам, но однокурсники потом мне рассказали как внутри, за окном аудитории, где шёл урок, Виоло как раз начал свою тщательно подготовленную речь. Он стоял у доски, чуть более напряжённый, чем обычно. — …и я надеюсь, что вы понимаете, что обучение в нашем учреждении — это привилегия! И я не потерплю прогулов своих лекций, а также невыполнения указаний, — говорил он, стараясь, чтобы голос звучал строго. — Некоторые студенты, возможно, имели причины пропустить прошлые занятия, но я готов… Он случайно посмотрел в окно и замер на полуслове. Прямо под окном, на небольшой лавочке, я сидел с этой розововолосой девчонкой. Мы уже целовались — сначала осторожно, потом всё смелее. Моя рука лежала у неё на талии, её пальцы запутались в моих волосах. Виоло сглотнул. Лицо его слегка побледнело, но он быстро взял себя в руки. — …готов обсудить все вопросы лично, — продолжил он чуть более жёстко. — Хотя, видимо, некоторые предпочитают решать свои «вопросы» совсем другим способом. По аудитории пробежал смешок. Кто-то из задних рядов тихо спросил: — Это Гусля там, что ли? — несколько студентов привстали со своих мест, чтобы выглянуть в окно. Заставив Виоло резко хлопнуть линейкой по столу. — Вернёмся к теме! — отрезал он. — Бах, прелюдии и фуги…

***

— Да уж… — Цветик отпил своего чаю. — Нервишки ты своему родителю помотал конечно знатно… — он улыбнулся. — Зная о Виоло не по наслышке я смею предположить что его чуть Кондратий не хватил от Ноточки? — Это да… — улыбнулся Гусля. — Но ты не понимаешь, она была невероятно добра и умна. Я не мог не влюбиться в неё… — перед Гуслей внезапно возник облик его первой любви, но он с горечью покрутил головой, стряхнув её обличие. — Ну, ладно рассказывай дальше! — не унималмя Цветик. — Да? А, да… В общем…

