Эмпирический факт

Утро в Заполярном дворце никогда не бывает по-настоящему тихим. Где-то за толщей льда гудит вечная мерзлота, а вентиляционные шахты разносят по покоям Предвестников приглушенный гул лабораторных установок. Но в личных апартаментах Дотторе, расположенных вдали от любопытных глаз, царила та особая, вязкая тишина, что бывает только перед рассветом. Панталоне не спал. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на спящего Доктора. Без маски, без этого вездесущего клюва, заслоняющего пол-лица, Дотторе выглядел… моложе. Уязвимее. Сейчас это был просто мужчина с острыми скулами и вечно нахмуренными даже во сне бровями. Панталоне позволил себе едва уловимое движение — кончиками пальцев он убрал прядь голубоватых волос со лба Дотторе. Тот даже не пошевелился. Удивительно. Человек, способный расщепить реальность на атомы ради научного интереса, сейчас спал так безмятежно, словно не существовало ни Царицы, ни их миссии, ни гнетущего груза их чинов. — Ты смотришь, — голос Дотторе прозвучал хрипло и неожиданно трезво для только что проснувшегося. Глаза его были всё еще закрыты, но уголок губ дрогнул в усмешке. — Я чувствую твой взгляд даже сквозь веки. Это отвлекает. — Прошу прощения, мой дорогой, — Панталоне улыбнулся своей фирменной, чуть отстраненной улыбкой, но руку не убрал. — Я думал, ты еще в царстве своих сновидений. Тебе снова снились твои сегменты? Дотторе открыл глаза. Красные радужки, не прикрытые линзами маски, смотрели требовательно и цепко. Во взгляде не было и тени вчерашней усталости, только голод. Не тот исследовательский азарт, с которым он препарирует божественные останки, а нечто более примитивное, личное. — Нет, — коротко ответил он и, не тратя время на дальнейшие любезности, потянулся к Панталоне. Это не было похоже на поцелуй в привычном понимании. Скорее, на столкновение. Дотторе никогда не умел просить ласку словами, он её требовал — губами, зубами, пальцами, которые резко сжались на запястье Банкира, притягивая его ближе. Холодный металл его перстней обжег разгоряченную со сна кожу Панталоне. — Дотторе, — выдохнул Панталоне, но его голос прозвучал не протестующе, а скорее поощряюще. — Ты мог бы просто сказать «доброе утро». — Пустая трата воздуха, — Доктор прервал поцелуй так же внезапно, как и начал, и уткнулся носом в изгиб шеи Панталоне. Его дыхание, всё еще неровное, обжигало. — Твоя сонная артерия пульсирует с частотой девяносто ударов в минуту. Гораздо информативнее любых светских бесед. Панталоне тихо рассмеялся. Смех этот был мягким, грудным, лишенным того холодного звона моры, которым он обычно услаждал слух деловых партнеров. — Ты невыносим, — прошептал он, запуская пальцы в волосы Дотторе, слегка сжимая их у корней. Жест вышел одновременно успокаивающим и провокационным. Он знал, что Доктор ценит контроль, но еще больше он ценит моменты, когда Панталоне этот контроль перехватывал. Дотторе издал горловой звук, похожий на рычание, и переместился выше, нависая над Банкиром. Одеяло соскользнуло, обнажая бледную кожу и сетку старых шрамов — карту давно минувших экспериментов. Сейчас, в полумраке полярного утра, Дотторе не пытался их скрывать. — Мне нужно твое внимание, — заявил он. Фраза прозвучала как клиническое наблюдение. — Полностью. Твои мысли сейчас где-то в бухгалтерских книгах Северного банка. — Ты ошибаешься, — Панталоне скользнул ладонью по груди Дотторе, чувствуя, как сильно бьется его сердце. Удивительно, как такая сложная, местами механическая конструкция могла быть настолько живой. — Мои мысли всегда только о тебе, когда ты рядом. Ты сам это знаешь. Но тебе нравится, когда тебе это повторяют. Дотторе на мгновение замер, прищурившись. Панталоне знал этот взгляд. Взгляд ученого, сверяющего полученные данные с гипотезой. Очевидно, данные совпали. — Твоя правда, — вынес вердикт Доктор и медленно, со вкусом, провел языком по своим пересохшим губам. — И сейчас я хочу получить свою дозу повторений. Он больше ничего не говорил. Дальнейший диалог шел на языке прикосновений, гораздо более красноречивом, чем их словесные пикировки. Требовательность Дотторе сменилась почти ленивой неспешностью, когда он понял, что никуда Панталоне не денется, что весь мир подождет за дверью их спальни. Пальцы Панталоне, изящные, привыкшие к весу монет и шелесту купюр, скользили по спине Доктора, успокаивая напряженные мышцы. Дотторе же изучал его, словно видел впервые, хотя за долгие годы мог бы нарисовать карту родинок на теле Банкира с закрытыми глазами. Утро перестало быть просто утром. Оно превратилось в медленный танец, где стоны заглушались поцелуями, а прохладный воздух покоев нагревался от их переплетенных тел. Дотторе позволял себе быть ведомым ровно до того момента, пока его природное нетерпение вновь не взяло верх. — Посмотри на меня, — скомандовал он, когда Панталоне, выгнувшись под ним дугой, зажмурился от нахлынувших ощущений. Голос Дотторе дрогнул, но сохранил командирские нотки. — Я хочу видеть твои глаза. Панталоне повиновался. Его веки, лишенные привычной подводки, дрогнули, открывая взгляд чистого, незамутненного желания. В такие моменты с него спадала вся шелуха «Панталоне Девятого Предвестника». Он был просто человеком, раздавленным любовью к чудовищу, и чудовищем, дорвавшимся до своего единственного сокровища. Волна наслаждения накрыла их почти одновременно. Дотторе вздрогнул, низко застонав в плечо Панталоне, а Банкир лишь крепче сжал его в объятиях, чувствуя, как под пальцами бешено колотится чужой пульс. Спустя несколько минут, показавшихся вечностью, когда дыхание выровнялось, а сердца перестали биться в горле, Дотторе первым нарушил послевкусие момента. Он даже не пытался слезть, просто перетек чуть в сторону, навалившись на Панталоне всем своим весом, как ручной зверь, не желающий покидать нагретое место. — Ты тяжелый, — заметил Панталоне, но не сделал ни малейшей попытки сбросить его. Напротив, он укрыл их обоих сползшим одеялом. — Ложь, — пробурчал Дотторе в подушку. — Я знаю точную массу своего скелета и мышечных тканей. Тебе комфортно. Панталоне поцеловал его в макушку. Волосы пахли антисептиком и чем-то пряным — наверное, реактивами из новой лаборатории. — Ты ужасен. Ты превращаешь даже постель в поле для аналитики. — А ты всё еще здесь, — парировал Дотторе, поворачивая голову так, чтобы видеть лицо Панталоне. В красных глазах плескалось довольное, сытое спокойствие. — И это главный эмпирический факт. Спишем это на твои странные вкусы, Банкир. Панталоне не ответил. Он просто продолжил перебирать спутанные голубые пряди, глядя в потолок и слушая, как за окном начинает завывать снежная буря. Впереди был день, полный интриг, отчетов и чужих смертей, но это утро принадлежало только им двоим. Утро, начавшееся с требования, а закончившееся тихим, ленивым счастьем, за которое любой из них, не задумываясь, вырвал бы сердце миру.