Первый астральный раз бабушки в худом мальчике

Ночь накрыла Екатеринбург махровым одеялом. Ситников не спал. Он не спал уже два года, хотя и пил беспробудно. Ни водка, ни текила не давали ему того спокойствия, что раньше, в юности, когда трава была дешовой, а мальчики — легкодоступными, субтильными и горячими. Он вспоминал их губы ночами, их горячие прикосновения, влагу на ляжках, стекающий по ногам сок. Мальчики... пластические мальчики... ох, как же Саша любил их пластилиновые, кукольные тела. Они несли персики в неживых руках. Саша млел от удовольствия. Но потом случилось что-то и их не стало. Он искал всюду — в барах, в парках, в сонных прихожих, на лестничных клетках, в телах малознакомых политиков. Так он и попал сюда. В Газовую Камеру. Дверь отворила фрау Долина. Её дряблое лысое тело прикрывала одна лишь портупея. — Спите, мрази? — вкрадчиво спросила она. Долине шестдесят семь. Ровно шестдесят семь. Она уже немолода, отнюдь, её тело покрыто морщинами и пятнами. Заключённые называют её Зловещей Долиной за тупую губу и бычка на плече. Бомж, напившись чифиря, порой шептал Саше на ухо о её лазерах из глаз, но наутро забывал всё сказанное. Любил он выпить. Но больше всего Бомж любил Пашу Техника, особенно после смерти. Когда его ещё свежий, тёплый от сгорающих в нём остатков жизни, труп принесли в камеру, добродушный Бомж охотно вызвался греть его своим телом, не давая Паше окоченеть. Ситникова он не подпускал. Саше, по правде говоря, и не хотелось. Гнилой Техник не вызывал ни тепла, ни нежности, ни даже какой-то человеческого сочувствия, и даже раздражал своим солоноватым запахом, своим манящим цветом, искусительной мокротой. После лоботомии Сашу не привлекал никто. Не считая Дедушки. Дедушка был особенным, не таким, как все. Саша смутно помнил Дедушку, хотя и чувствовал знакомое тепло при каждой мысли о нём. Тепло разливалось по всему его телу, наполняя жидкой жизнью его внутренности, складки кожи, члены. Волна тепла захлёстывала ум, Саша терял способность говорить, думать, двигаться, чувствовать, осязать, слышать, видеть, сознавать, лежать, сидеть, стоять, хрюкать, дрочить, боятся, прыгать на шеечке, железных шарах, волшебных мирах, швидкий трах, трахея, трахун, тархун, рома тарзан, вова умер, кладбище, стоящий член, спираль педофила, большие города, мутная вода, пизда, да, да да да да да да да да да да да да да да да да да да да да да да да да дад а аада дададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададададаааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа. Он назвал это Теплом Деда. Ситников пришёл в себя на коленях Глиняного Сына Джозефа Джостара. В Камере было тихо. "Глянь-ка... Зловещая Долина ушла..." – вяло подумалось Саше. Он провёл пальцем по шершавому лбу Глиняного Сына, и ожидая удара, подставил правую щёку. Глиняный Сын был неподвижен. Саша поднялся на ноги и начал лихорадочно осматривать его глиняное туловище. Его охватил ужас, страшный, нечеловеческий ужас. На глиняном теле Глиняного Сына зияла свежая рана. Из её недр мелким ручейком бежала кровь. Ситников метнулся в угол, к Бомжу. Бомж лежал, обвив Пашин труп руками и запрокинув на него обе ноги. Впервые Ситников увидел его спящим. — Эй! Эй! — Саша потряс его чёрное плечо, — Бомж! Лицо Бомжа ничего не выражало. На шее алела тоненькая полоска. — Бомж... — Саша пнул его ногой, хотя и знал, что это не поможет. Бомж повалился на спину, из его разрезанной трахеи полезла желтовато-зелёная масса. "Долина, сука, гадина." — крамольная мысль пронеслась в голове, "Мерзкая блядища, тупогубая уродина, старая проститутка..." — Он мёртв. — послышалось откуда-то сзади. Ситников обернулся, и в гладкой ночной темноте различился белый силуэт. Саша замер, пот крупным градом катился по его щекам. "Мертвы, мертвы, все