***

С ней мне было очень хорошо… Ты даже не представляешь себе насколько я её любил. Я помню как каждый раз мы вылетали из консерватории дабы глотнуть свежего воздуха после целого дня в заперти. Помню как мы гуляли в Солнечном городе, когда небо было словно разрисовано акварелью в злато-розовых тонах, а воздух пах цветами акации… Мы вырвались из университета сразу после последней пары. Она схватила меня за руку прямо в коридоре, рассмеялась своим звонким смехом и прошептала: «Долой скуку, Паганини! Пойдём хоть поживешь немного!» и потащила меня мордент знает куда. Мы выбежали за городскую черту, к большому сивому озеру, окружённому старыми ивами. Обувь бросили на тёплый песок у самой кромки воды. Ноточка первая скинула свои лёгкие кеды и, подхватив подол своего лилового летящего платья, побежала по мелководью. Вода была ещё тёплой от дневного солнца, но уже начинала холодить пальцы. — Гусля! Ну же! — крикнула она, оборачиваясь. Её розовые пряди разлетались на ветру, а глаза сияли, как два маленьких солнышка. — Не стой столбом! Догоняй давай! Я стоял секунду, глядя ей вслед. Мре никогда не забыть то чувство что разливалось по венам, когда я был с ней. Его не передать словами, понимаешь? Я редко позволяю себе такое, ты знаешь это лучше всех. Жля меня достаточно сложно заставить себя… Впрочем, не важно. Главное что рядом с ней всё это отступало! Я мог забыть себя и лна бы за это не осудила, поэтому я исправно скидывал свои туфли, закатывал брюки и бежал за ней следом. Босые ступни касались мокрого песка и тёплой воды. Каждый шаг отдавался лёгкой щекоткой и прохладой. Мы бежали вдоль берега, звонко смеясь, иногда брызгая друг на друга водой. Ноточка громко вскрикивала, когда холодные капли попадали ей на ноги, а я ловил её за талию, чтобы не дать упасть. Это была самая настоящая свобода. После стольких лет жизни с Виоло, я наконец-то её познал! Впервые за долгие годы я чувствовал себя живым, а не забитым малышом что не способен ни на что в этом мире. Не талантливым скрипачом, не бывшим воспитанником Виоло, не тем, кто должен соответствовать ожиданиям. Просто Гуслей. Коротышкой, что был влюблён до дрожи. — Ты такой быстрый! — задыхаясь от смеха, кричала она, когда я догнал её и нежно обнял сзади. — Я думала, классики только пальчиками по нотам так быстро бегают! — Ну, я рад что щастал тебя в расплох! — ответил я, уткнувшись носом в её волосы. Они пахли малиной, мятой и бензином, что хранился в гараже, где она писала свои песни, но этот запах был моим самым любимым. Мы остановились, тяжело дыша, и повернулись лицом к озеру. Солнце уже касалось горизонта, окрашивая воду в огненно-оранжевые и розовые тона. Небо медленно темнело, переходя в глубокий индиго. Обнявшись мы стояли босиком на мокром песке, вода ласково омывала наши щиколотки, а ветерок трепал длинные волосы. Ноточка прислонилась спиной к моей груди. — Красиво, правда? — тихо спросила она. — Вот это жизнь, а не прятаться в четырёх стенах с инструментами! Да, Гусленька? — она хитренько посмотрела на меня, закинув голову назад. — Да… Это жизнь… — прошептал я, обнимая её крепче. Внутри у меня разливалось такое нежное, почти болезненное тепло. Я любил её так сильно, как никто никогда не любил меня до этого. Любил каждую её странность: как она напевала себе под нос неправильные мелодии, как морщила нос, когда спорила, как могла часами говорить о том, что музыка должна быть свободной, а не с кучей правил по гармонии. Ч просто любил её, а она любиоа меня в ответ Мы немного отошли от берега, к нашему