The architecture of my disintegration

«Если я не могу заставить тебя любить меня, я заставлю тебя бояться за меня. Я заставлю тебя смотреть, как я ломаюсь».

***

Дождь за окном не лил - он монотонно, капля за каплей, выстукивал приговор на жестяном отливе. В квартире пахло остывшей заваркой, старыми книгами и едва уловимым, горьковатым ароматом цитрусового одеколона Руи.   Они сидели на кухне. Руи - на самом краю стула, в шелковой рубашке, застегнутой на все пуговицы, словно уже чужой, случайный прохожий, зашедший переждать непогоду. Умути - напротив, сжавшись в комок, обхватив руками колени, будто пытаясь удержать внутри себя рассыпающиеся ребра.  Между ними на деревянном столе лежала связка ключей. Металлический брелок в виде полумесяца казался сейчас самым тяжелым предметом во вселенной. — Ты ведь шутишь, да? — голос Умути сорвался на полушепоте, треснул, как пересохшая ветка. Он выдавил из себя жалкую, кривую улыбку, которая тут же увяла. — Руи, это не смешно. Мы ведь... мы только на прошлой неделе выбирали новые занавески в спальню. Ты обещал повесить их в выходные.  Руи не смотрел на него. Его взгляд был прикован к царапине на столешнице. Лицо казалось высеченным из холодного серого мрамора, ни одна жилка не дрогнула, но пальцы, сжимавшие край стола, побелели от напряжения. — Я не шучу, Умути, — тихо ответил Руи. В его голосе не было злости, только бесконечная, вымотанная усталость человека, который принял решение задолго до этого разговора. — Мы больше не вывозим. Наша любовь… она стала похожа на медленное удушье. Мы задыхаемся вместе.  — Я не задыхаюсь! — Умути резко подался вперед, задев чашку. Остывший чай выплеснулся на стол темной, уродливой лужей, но он даже не заметил. Он протянул руку, пытаясь поймать пальцы Руи, но тот мягко, но непреклонно убрал ладонь на колени. Этот жест дистанции ударил Умути под дых сильнее любого физического удара. — Мне хорошо с тобой. Я сделаю все, что ты хочешь. Скажи, что мне исправить? Я стану тише. Я не буду утомлять тебя своими расспросами. Я перестану… — Дело не в тебе, — перебил его Руи, и в этой дежурной, избитой фразе крылась самая страшная жестокость. — Дело во мне. Я больше ничего не чувствую, Умути. Кроме вины и усталости. Я просто хочу уйти. — «Ничего не чувствую»? — повторил Умути. Его мир покачнулся, стены кухни словно начали сжиматься, лишая кислорода. — Три года нашей жизни. Три года ты говорил, что я твой дом. И теперь ты просто складываешь вещи в сумку и говоришь, что твой дом сгорел?  Руи поднялся. Медленно, бережно, словно боялся расплескать остатки своего хладнокровия.  — Прости, — это было последнее, что он сказал.  Потом был короткий, сухой стук закрывшейся двери. И тишина. Такая глубокая и плотная, что Умути физически почувствовал, как она забивает ему уши, рот и легкие.   Дни слились в одно сплошное серое полотно, где не было ни утра, ни вечера. Умути перестал занавешивать окна, но свет больше не приносил тепла. Он лежал целыми днями, глядя, как пылинки медленно кружатся в солнечных лучах, и чувствовал, как внутри него разрастается холодная, липкая пустота.   Это не было обычной грустью, которую можно выплакать. Это был медленный, методичный паралич души.  Физически Умути истощался. Простые действия - подняться, чтобы налить стакан воды, или дойти до ванной - казались подъемом на Эверест. Мышцы налились свинцом, голова постоянно гудела от недосыпа, но сон не приходил. Стоило ему закрыть глаза, как сознание услужливо подкидывало воспоминания: смех Руи, его теплые руки на плечах, его утренний голос. Умути просыпался в холодном поту, хватал ртом воздух и понимал, что задыхается в собственной постели.  Квартира превратилась в склеп. Без присутствия Руи все вещи потеряли свой смысл. Книги на полках казались лишним хламом, одежда в шкафу - старой кожей, которую сбросила уползшая змея.  Вскоре тишина стала настолько невыносимой, что Умути начал говорить сам с собой. Точнее - с фантомом Руи, который, как ему казалось, все еще стоял в дверном проеме. — Ты думал, что поступаешь правильно, да? — шептал Умути в пустоту, обнимая свои колени. Его глаза лихорадочно блестели в темноте. — Ты ушел, чтобы «спасти» нас. Какое благородство, Руи! Какая чистая, сука, логика! «Научись жить сам». Как мне научиться ходить, если ты отрубил мне ноги? Ты забрал мое солнце, а теперь удивляешься, почему я замерзаю? Ты ведь знал… ты прекрасно знал, что я сделаю с собой. Ты знал, что я слаб. Ты просто хотел избавиться от чувства вины. Ты хотел уйти чистеньким, сказав себе: «Я сделал все, что мог». Но ты не сделал ничего! Ты просто выбросил меня.  Он поднялся, его пошатывало от голода - за эти дни он выпил только несколько стаканов воды. Он подошел к зеркалу в прихожей и посмотрел на свое отражение. На него глядел чужак: осунувшееся лицо, серые губы, взъерошенные волосы. — Смотри на меня, Руи, — прохрипел он, ударив ладонью по стеклу. — Смотри, во что я превращаюсь. Тебе ведь все равно, да? Ты сейчас где-то спишь, в чистой постели, пьешь свой дурацкий кофе и думаешь, что ты свободен. Но ты не свободен. Я проклинаю тебя своей любовью. Я сделаю так, что ты никогда не забудешь меня. Каждая твоя спокойная минута будет отравлена мыслью о том, что я здесь медленно умираю по твоей вине.  С этого момента его страдания переросли в осознанную, маниакальную фазу саморазрушения. Он не просто хотел прекратить боль - он хотел, чтобы его разрушение стало безмолвным криком, который Руи обязательно услышит.   Умути начал оставлять окна открытыми в ледяной ливень, позволяя простуде сжигать его тело изнутри. Он перестал принимать прописанные ему ранее успокоительные, погружаясь в пугающие, реалистичные галлюцинации. А затем, когда ментальный ад стал совсем невыносимым, он взял лезвие.  Каждый порез на его предплечье был его монологом, записанным на коже: «Это за ту ночь, когда ты отвернулся». «Это за то, что ты забрал мои ключи». «Это за то, что ты заставил меня ненавидеть себя».