мертвы... один я остался. Но почему?" — Кто ты? Ты — Дьявол? — Почти. Фигуря приближалась к Саше. — Я понял. Ты — Марго Робби., — сказал он, вытирая слёзы. — Так точно, дружок. Снежно-белая рука тронула его липкую ладонь, и с материнской нежностью дёрнула на себя. Ситников полетел вниз, чувствуя, как немеют пальцы. — Приготовься к худшему! — нежно шептала Марго Робби. Грузные массы воздуха свистели в ушах, задували в рот и нос неприятный чёрный порошок. Он говорил. Саша Ситников не мог пошевелиться, и, кажется, падал уже целую вечность. Между ног что-то неприятно покалывало. Опустив глаза, Саша увидел Тупую Губу. Именно так. Там, где раньше был его миниатюрный член и синие, отбитые сапогами, изрезанные яйца, теперь находилась Тупая Губа Долины. Надрываясь и вопя, Ситников не заметил, как приземлился на солнечной лужайке. Зелёнвя ирава щекотала его пятки, словно нарочно, со зла или от скуки, и Саша, запрокинув голову, увидел небесно-голубой шмат сала, висящий прямо над ним. Сало подплавилось, капало Саше на темечко. А ведь когда-то дедушка так же... — Нет. Не думай о нём. — сказал он вслух. — О ком? Знакомый голос заставил его подскочить на месте. Перед Сашей стоял рослый мужчина в "адидасе", с лоснящейся голубым салом лысиной. Ситников потёр глаза — сон ли? — Коля? Коля Бабак! Ты?! — он бросился в объятия, — Коля! Колян! Коленька... Я скучал... — Я тоже скучал, брат. — впервые Коля не оттолкнул его, а лишь крепче прижал к себе. Его пальцы сжали круглое сашино лицо, стали поглаживать бритые щёки. Ситников не мог сдержать глупой улыбки. — Брат... братишка... — Сашенька... — Любимый братик... — Сладкий лысёныш... — Мой... — Саша блаженно закатил глаза, — Ты мой, мой, братишка... Ай! Не здесь, шалунишка! Ай-ай! — он захихикал, чувствуя, как сильные Колины руки ощупывают его тело. — Жалкий петушара, мля. — промурчал Бабак, — Зона не изменила тебя, сладкий. — он поцеловал Сашу в уголок рта и начал снимать спортивный костюм. — Братик, я... — Саша замешкался, — Я... как бы это сказать... Коля снова поцеловал его, и только потом спросил: — Чё? — Я... мы не можем... у меня... Саша потупил глаза. — Тебя опустили на зоне, мальчик мой? Он помотал головой. — Нет, Коль. Хуже. У меня появилась... — Баба?! — нетерпеливо тряс ногой Коля, — Ты, блядь... ты... — Да нет же! Тупая Губа! Коля сделал шаг назад. — Тупая Губа? Ты угораешь, да? Его глаза расширились в испуге, стали похожи на две подгнившие сливы. — Нет, Коль. Это правда. — Покажи. — приказал он. Саша приспустил штаны. Повисло неловкое молчание. Саша попытался взять Колю за руку, но тот лишь отпихнул его, всем своим видом выражая глубочайшее омерзение. Он боялся и не верил, опасался и презирал, и Саша не мог не замечать того, как меняется его взгляд, как холодеют черты лица, хмурятся брови, поджимаются губы. — Это лечится? — сухо спросил он. — Я-я не знаю... но должно же лечиться! Всё лечится и-и... — он смахнул каплю сала со лба, — Я найду способ исправить это. Обещаю. — Да. — проговорил Коля Бабак. — Сань, ты пойми меня... я ведь принимаю тебя таким. — он сглотнул слюну, — Не подумай... просто... — он сделал сложный жест голубыми от сала руками, — Пацаны не поймут. Саша стоял по колено в сале, ссутулив плечи, боясь пошелохнуться. Раскалённое голубое сало затекало в уши, нос и глаза. Мир залило противным голубым цветом. Голубой, жирной стала трава, голубыми стали пальцы ног, голубым окрасились полосы на Колиных спортивках. Медленно утопая в сальной голубизне, поляна расплывалась и мутнела. Мутнел и полосатый Колин силуэт, сладкий и родной, настоящий, и близкий, страшный и недоступный. — Давай оставим это в тайне. — пробормотал тающий Коля, — Хорошо, Саш? Саня? Ситников кивнул. Говорить было тяжело и больно. Он развернулся и пошёл