растеленному фиолетовому клетчатому пледу, где уже лежали наши пара бутербродов и банки с лимонадом. Ноточка села первой, поджав под себя ноги, и похлопала по месту рядом, явно давая понять чтобы я сел побыстрее. — Давай есть, ну, Гуслечка… Быстрее давай, в темпе вальса! — подгоняла она. — Я умираю с голоду после нашего забега! Я опустился рядом. Бутерброды были холодными, с обычной тонко нарезанной колбасой и кусочками сыра, но рядом с ней они кащались мге шедеврами кулинарии! Мы смеялись обсуждая пары, а я пытался цапнуть кусочек её бутерброда, ведь мне всегда казалось что у нее вкуснее! — Эй, это нечестно! — хихикала она. — Мой бутерброд! Фу, плохой Гуслечка, плохой! — шутливо отчитывала меня она, пытаясь отжать свой законный бутерброд. — Наш, — всегда поправлял её я. Мы доели, очень некультурно вытерев руки о плед, и с предвкушением взялись за шоколад. Ноточка отломила кусочек и поднесла к моим губам. — Открой рот, серьёзный мой. — прошептала она. Я послушно естественно его открыл, поймав её пальцы губами. Темный шоколад таял на языке, сладкий, но с небольшой горчинкой. Ноточка смотрела на меня с такой нежностью, что я буквально забывал как дышать! Внутри у меня всё пело баллады и арии! Я чувствовал себя так будто мне не нужно в этой жизни больше ничего. С Ноткой прошлое отступало, а глубокие шрамы на душе и на руках переставали болеть. Я был невероятно счастлив… Когда стемнело окончательно и над озером зажглись первые звёзды, мы ложились на плед, прижавшись друг к другу. Ноточка клала голову мне на грудь, а я обнимал её, перебирая пальцами её ярко розовые пряди. — Знаешь, — тихо говорила она, глядя вверх, — когда я с тобой, мне кажется, что даже звёзды играют музыку. Только для нас… Я на секунду замер, а затем повернул голову и поцеловал её в макушку. — А когда я с тобой, я чувствую, что могу всё. Что музыка — это не долг, а подарок. Ты… ты возвращаешь мне радость, Ноточка. Я думал, что уже никогда не смогу так сильно любить… Она приподнялась на локте и посмотрела в мои глаза. Её лицо освещали только звёзды и далёкий свет луны. — Я тоже тебя очень люблю, Гусля… — теплое чувство разливалось внутри словно ароматный травяной чай. — Даже когда ты хмуришься и говоришь про свои сложные этюды… Мы улыбались друг другу словно умалишенные, а потом медленно потянулись навстречу. Сначала поцелуй был нежный и осторожный, словно темп перед третьей частью Лунной сонаты, потом всё глубже и жарче. Я обнял её крепче, чувствуя, как бьётся её сердце рядом с моим. В этот момент я был безмерно счастлив. Каждая клеточка моего тела пела. Я любил её так, как любят только в первый раз — отчаянно, всем сердцем! Любил её смех, её свободу, её силу и нежность. Любил то, как она принимала меня целиком — со всеми шрамами и сложностью моего тяжелого характера. Мы целовались долго, под огромным звёздным небом, пока озеро тихо плескалось у берега. Иногда отрывались, чтобы посмотреть друг на друга и улыбнуться, а потом снова тянулись навстречу. Время словно совсем перестало существовать. Был только этот момент — босые ноги, сладкий вкус на губах, обжыгающее дыхание и огромная, светлая любовь. — Останься со мной навсегда, — прошептал я между поцелуями. — Я здесь, — ответила она, касаясь моей щеки. — Я с тобой. В ту ночь я чувствовал себя самым счастливым коротышкой на всем белом свете. С ней я снова научился верить, что жизнь может быть не только борьбой и долгом, но и вот этим — бегом босиком по воде, разламыванием бутербродов на двоих, поцелуями под звёздами и ощущением, что всё хорошо…

