Сладкий гипс

Гриша стоял в коридоре травмпункта и смотрел на свои часы. Стрелка ползла к пяти, а в руке у него всё ещё был зажат этот дурацкий талончик. Он ждал этого дня целую вечность. Шесть недель ада, шесть недель, когда он не мог нормально играть в приставку, нормально готовить себе яичницу и, самое ужасное, нормально обнимать друзей, когда ему было плохо. — Григорий? — позвала медсестра. Он подскочил, влетел в кабинет, протягивая руку, уже мысленно чувствуя, как холодный пластик падает в мусорку, а его пальцы сжимаются в кулак. Свобода. Врач, пожилой мужчина с усталыми глазами, повертел его руку, посмотрел свежие снимки, поцокал языком, и у Гриши внутри всё рухнуло. — Понимаешь, молодой человек, — начал доктор, — кость срослась, но не до конца. Есть микротрещина. Если мы сейчас снимем фиксацию, при любой неловкой нагрузке… — он красноречиво развел руками. — Носи еще две недели. — Две недели? — голос Гриши сел. Он моргнул, чувствуя предательское жжение в глазах. — Но мне же сказали… Сегодня же… — Травмы бывают разные, — пожал плечами врач. — Придётся потерпеть. Гриша вышел на улицу. Майское солнце слепило глаза, но ему казалось, что весь мир погрузился в серую пелену. Гипс на руке казался теперь не просто тяжелым — он был кандалами, которые душили его изнутри. Он хотел домой. Он хотел зарыться лицом в подушку и не вылезать оттуда, пока этот кошмар не кончится. Ключ повернулся в замке общей квартиры тихо. Гриша стянул кроссовки и побрел в коридор, чувствуя себя разбитым. Из кухни доносился запах жареного лука, и он услышал шаги. В дверном проеме стоял Жан. Его кудряшки были слегка влажными, будто он только что мыл голову, а большие карие глаза смотрели с привычной мягкой настороженностью. — Ну что? — спросил Жан, вытирая руки о полотенце. — Сняли? Гриша не ответил. Он просто поднял на него взгляд, и его губа предательски дрогнула. Внутри всё сжалось от жалости к самому себе, и он с ужасом понял, что сейчас, прямо при Жане, разревется как ребенок. — Гриш, — голос Жана стал серьезным. Он сделал шаг вперед. — Не сняли? Гриша только шмыгнул носом и отвернулся, уставившись в стену. — Две недели, — выдавил он. — Ещё две недели. Я не выдержу, Жан. Я… Я просто не могу больше с этим… Он не договорил. Жан, обычно спокойный и рассудительный, не стал читать нотации или говорить «будет лучше, потерпи». Вместо этого он развернулся и ушел на кухню. Гриша остался стоять в коридоре, чувствуя себя брошенным. Через минуту Жан вернулся, натягивая на ходу свою старую клетчатую рубашку поверх домашней футболки. — Обувайся, — коротко сказал он. — Куда? — Гриша поднял на него глаза. — Ты глухой? Обувайся, я сказал. На улице тепло, — Жан схватил с вешалки свою бейсболку и нахлобучил её на голову. — У нас тут, между прочим, в двух кварталах открылась та самая пекарня, про которую Рэйн говорил. И у них, говорят, эклеры просто божественные. Гриша нахмурился. Настроения не было ни есть, ни гулять. — Жан, я не хочу… — А кто тебя спрашивает? — Жан уже стоял в прихожей, подпирая плечом дверной косяк. На его лице не было обычной отстраненности, с которой он общался с Рэйном или Касом. Был только приказной тон, от которого сложно было отказаться. — Пошли. У меня есть деньги, я угощаю. Будешь сидеть и есть сладкое, пока не начнешь улыбаться. Это не обсуждается. Гриша, ошеломленный такой напористостью, которая была совсем не в характере Жана, механически натянул кроссовки. Они вышли на улицу, и солнце снова ударило в глаза, но теперь рядом был Жан. Тот шел чуть впереди, прокладывая путь в толпе. Из-за его плотной фигуры и кудрявой головы