Smile as a weapon

Игорный бизнес с детства казался Хуа Чэну весёлой затеей: само название настраивало на веселье, исполняющиеся желания, деньги, музыку и секс. Для маленького Хуа Чэна последнее до определённого возраста заменялось просто на модное тогда «кайф», но сути не меняло: игорный бизнес представлял собой огромный мир, как из дешёвых нуарных или юмористических фильмов, где постоянно кипит жизнь, люди растачивают свои ресурсы на минуты удовольствия от победы, годами платят за проигрыши, а тот, кто над этим стоит, всегда остаётся в плюсе. Реальность была не так радужна и проста, как думал десятилетний Хуа Чэн, не так благосклонна к одной лишь непоколебимой вере в себя, как думал пятнадцатилетний Хуа Чэн и не так уж красочна, как думал двадцатилетний Хуа Чэн, только начинающий свои первые шаги в бизнесе. Однако сейчас двадцатисемилетний Хуа Чэн не жаловался: времена, когда он возбуждался от риска и адреналина, пока играл в кости или ставил на чёрное, прошли; времена, когда он был тем, к чьему виску приставлен пистолет ради выбивания конских, нечеловеческих процентов, тоже. Прошли и те времена, где Хуа Чэн потерял глаз, чтобы выбраться из долговой ямы. Теперь всё, что он пережил, он мог делать с другими уже сам, не боясь, что за это его четвертуют и раскидают по стране. Однако Чэнчджу, как его любили называть в городе, старался знать меру и не доходить до грани, окончательно отделяющей человека от гиены. Он мог со скучающим видом отрезать палец человеку конкурента, мог пытать, мог убить, да даже изнасиловать, если того требовала ситуация, но никогда не стал бы вырезать у человека глаз, почку, на его глазах расправляться с его семьёй или в принципе эту семью трогать без острой необходимости, не стал бы заставлять жрать собственное дерьмо или по кусочку откусывать плоть от такого же пленника, как и предполагаемая жертва. А он видал и такое в своей жизни. Молодым, правильнее сказать, юным, Хуа Чэн был бешенным и неудержимым. Он всегда ходил по грани. Его можно было назвать человеком, который прекрасно знает, в чём заключается риск, как его обойти и чего это он может стоить, но идёт на этот риск. Что в школе, что в универе старшие всегда подчёркивали в нём отличное стратегическое мышление и вместе с тем абсолютно сознательное влипание в неприятности. Сам же Хуа Чэн долгое время просто считал себя, что называется, адреналиновым наркоманом. Будь то ещё одна партия в карты, которая может его либо озолотить, либо оставить без штанов, езда на мотоцикле на пределе спидометра, спуск на лыжах без присмотра гида, дайвинг без дополнительного баллона с газом или простая задержка дыхания до тех пор, пока в глазах не начнёт темнеть. Хуа Чэн не знал, что это и как называется, краем уха слышал какое-то психологическое обоснование, но всерьёз заняться самокопанием не успел, потому что столько раз оказывался на грани смерти, что его пыл утих как-то сам собой. Решив начать пользоваться исключительно мозгами и отбросить в сторону жажду приключений, он собрался, проанализировал весь свой опыт и построил свой игорный дом, филиалы которого разбросались по всей стране. Не так много, как кофеен или фастфудов, но достаточно, чтобы и при деньгах оставаться, и успевать при случае проследить за всем лично, а не доверять только сотрудникам. Не играющий всерьёз, как какой-нибудь зависимый, готовый жизнь поставить, он иногда выходил в свое основное заведение посмотреть, как играют другие, а порой принимал ставки сам. Всё же он любил это дело. С головой погружаться и превращаться из хозяина в игрока было нельзя, но побаловаться и приобрести кого-то — почему нет? Хуа Чэн любил производить фурор, просто сидя на высоком кресле, похожим на трон, посреди зала, качать ногой в своих излюбленных черных сапогах с серебряным цепочками, подпирать голову рукой и с презрением пялиться на всех вокруг. Праздник жизни: музыка, деньги, фишки, кости — всё, как в мечтах маленького Хуа Чэна. Только ещё лучше, ведь он над процессом. Все им восхищаются, боятся его, благоговеют и отдают то, что он лично пожелает. Желал Хуа Чэн, если речь не шла о серьёзных долгах и конкурентах, в основном секса. Не то, чтобы он был безнадёжным сексоголиком, нет. Просто он понятия не имел, какой ещё долг стребовать с проигравшего, если у него и так было всё, чего он когда-либо желал. По большей части он брал проигравшего либо к себе на работу прислугой или охраной, либо к себе в постель, если тот приходился по вкусу. А то и туда, и туда, совмещал приятное с полезным. Всё равно чаще всего он трахал кого-нибудь день-два и отправлял дорабатывать свой срок прислугой, а глаз уже цеплялся за следующего