***

— Ну раз так всё было хорошо, то чего ты сейчас со мной? — спросил вполне себе логичный вопрос Цветик. — Потому что… — Гусля словно посмотрел сквозь Цветика, а затем сказал. — Потому что я люблю тебя больше… — он горько улыбнулся обняв, подскочившего к нему Цветика. — Ой, подлиза ты, Гусленька… — хмыкнул поэт, во фрак музыканта, а Гусля лишь тяжело вздохнул, быстро смахнув с щеки побежавшую слезу.

***

В тот вечер они гуляли по тихим улочкам Солнечного города, держась за руки. Солнышко уже давно село, но воздух всё ещё оставался тёплым. Ноточка шла чуть впереди, иногда оборачиваясь и улыбаясь ему своей самой светлой улыбкой — той, от которой у Гусли внутри всё замирало и расцветало одновременно. — Завтра у нас важный экзамен, — напомнила она, слегка сжимая его пальцы. — Я уверена, мы справимся! — гордо воскликнула она — А ты придёшь на мой посмотреть? — спросил он, притягивая её ближе. — Конечно приду. Не пропущу же я, как мой виртуозо будет блистать! — она чмокнула его в щеку. Музыканты остановились у старого фонаря. Ярко желтый свет падал мягко, освещая её лицо. Ноточка поднялась на носочки и поцеловала его, а Гусля обнял её так крепко, словно хотел запомнить каждую секунду их совместного времяпровождения. — До завтра! — прошептала она, отстраняясь и касаясь его щеки. — До завтр… — ответил он, целуя её в последний раз. — Я уже буду ждать тебя после экзамена! Она кивнула и улыбнувшись, помахала ему рукой на прощание, прежде чем свернуть за угол. Гусля ещё долго стоял на месте, глядя ей вслед. На следующее утро малыш проснулся рано. Солнечные лучи пробивались сквозь занавески общежития в котором он выживал. Музыкант умылся, привёл себя в порядок, аккуратно уложил волосы и взял скрипку. Перед выходом ещё раз просмотрел в ноты — хотя знал программу наизусть. Он волновался, но бушующий адреналин был ему приятен. Он ге мог перестать думатб о ней. О том, как она будет улыбаться ему после экзамена, а также о том как они поцелуются, сдав всё на отлично. Экзамен принимал Тремоло — строгий, но справедливый преподаватель, который всегда ценил чистоту исполнения. Гусля играл сосредоточенно, но вкладывая всю свою душу. Пальцы уверенно бегали по струнам, каждая нота звучала чисто и выразительно. Когда он закончил, в аудитории повисла напряжённая тишина, а потом Тремоло кивнул с одобрением. — Отлично, Кантеле… — похвалил он. — Техника на высоте, эмоция тоже присутствует. Пять. Как всегда на отлично! Гусля поклонился, чувствуя как его наполняет гордость, что-что, а играть Виоло его научил. К этому претензий нет. Однокурсники шептались, кто-то даже похлопал. Но Ноточки в зале не было. Он огляделся ещё раз — её ярких розовых прядей нигде не видно. «Наверное, задержалась», — подумал он. Прошло полчаса. Экзамен продолжался, но Ноточка так и не появилась. Музыкант начал беспокоиться. Вдруг в аудиторию вошёл помощник декана. Он подошёл к Тремоло и тихо что-то сказал ему на ухо. Лицо преподавателя изменилось. Он побледнел, тяжело вздохнул и медленно встал. — Тишина, пожалуйста, — произнёс Тремоло. Голос его звучал непривычно тяжело. Все замерли. Гусля почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. — Только что звонили из университетской администрации, — продолжил Тремоло, глядя в пол. — Ноточки… больше нет в живых. В аудитории повисла мёртвая тишина. Кто-то ахнул. Гусля стоял неподвижно, словно ему дали хлесткую пощечину. — Что? — тихо переспросил кто-то сзади. Тремоло тяжело выдохнул. — Её избил какой-то нехороший коротышка, которого уже давно разыскивали… — преподователь еле сдерживал слезы. — Сегодня его наконец поймали. Её пытались спасти… но не успели. Она умерла сегодня ночью в больнице. Слова звучали как сквозь вату. Гусля стоял с каменным лицом, на котором не отразилось ни одной эмоции. Он просто кивнул, когда Тремоло посмотрел в его сторону, и тихо сел на место. Внутри же всё рушилось. Сердце сжалось так сильно, будто его раздавили. Мир мгновенно растерял свои краски. Всё внутри померкло в один миг. Радость, тепло, ощущение жизни — всё исчезло. Осталась только пустота и острая, режущая боль. Он досидел экзамен до конца, не чувствуя ничего, словно статуя из гипса. Не слышал, что говорили вокруг. Когда всё закончилось, Гусля молча взял скрипку и вышел из здания, даже ни с кем не попрощавшись. Дорога до общежития заняла вечность. Каждый шаг отдавался в груди. Он открыл дверь своей комнаты, закрыл её за собой и медленно опустился на кровать. Скрипка выпала из рук на пол. И только тогда он позволил себе сломаться. Горькие, тяжёлые рыдания вырвались из груди. Гусля согнулся пополам, вцепившись пальцами в свои темные волосы. Слёзы текли не останавливаясь. Он плакал так, как не плакал никогда в жизни — громко, отчаянно, с хриплыми всхлипами. «Ноточка… — шептал он сквозь слёзы. — Почему… Как же так… До завтра… Мы же сказали «до завтра»! Почему именно ты?! Боль была невыносимой. Он любил её всем сердцем. С ней он впервые почувствовал себя живым. А теперь этот кусочек жизни забрали Буквально вырвали его из души музыканта с корнями, оставив в сердце огромную темную дыру. Он плакал долго, до тех пор, пока не осталось сил. Малыш свернулся на кровати, прижимая к себе подушку, и продолжал тихо всхлипывать. В тот день внутри Гусли что-то навсегда сломалось. Светлая, первая любовь ушла, оставив после себя только шрамы и пустоту… Он помнил как стоял во всем черном на её похоронах и вновь его щеки отмывали соленые, словно море, слезы. Как ветер развивал его кудри, и то как он умолял не закапывать её гроб. Никто не умирал, никто! Такие убожества как Виоло жили вечно, а она. Она… Она нет… Зная, что она бы никогда в жизни не хотела бы чтобы он сломался, Гусля продолжал жить. Жить, творить и учиться, но без неё именно «жить» он не смог пока не встретил Цветика, ну вернее Пудика. Гусля научился играть на гитаре для неё и приходил на её могилу, играя её старые и свои специально для неё написанные песни. Он очень сильно её любил, даже когда её не было рядом… Гусля долго старался отпустить её, но так не смог. Пытался любить кого-то другого, но никого не любил так как любил её…