День сурка

      С изменением регламента и хода гоночного сезона расстановки сил в гонках очень изменились, вот и конец канадского этапа стал очередным разочарованием. Обычно после гонки, какой бы она ни была, наступало странное чувство расслабления и завершённости: самолёт, перелёт домой, несколько дней отдыха и снова работа, что отвлекала от событий прошлой гонки. Но сегодня Джордж чувствовал только глухое раздражение, въевшееся под кожу ещё в тот момент, когда машина заглохла прямиком посреди круга. Вся накопившаяся за последние недели усталость вылилась в яркие всплески раздражения. Сход был бы не таким обидным, если бы в этот момент не шла ожесточенная борьба с напарником по команде, если бы не было шансов на победу. Но часть эмоций все же приходилось сдерживать, даже несмотря на желание швырнуть шлем прямиком в стену.       По дороге домой Расселл почти не спал, как делает это обычно, только коротко отвечал на сообщения команды, не читая их до конца. Он вновь и вновь возвращался к одним и тем же секундам гонки, пытаясь понять, в какой момент совершил непоправимую ошибку, заставив мотор отказать. Рациональная часть прекрасно понимала, что сейчас стоит оставить мысли о работе и отвлечься от самоанализа, но когда подключается злость, то отключается разум.

***

      Дверь дома открылась почти бесшумно, внутри стояла непривычно неприятная тишина, даже кот не вышел встречать своего второго хозяина, на что Расселл не особо расстроился. За последние месяцы гостиничные номера стали привычнее, несмотря на большие перерывы между этапами. Осознание того, что неприятно находиться в собственном доме, кольнуло больно где-то внутри. Расселл на это ощущение лишь тяжело вздохнул и медленно снял обувь, скинул с плеча рюкзак, оставляя его на вешалке. Вглубь дома, из-за напряжения, Джордж двинулся практически на носочках — меньше всего ему сейчас хотелось пересечься с Оскаром, который прилетел раньше. Как назло, послышался звон посуды с кухни, что четко дало понять — Пиастри все еще не спит.       Предвкушение увидеть Оскара вне работы покалывало пальцы. Невозможность огласки их отношений и постоянная круговерть дел привели к не самому приятному разговору и решению взять паузу в отношениях. Оба парня прекрасно осознавали, что с их сложившимся графиком, постоянным присутствием прессы времени на совместный досуг просто не будет, да и начальные этапы показали, насколько сильно натянуто напряжение во время Гран-при. Было странно не проводить вместе и перерыв, Оскар сам отказался от этого, желая разобраться в собственной голове и работе.       По странному стечению обстоятельств только после Канады Джордж решился предложить Пиастри провести время вместе. Что один, что второй ждали именно этого дня почти месяц. Было необходимо восполнить утраченные моменты их совместной жизни и просто выдохнуть, оставив гонки. И вот этот день настал, но вместо желания провести время с любимым человеком оба привезли домой усталость и ощущение собственной несостоятельности.

***

      Оскар стоял, опираясь ладонями о столешницу, и неподвижно смотрел в окно, когда Расселл тихо вошел на кухню. Пиастри сам чувствовал, насколько сильно напряжены плечи, а шея болит так сильно, что эта боль отдает в голову и никакие обезболивающие уже не помогают. Даже услышав, как открылась комнатная дверь, он не обернулся сразу, будто собирался с силами прежде, чем встретиться взглядом с человеком, которого одновременно безумно не хватало рядом и с которым теперь почему-то стало неловко вплоть до мурашек.       С Джорджем в одном помещении было неуютно находиться не только из-за длительной разлуки, но и потому, что в данную минуту хотелось остаться совершенно одному и не говорить до завтрашнего утра по причине паршивого настроения. Если одиннадцатое место не было неудовлетворительным результатом для большинства пилотов, многие весь сезон даже не заезжают в очки, то для Пиастри этого оказалось достаточно, чтобы чувствовать разочарование в самом себе. Этот год был слишком контрастным прошлому: в 2025 он боролся за титул, никогда не выпадал из топа и держал планку, не опускаясь ниже девятого места, одним разочарованием стала дисквалификация в Лас-Вегасе. В этом же году выходит все иначе, разочарований стало в разы больше: на первых двух гонках Оскар даже не стартовал, порадовали подиумом только уик-энды в Японии и США, остальные результаты тоже были достаточно посредственными.       