Гриша чувствовал себя почти ребенком, (хотя ему уже было двадцать пять, и он был ровно посередине между двадцатилетним Амиром и тридцатидвухлетним Жаном), которого ведут за ручку, хотя Жан не прикасался к нему, он вообще не любил прикосновений. Пекарня оказалась маленькой и уютной, пахло ванилью и корицей. Жан уверенно подошел к прилавку и, не глядя на цены, показал пальцем на витрину: — Вот этот, вот этот, и вот эти три штуки с заварным кремом. И два стакана капучино. Они сели у окна. Гриша смотрел, как Жан двигает к нему тарелку с эклерами. Тот был сосредоточен, не сводил глаз с Гриши, словно ждал реакции. — Ешь, — сказал Жан. Гриша взял эклер здоровой рукой и откусил. Мягкое тесто таяло на языке, сладкий крем разливался теплом, и странно, но на душе стало чуть легче. — Вкусно, — тихо сказал он. Жан улыбнулся. Улыбнулся не дежурно, а так тепло, что в уголках его карих глаз собрались морщинки. — Я знаю, — кивнул Жан. — Я всегда знаю, что тебе нужно, даже если ты сам не знаешь. Гриша замер с эклером в руке. Сердце пропустило удар. Он смотрел на Жана — на его кудри, которые падали на лоб, на крепкую линию челюсти, на руки, которые лежали на столе. Жан не был тактильным, он вообще избегал лишних прикосновений, но сейчас он сидел напротив и смотрел так, будто во всем мире не было ничего важнее, чем то, чтобы Гриша перестал грустить. Гриша вдруг понял, что за шесть недель, пока он был сломлен и жалок, именно Жан всегда оказывался рядом. Рэйн приносил чай и молча ставил на тумбочку — без лишних слов, ведь он вообще не любил сантименты. Кас шутил и пытался рассмешить. Амир, самый младший, молча сидел на кровати, просто чтобы было не одиноко. Но Жан… Жан всегда знал, когда Грише нужно, чтобы его просто спасли от самого себя. — Жан, — выдохнул Гриша. — М? — Спасибо, — голос Гриши дрогнул. — Ты… правда меня вытащил. Жан пожал плечами, но в его глазах мелькнуло смущение. — Мы друзья, Гриш. Мы все за тебя переживаем. Даже Кас, хоть он и прикалывается. — Нет, — Гриша покачал головой. — Я не про это. Я про то, что ты… — он запнулся, чувствуя, как заливается краской, — ты всегда чувствуешь, когда мне больно. Даже когда я молчу. Жан наклонил голову, и его взгляд из мягкого стал серьёзным, внимательным. — Гриш, ты чего? — спросил он тихо. Гриша отложил эклер. Его сердце колотилось как бешеное. Он встал из-за стола, подошел к Жану, и, прежде чем тот успел опомниться, сел рядом. Прямо на диванчик, прижавшись плечом. Жан напрягся — он не любил близости, это знали все. Но Гриша сейчас не думал о правилах. Он просто положил голову на плечо Жана и закрыл глаза. Жан замер. Он слышал, как Гриша дышит, чувствовал запах его шампуня. — Я, кажется, влюбился, — шепотом сказал Гриша в воротник его рубашки. — В эклеры? — хрипло спросил Жан, пытаясь пошутить, но голос его сел. — Нет, — Гриша поднял голову и посмотрел прямо в глаза Жану. — В тебя. Жан сглотнул. Его обычно спокойное лицо дрогнуло, и он медленно, очень медленно, поднял свою руку и впервые за всё время их знакомства без колебаний провел ладонью по волосам Гриши. — Ну ты и дурак, Гриша, — прошептал Жан. — Я же знал, что эклеры тебя доконают. А потом он склонился и поцеловал его в макушку, но этот жест был таким невесомым и родным, что Гриша понял: он больше не хочет, чтобы гипс снимали поскорее. Если ради этого нужны были еще две недели, он готов был ждать вечность. Главное, чтобы тот, кто ждал вместе с ним, был рядом. За окном пекарни кружила майская пыльца, а на столе остывал второй стакан капучино. И жизнь, такая дерьмовая еще час назад, вдруг стала сладкой, как крем в эклерах.