***

Умути перестал включать основной свет. В полумраке тени казались длиннее и острее, превращая обычный стул в сгорбленную фигуру, а пустую вешалку - в безголовый силуэт. Он жил в полудреме, где грани между сном и явью стерлись, как старая, застиранная ткань.   Его депрессия пришла не с плачем. Она пришла с тотальным, оглушающим безразличием к собственному телу. Умути мог часами лежать на диване, наблюдая, как на краю стола медленно сохнет оставленная кофейная чашка. Он не хотел ее мыть. В ней был осадок - крошечный, засохший коричневый след того, что они когда-то пили вместе. Это было последнее доказательство того, что Руи был здесь. Смыть его - означало окончательно стереть историю их общей жизни. — Ты вернешься, — шептал он в тишину, и голос звучал сухо. — Ты просто забыл здесь свою душу, Руи. Ты не сможешь жить без нее.  Он поднялся с дивана, чувствуя, как в глазах плывут черные мушки. Каждое движение сопровождалось гулом в ушах. Умути подошел к зеркалу в ванной и замер. Из отражения на него смотрел незнакомец: впалые виски, бледная, почти серая кожа, губы, закусанные в кровь до корки. Он поднес руку к стеклу, но не узнал своих пальцев - тонких, дрожащих, с грязью под ногтями.  «Это я?» - промелькнула испуганная мысль, которую он тут же подавил.   Нет, это не он. Это оболочка. Настоящий Умути остался там, в прошлом, в том дне, когда Руи переступил порог, не обернувшись.  Он вернулся в спальню, где на тумбочке лежала аккуратная стопка таблеток - «костыли», как назвал их врач. Он смотрел на них, как на врагов. Врач сказал: «Они помогут». Но Умути знал правду: они помогут ему стать удобным, спокойным, равнодушным. Они вымоют из него эту острую, жгучую тоску, которая сейчас была единственным, что связывало его с Руи.  — Если я стану здоровым, я стану чужим, — вслух сказал он, обращаясь к пустой подушке, которая все еще хранила едва уловимый запах другого человека. — Ты ведь хотел, чтобы я стал «нормальным»? Ты хотел, чтобы я перестал быть твоей тенью?  Он взял стакан воды - вода была теплой и отдавала хлоркой. Он смотрел, как в ней плавает пылинка. Умути казалось, что если он выпьет это лекарство, то предаст их общее горе. Он был верен своей боли, как верный пес, который сидит на могиле хозяина, отказываясь признать смерть. На стене висели часы. Умути следил за секундной стрелкой. Она дергалась, издавая сухое, раздражающее тиканье. С каждым ударом он чувствовал, как теряет себя. Он сел на кровать, обхватив плечи руками, и начал раскачиваться. Вперед-назад. Вперед-назад.  — Почему так больно? — спросил он у стен. — Почему я чувствую, как из меня вытекает жизнь, когда ты просто перестал дышать со мной одним воздухом?  Он не хотел ответов. Он хотел, чтобы это закончилось - либо полным забвением, либо возвращением того, кто забрал у него право на радость. В этот момент Умути осознал: он больше не ждет Руи как человека.