И главная проблема заключалась в том, что Пиастри прекрасно понимал, что сегодня, да и в этом году, мог показать гораздо больше; понимал, сколько ошибок допустил по ходу Гран-при, и, наверное, хуже всего было осознавать, что оправданий этому нет. В голове до сих пор крутились разговоры с инженерами, собственные радиосообщения и мысли о каждой потерянной секунде, поэтому появление Расселла дома не принесло ожидаемого облегчения. Скорее, наоборот, добавило ещё одну проблему, с которой он совершенно не представлял, как справиться. Он просто не знал, о чем начать разговор, ведь партнеру сейчас в разы хуже, но в голове нет ни одного слова поддержки, нет даже уверенности в том, что Джордж захочет сейчас услышать эти слова. Становилось только хуже от осознания, что он несколько лет боролся за место в топе, а в конечном итоге не смог удержать планку.       — Привет, — наконец выдавил из себя Оскар, сразу защитно скрестив руки на груди. Это слово прозвучало настолько тихо и нехотя, что почти растворилось в шуме дождя за окном.       — Привет, — голос Расселла тоже был далеко от довольного, привычно мягкого тона.       Лицо британца было заметно напряжено, несмотря на все попытки расслабиться, затянувшееся молчание давило сильнее, чем он был готов признать. Джордж подошёл ближе, остановившись по другую сторону кухонного острова. Между ними оставалось всего несколько шагов, но ощущались они почти как километры. Вот Оскар, его Оскар, стоит в метре, есть возможность обнять любимого человека, наконец почувствовать себя дома. Только странная обида и холод в чужих глазах смешиваются с напряжением от совместного разочарования в себе — не дают приблизиться.       Молчание снова затянулось, и оба парня старательно избегали прямого зрительного контакта. Оскар снова отвернулся к стойке у плиты, убирая последствия своего быстрого ужина, Расселл же просто налил себе воды из фильтра и, выпив половину стакана, делал вид, что его грани очень интересные. Раньше в такие моменты кто-нибудь обязательно сокращал расстояние, обнимал, отпускал какую-нибудь глупую шутку, снимая напряжение за считанные секунды. Сейчас же никто не решался сделать даже этого простого движения, потому что за время паузы появилась привычка держать «безопасное» расстояние между друг другом.       — Как долетел? — наконец спросил Оскар больше потому, что тишина становилась почти болезненной.       — Нормально, — Джордж ответил коротко, хоть и видел попытку завести диалог.       — Устал? — Пиастри привычно попытался смягчить тон, несмотря на то, что такой ответ кольнул внутри чем-то неприятным.       — А как думаешь? — ответ прозвучал жёстче, чем планировалось. Расселл заметил это сразу же по тому, как едва заметно напряглись плечи Оскара, но извиняться почему-то не стал. Слишком много раздражения накопилось за последние часы, чтобы тщательно выбирать интонации.       — Я просто спросил.       — Знаю.       И в этот раз ответ звучал еще более недовольным по сравнению с прошлым, поэтому за ним ничего не последовало, и на кухне вновь повисла тишина. Джордж открыл холодильник, машинально достал какой-то энергетик, звук открывающегося ключа с характерным пшиком заполнил нагнетающую атмосферу. Британец чувствовал на себе явно недовольный взгляд Оскара, потому что по ощущениям лопатки начали гореть.       — Видел результат, — негромко произнёс Джордж, наконец нарушая молчание, медленно поворачиваясь лицом к Пиастри. — Не твой уик-энд.       — Да, спасибо, будто я сам не заметил, — Оскар коротко усмехнулся, но в этом звуке не было ни капли веселья, зато сарказм в тоне читался отчетливо.       — Я не хотел… — Джордж нахмурился, делая несколько шагов вперед.       — Конечно, не хотел, — в не характерном для себя ярком недовольстве произнес австралиец.       — Оскар.       — Всё нормально.       — По тебе не похоже, что нормально.       Внутри Оскара что-то щелкнуло от этого обвинения, даже несмотря на то, что Расселл был прав. Он действительно не был в порядке, но вместо того, чтобы провести вместе вечер, его партнер пресекает любые попытки завязать диалог. Пиастри медленно повернулся к нему лицом, снова скрестив руки на груди, и в его взгляде не было злости — только усталость, смешанная с какой-то обидой непонятно на что.       — А по тебе? — фыркает Оскар, оценивающе проводя взглядом по Расселлу, что даже не удосужился переодеться после перелета.       — Причём здесь я? — Джордж шумно выдохнул.       — Потому что ты выглядишь так, будто готов сорваться на первого человека, который скажет что-то не то.       — Может, потому что я только что сошёл с гонки?       — Может. А может, потому что ты домой не хотел ехать, зная, что тут я.       Эти слова неприятно задели. Не потому что были несправедливы, а потому что в них оказалось слишком много правды. И Джордж хочет оправдаться, ведь он до сих пор любит Оскара и ценит его в своей жизни, но в голове не представляется возможность объяснить свое недовольство человеку, который выглядит как пороховая бочка.       — Нет, Оскар, причем тут ты вообще. У меня хуево прошла гонка, и да, я злюсь, но это не значит, что я не хочу тебя видеть.       — Правда? — Пиастри еще сильнее нахмурил брови. В обычный бы день он даже не обратил на это внимание, но сегодня Джордж получает глобальный взрыв, как плод долгой разлуки. — Тогда почему ты шарахаешься от меня сейчас, огрызаешься? Блять, да ты даже не обнял меня, когда домой пришел.       — Потому что я устал, — Расселл на секунду растерялся, явно не ожидая такого быстрого нападения со стороны австралийца.       — Нет. Потому что тебе некомфортно, но ты снова молчишь об этом.       Джордж уже хотел возразить, но вдруг понял, что не может, потому что Оскар прав. Весь путь домой где-то глубоко внутри сидело странное чувство тревоги, словно он возвращался не домой, а на очередную встречу с руководством команды, где снова придётся подбирать правильные слова и контролировать каждую эмоцию. Задело и то, что Пиастри даже не подумал обнять его первым, а ожидал действий от него.       — И тебе тоже, — тихо добавил Расселл, напрягаясь только сильнее. — Почему ты вообще меня обвиняешь в чем-то?       — Да. — Оскар отвёл взгляд. — Да никто не трогает уже тебя.       Казалось, именно сейчас можно было наконец сделать шаг навстречу друг другу, признать, что оба просто устали и сорвались, но вместо этого между ними снова повисла тяжёлая пауза, слишком длинная и липкая. Такое редко бывает между людьми, которые действительно любят друг друга, но если это происходит, то всегда следует себя вовремя остановить. Каждый ждал, что первый шаг сделает другой, каждый слишком сильно нуждался в поддержке, чтобы самому оказаться тем, кто её даст.       — Забавно, — наконец негромко произнёс Джордж, криво усмехнувшись. — Месяц мечтали оказаться дома одновременно, а теперь ведём себя так, будто встретились случайно в паддоке.       — Может, потому что там мы хотя бы знаем, как разговаривать друг с другом, — Оскар неловко опустил взгляд на собственные же руки, что теребили шнурки на домашних штанах.       — А здесь нет?       — Я уже в этом сомневаюсь, — Пиастри всего на секунду поднял взгляд, чтобы встретиться с непонимающим лицом британца, затем устало потёр переносицу. — Я начал сомневаться, что люблю тебя вообще. Просто я одновременно есть в твоей жизни и одновременно меня нет. Я заебался гадать, можно ли к тебе подойти, обнять, или ты снова увлечен работой, и как ты там тогда сказал: «Не хочу, чтобы меня от борьбы отвлекали чувства». Мы уже ахуеть как давно не слышим друг друга, даже если я сейчас скажу, что мне плохо, ты ответишь, что у тебя сход. Если ты скажешь, что тебе тяжело, я подумаю о своём одиннадцатом месте, и никто не поддержит другого.       Эти слова прозвучали как холодный душ. Расселл ожидал чего угодно — неприятных разговоров о вчерашней гонке, о том, что он как обычно не думает о Пиастри, даже ожидал простого диалога о чувствах и любви, предложения переключиться, — но никак не «я начал сомневаться, что люблю тебя вообще». По телу прошла неприятная дрожь, и в горле затянулся ком страха.       — Это звучит так, будто хочешь расстаться. — Джордж медленно покачал головой.       — Я не знаю, — Оскар прозвучал неожиданно тихо, — вообще не понимаю, что чувствую сейчас.       