назад, не зная, куда и зачем идёт. Смалец хлюпал под ногами, обжигал кожу. Бабак кричал вслед, но Саша не слышал его слов, и лишь плёлся, плёлся, плёлся, плёлся. Голова тяжелела от клубящегося в ней тяжёлого яда. "Оставим в тайне, оставим в тайне, оставим в тайне..." Перед глазами возникло морщинистое лицо Дедушки. Горячо и горько стало Саше, липко и страшно. Обжигающая масса заполнила лёгкие, а с ними и всё тело, все складочки и узелки, корни и ризомы, все мертвеющие коченеющие мутирующие солоноватые оченно наши прекращающиеся воспалённые утрупнённые уверенные отчаянные безвременные безжизненные размеренные странные беловатые ситчатые помятые неравномерные и тут же Саша порос чешуёй с головы до пят, тут же захныкало жалобное, заёкало внутри, и Колины, вернее, Дедушкины, слова забродили в нём горькой настойкой, которую Дедушка которую Дедушка которую Дедушка которую которую котору юкоторую крторую которую кототрую которую которую котрою котрою котро ктоюро ктро кортр кртоктр тркокрто ркрооктот рркрто юкррооютр ктрюрорююб бютктрттт ю тртотброткюотткрббрб ббкбббдббюбоюррдрртетдббурктшббкккккааааааддктееекдддкуууршшшшркккккюаааааааатктдедркдебюкрдееедотддшкктрюбююббдебдебюдеюдешкшкдрТюшкдАааааааАААЬБЮЫдФВЮББеБЙЩЗЯЯЧдЧЧХуЭЭЭБЮшББкБРРЫЬРРРаРРРЬБДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕККЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕКЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕКЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕКЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДШДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА В темноте Саша нащупал стену. Она была плесневелой и склизкой. Саша попытался подняться, но больно ударился о потолок и упал на пол. Силы покидали его. Накрыв голову руками, Ситников свернулся калачиком и долго-долго плакал. Пространство Газовой Камеры сжалось до размера собачьей будки. Сваленные на кучу тела Глиняного Сына, Паши Техника и Бомжа валялись в ногах безвидной мёртвой массой, источая прелый запах. Без привычных вздохов, матерков и проклятий в Камере было настолько тихо, что Саша мог слышать копошение личинок. Раздался скрип открывающейся двери. В камеру хлынул поток электрического света, Саша зажмурил глаза. Дождавшись того, чтобы стены расступились, в Камеру вошла фрау Долина. — Спите, мрази? — вкрадчиво спросила она. Ситников замер. Фрау Долина принялась мерить комнату шагами. Вдруг лязг её стальных подошв прекратился. Ситников услышал зловещий смешок прямо над ухом. Его охватила крупная дрожь — точно такая же, как когда Дедушка... "Нет, не вспоминай, Саша." — судорожно думал он. Губы тряслись, веки стали невыносимо тяжёлыми. Долина заметила это. Саша представил, как довольно улыбается её кровожадное тупогубое лицо. Что-то острое вонзилось ему в шею, проткнуло её насквозь. — Спите, мрази? — повторила фрау Долина, — Спите, мрази? Спите, мрази? Спите? Саша глухо заскулил. — Спите? Мрази? — настаивала она. Он с трудом раскрыл слипшиеся веки и увидел огромный гниющий коготь, растущий из пальца Долины. Он уходил глубоко под кожу, нанизав на себя Сашу, как мясо на шампур. Долина крутнула пальцем, вязкая чёрная кровь хлынула наружу. В нос ударила трупная вонь. Долина улыбалась. Вдруг Саше стало легко и ясно, как днём. Неведомая сила наполнила его. Саша Ситников схватил голову Долины и что есть силы ударил о стену. Фрау Долина пошатнулась. Её глаза скосились на переносице. Она тронула мокрый от крови лоб, словно боль ещё не дошла до неё, словно дряхлое лысое тело было простой куклой, а она сама парила где-то высоко, в каком-то другом измерении. Воспользовавшись её слабостью, Саша вынул ноготь из шеи и поднялся на ноги. Долина лежала лицом в низ. Дрожь утихала. Саша с трудом переступил через её умирающую тушу.