Эти слова стали последними гвоздями в крышку гроба спокойствия Расселла и его попыток хоть что-то в сегодняшнем вечере держать под контролем. Теперь он отчетливо почувствовал, как вместо тревоги внутри снова поднимается злость — не столько на Оскара, сколько на всю ситуацию, на бесконечный сезон, на расстояние, которое незаметно выросло между ними.       — Если ты действительно так считаешь, то зачем вообще мы решили попробовать снова? — голос стал заметно жёстче.       — Потому что я люблю тебя, Джордж, — фыркает Оскар, ответ выходит таким же недовольным. — Но любовь почему-то не научила нас разговаривать, и ты делаешь мне больно, поэтому я уже сомневаюсь.       — Не надо делать вид, будто виноват, блять, только я, — британец возмущённо вскидывает руками.       — А я этого и не говорил, — Пиастри закатывает глаза, отворачивая голову к окну.       — Зато постоянно намекаешь.       — Потому что ты слышишь обвинения там, где я просто пытаюсь объяснить свои чувства. И интересно, где это «постоянно», если мы уже месяц видимся только на работе, и то, потому что тебя пиарщики ко мне ссаными тряпками загнали.       — Нет, Оскар, ты сейчас просто говоришь так, будто всё это время страдал только ты, — продолжает наседать Джордж, усердно игнорируя вторую часть тирады Оскара. Он уже набирает воздух в легкие, чтобы сказать что-то еще, как Пиастри его перебивает:       — А разве ты хоть раз до этого спросил, каково было мне?       Последняя фраза повисла в воздухе. Никто из них уже не повышал голос, стараясь доказать свои чувства или оправдаться, но именно это делало ссору гораздо болезненнее. И самым страшным было то, что оба прекрасно понимали: причина их конфликта явно не в проигрышном заезде. Гонка лишь стала последней каплей в море обид и личных недосказанностей, принесённых домой вместе с чемоданами, усталостью и надеждой, что здесь наконец станет легче. Но легче не стало, и впервые за долгое время стены собственного дома показались теснее любого паддока. Что Джордж, что Оскар сейчас были напряжены до предела, вопрос оставался только в том, кто сорвется первым.       — Ладно… прости, — наконец произнес Пиастри после длинной паузы и напряженного зрительного контакта, от которого начало все искрить.       Джордж даже не поверил своим ушам, просто продолжал стоять, опираясь ладонями о холодную поверхность кухонной столешницы и теперь глядя куда-то в вечерний город, где огни машин расплывались в мокром асфальте длинными золотистыми полосами. Всё, что ещё несколько минут назад казалось таким важным, внезапно потеряло смысл, оставив после себя только опустошение. Он чувствовал себя человеком, который слишком долго держал на плечах неподъёмный груз и лишь сейчас позволил себе признать, что больше не может. Слова Оскара в этот раз по-настоящему задели за живое, и нужно было время, чтобы это переварить.       Пиастри подошёл медленно, будто опасаясь собственных действий. Несколько секунд он просто стоял рядом, не решаясь прикоснуться, а потом осторожно положил ладони Джорджу на плечи — они были напряжены настолько сильно, что мышцы казались почти каменными. Оскар медленно провёл большими пальцами вдоль шеи, начиная аккуратно разминать затёкшие мышцы, и почти сразу почувствовал, как под его руками скрывается усталость не одного сегодняшнего дня, а целых месяцев; комментировать это уже не хотелось. Расселл же сначала инстинктивно напрягся ещё сильнее, словно организм уже разучился принимать заботу без внутренней настороженности, но постепенно тепло чужих ладоней начало понемногу растапливать эту защиту. Британец медленно прикрыл глаза, чувствуя, как дыхание становится глубже.       — Знаешь, я правда вспылил, — негромко произнёс Оскар, продолжая медленные движения. — Мы ведь действительно знали, на что шли. Наверное, никто лучше нас самих не понимал, какими будут эти отношения. Оба выбрали работу, которая никогда не заканчивается. Даже когда уик-энд подходит к концу, голова всё равно остаётся на трассе. Мы живём от этапа к этапу.       — Я всё время думал, что станет легче, когда привыкнем, — Джордж натянуто улыбнулся, не открывая глаз. — А получилось наоборот. Я не привык переключаться так быстро между работой и домом. Думаю, что та пауза была ошибкой, отвык жить с кем-то.       — Я тоже, поэтому, когда сильно устаю, меня бесит, что ты меня не слышишь иной раз, — Пиастри ненадолго замолчал, продолжая мягко массировать его плечи.       — Оскар, но ты ведь понимаешь, что не только ты хочешь быть услышанным, — Фраза, сказанная австралийцем, быстро вернула прежнее напряжение, что заставило Джорджа медленно выдохнуть, морщась от раздражения и неприятного давления на мышцы. — Давай не сейчас.       — Ну а как мне тебя выслушать, если ты избегаешь меня. Либо ведешь себя так, будто я тебе в душу наплевал, — он сжал слегка руки на чужих плечах, внутри разгорелось что-то неприятное. — Я не собираюсь перед тобой на задних лапках скакать и угадывать твое настроение. Гонки гонками, но я не хочу, чтобы мы срывались друг на друге.       — Ты сам себе противоречишь сейчас. Сначала ты принимаешь, что наши личности практически не отделить от гонок, а сейчас говоришь мне оставлять все события за дверью, а дома улыбаться, будто никакой пиздец на работе не происходит, — по телу пошло неприятное натяжение мышц, внутри все свернулось от того, насколько не хочется обсуждать эту тему снова, зная, что должного результата этот разговор не принесет. Джордж ощутил, как по телу побежали мурашки — верный признак того, что недовольство достигло своего пика. В предотвращении своего перехода через границы Расселл скидывает с плеч теплые ладони и наконец поворачивается лицом. — Я и так многое оставляю на трассе, потому что там мы соперники, а тут партнеры. Что на тебя сегодня нашло вообще?       По лицу Оскара нельзя было сказать, что он сильно злится, однако уставшие глаза и слегка направленные вниз уголки губ не предоставляли возможности окончательно выдохнуть. Расселл осторожно взял его лицо в свои руки, чтобы смотреть точно в глаза. Большие пальцы скользнули по мягким щекам.       — Не знаю. И так устал, пиздострадаю тут после гонки, а тут ты еще пришел злой как собака, — Пиастри нахмурил брови только сильнее, отворачивая лицо от рук британца. Но, даже несмотря на напряжение, руки австралийца наконец обвили талию Расселла. — Молчи лучше сейчас. Я за этот месяц уже столько раз себя накрутил. Думал, ты уже не вернешься или сегодня придешь и скажешь это «давай расстанемся». Уже на полном серьезе хотел бросить тебя раньше, чем ты сделаешь это.       Джордж смотрел на Пиастри с лицом искреннего непонимания и недоверия. Пауза в отношениях всегда для него была чем-то страшным и непредсказуемым, но теперь, напрямую столкнувшись с последствиями такого эксперимента, Расселл бы предпочел ругаться с Оскаром каждый день из-за Гран-при, чем услышать от него эти три слова. Теперь Пиастри перед ним предстал в совершенно непривычном образе: уставшие глаза казались стеклянными, полными неприязни, все в нем говорило о том, что есть возможность попрощаться раз и навсегда и остаться только в отношениях соперничества. Где-то в груди у британца все болезненно сжалось, по телу прошел жар. Он даже не замечал того, что происходит с Оскаром, потому что в паузе сконцентрировался исключительно на себе, зато сейчас, смотря в эти карие глаза, он ощущает, как смешиваются все эмоции — тревога, страх и раздражение, — готовясь вот-вот хлынуть наружу.       — Открою тебе секрет, — Расселл напряженно выдохнул, стараясь говорить спокойно, но голос предательски просел. Руки немного тряслись от переизбытка эмоций. — Я даже не задумывался бросать тебя, несмотря на весь пиздец, что происходит между нами.       — Лучше бы мы подрались, — горько усмехнулся Пиастри. В глазах пропало то напряжение, как и в голосе защитный тон.       Прежде чем Джордж успевает что-то сказать, австралиец наконец наклоняется и захватывает его губы в поцелуе, сначала неторопливом и привычно нежном, будто Оскар заново изучает структуру чужих губ. Они провели на кухне около часа, обсуждая собственные мысли, и Джордж уже не знает, что еще может находиться в этой красивой голове у партнера.       По началу британец относится к поцелую с недоверием, словно ожидая очередного подвоха, но ощущение теплых губ напротив его заставляет немного растаять и ответить на поцелуй с более искренним обожанием, которое держал в себе эти несколько недель. Он не знает, как воспринимать Оскара теперь, после этого откровения о мыслях про расставание, не знает, что чувствовать к этому человеку на данный момент. И голова заполняется не удовольствием от поцелуя, а мыслями о том, что Пиастри может бросить его в любой момент.       Единственное, что его отвлекает от мыслей, — это то, как руки Оскара скользят под футболку, а поцелуй становится агрессивнее: нижняя губа Джорджа наглым образом прикусывается, но следом по ней скользит кончик языка, что автоматически заставляет переключиться. Расселл будто возвращается в реальность, и его руки снова находят свое место на лице Оскара, он обхватывает линию челюсти, рукой ведет вниз по шее, оттягивая воротник, и с охотным желанием углубляет поцелуй. Пиастри же воспринимает это как зеленый свет и задирает чужую футболку выше, с легким нажимом гладит горячую кожу торса, автоматически начиная толкать Расселла в сторону выхода из кухни. Это заставляет британца нехотя отстраниться.       — Ты же не бросишь меня? — Джордж не отпускает чужого лица и осматривает его с непривычной серьезностью.       — Ты дурак, что ли? — голос Оскара полон искреннего непонимания. Сейчас он слишком занят их воссоединением, чтобы думать о своих совершенно глупых загонах. Внимание Пиастри сконцентрировано лишь на том, как красиво покраснели губы Джорджа после поцелуя и как приятно ощущается запах его парфюма на коже. — Не брошу, конечно. Я люблю тебя так сильно, что сейчас заканчивается терпение.       И это одна из тех вещей, которую надо было услышать Расселлу, чтобы отпустить все тормоза, расслабившись под мягким давлением окончательно.

***

      В спальне прохладно из-за приоткрытого окна. Но британец не обращает на это внимания, его разум сконцентрирован только на том, с каким обожанием смотрит на него Пиастри, когда тянет его футболку вверх. Ткань отбрасывается куда-то в сторону их стула с вещами, но сейчас оба парня не следят за порядком.       Оскар легко толкает его в грудь, заставляя упасть на холодную кровать. Джордж забыл, когда испытывал такое сильное предвкушение чего-то хорошего, настолько сильного, когда уже не можешь сдержать улыбки и сбитых, особо резких движений. Дыхание пропадает в тот момент, когда Оскар снимает и свою футболку, а после медленно нависает над Джорджем, оседлав его бедра. Вид Пиастри, властно занимающего позицию, заставляет забыть о ссоре, о неудачной гонке и обо всем в целом.       Руки британца наконец касаются бледной кожи, медленно от талии спускаясь вниз, голубые глаза в моменте становятся темными от расширившихся зрачков. С особым упоением ладони сжимаются на округлых ягодицах, а после спускаются к бедрам, так же сжимая. Он уже успел забыть то, каково касаться Оскара так откровенно, не простое рукопожатие в паддоке или быстрые объятия после гонки. А сейчас Джордж ощущает мягкость изгибов под своими пальцами и жар кожи — от этого контакта рот наполняется слюной, а по всему телу бегут мурашки.       Оскар же не отстает, он так же, не стесняясь, скользит ладонями по груди, собственнически растопырив пальцы, большими мягко надавливает на затвердевшие соски, чем вызывает довольный вздох. Губы горячо касаются линии челюсти и начинают спускаться ниже. Пиастри слегка прикусывает кожу у кадыка и сразу широко проводит языком по этому месту. Одна из рук Джорджа скользящими движениями поднимается от бедра парня к его затылку и прижимает его ближе, словно пытаясь впитать в себя. А австралиец искренне наслаждается такой реакцией, улыбаясь против чужой кожи, и поцелуями продолжает спускаться вниз.       Расселл уже сходит с ума от нетерпения, возбуждение давит на джинсы, и он двигает Оскара на своих бедрах ближе к тазу, чтобы хоть как-то снизить напряжение в штанах. Поняв намек, Пиастри одной рукой опускается вниз, расстегивая пуговицу, а второй легко сжимает сосок. Комната заполняется откровенно довольными вздохами с двух сторон. Британец выгибается дугой, когда поцелуи Оскара доходят середины живота, а сам он уже нагло находится между длинных ног и тянет ширинку вниз.       — А ты точно любишь меня? — Джордж откидывает голову назад, когда Пиастри прикусывает кожу на тазовой кости, подавляя тихий стон.       — А ты не заметил? — Австралиец теперь не скрывает желания в голосе, его руки становятся еще более настойчивыми, такими же горячими от нетерпения, и тянут плотную ткань джинсов вместе с боксерами вниз по ногам, оставляя Расселла полностью обнаженным.