или же не цеплялся ни за кого. Каждый день менять партнёров или партнёрш мужчине не нравилось: от обилия картинок болела голова. Трахаться молча он не умел: если выигранный приз его не раздражал, вполне мог перекинуться парой слов или полноценно поболтать ни о чём прежде, чем отправить, например, на кухню, и навсегда о нем забыть. Ну прям гарем держал, не иначе. В городе его прозвали «Градоначальник», но не из-за страха, что он мог наводить, когда хотел, а скорее из-за того, что его азартное вместилище действительно в какой-то степени являлось градообразующим предприятием и способствовало туризму. Местные власти и сами любили выкупать у него игорный дом на свои корпоративы и устраивать такое, от чего у уборщиков-слэш-заметателей следов волосы на затылке шевелились. Если он выходил поиграть с посетителями лично, то играл исключительно на годы жизни. Чем больше стоило то, что у него хотели выиграть: деньги, помощь, безделушки, информацию — тем больше месяцев или лет это стоило в случае проигрыша. Таким образом, наказание считалось жестоким, но, как правило, никто особо не страдал в его плену: ели, работали, спали в тепле, а иногда даже с самим хозяином места. Разве что в заточении скучали по родне, но это не было проблемой Хуа Чэна. Как и, кстати, секс не по согласию. Разумеется, таких, кто не думал, что его тут собирались поиметь, было достаточно, но Хуа Чэн муками совести не терзался: он никого за стол не приглашал, к любовникам по неволе всегда относился аккуратно и старался не калечить. Они должны были быть ему благодарны. Сегодня Хуа Чэн пришёл в игорный дом, как и всегда, от скуки. Когда набеги конкурентов заканчивались или он находил с ними общий язык, дела решались быстро, и свободное время, которого когда-то до потери пульса не хватало, лилось на него рекой. Приходилось развлекаться, чтобы не сдохнуть от одиночества и скуки. Вот и сейчас мужчина взошёл на свой трон, подпер рукой подбородок и начал рассматривать толпу. Многие из новеньких или пришедших специально за ним уже столпились вокруг длинного стола в надежде сыграть с «Градоначальником». Он вздохнул. Даже если предположить, что ему будет категорически не вести, столько подчинённых или секс-игрушек ему не требовалось. Всем он точно не проиграет. В помещении было душно, и он расстегнул сверху свою красную рубашку, а черную кожаную куртку кинул кому-то из охраны. Из потенциальных игроков, которых он выбирал сам, взгляд зацепился за парочку друзей, один из которых с рассеянной улыбкой наблюдал за всем, а второй что-то без умолку щебетал. Парень с рассеянной улыбкой притянул внимание сразу: высокий, почти как Хуа Чэн, широкоплечий, крепкий, но без перебора в мышцах, наверное, под одежду он ещё заглядывать не умел, с тонкими ногами и аппетитной задницей. А волосы, длинные, густые, каштановые, так ровно и гладко лежали на спине, частью собравшись в пучок на затылке, что так и хотелось провести пальцами и зарыться. Потом можно было и намотать на кулак. Парень повернулся к другу, и теперь Хуа Чэн мог разглядеть профиль: простой, человеческий, но с очень мягкими точеным контурами. Видные скулы, ровный маленький нос, тонкие, совсем немного выпирающие губы. В купе с нежно-розовой рубашкой, белыми джинсами и белой дутой жилеткой парень выглядел, как одно большое маршмэллоу и вызывал у Хуа Чэна желание поджарить его на костре и вдумчиво съесть. От парня исходила приятная весёлая аура, он всё время улыбался, и Хуа Чэну казалось, что он должен был быть очень робким и стеснительным. А таких распечатывать и наслаждаться их муками совести за собственное удовольствие или положение — одно удовольствие. Вот только парень был с черноволосым высоченным другом, что вырядился, как на переговоры — в официальный бело-голубой костюм — и играть явно не собирался. Кажись, именно его каланча-дружок ждал своей очереди. Печально, ничего не скажешь. Если каланча проиграет — его придется определять на кухню, в поломойки или за бар сразу же: в постели он ему был совершенно не нужен. Сам Хуа Чэн никогда не предлагал кому-то сыграть, только принимал просьбы сыграть с собой. А потому их с нежным зефирным пареньком разделался ёбаная пропасть. Что ж, просто посмотреть на него поближе может оказаться достаточно. Потому из толпы Хуа Чэн указал на его высокого друга. — Эй, вы, — он поманил парней рукой и указал на место поближе к трону. Толпа благоговейно расступилась, освобождая путь. — Кто играть будет? — спросил Хуа Чэн, не особо интересуясь. Его взгляд прочно засел на рассеянно улыбающемся парне, боже, он всё ещё также улыбался, и остановился на медовых глазах. Ну как с глянца сошёл, честное слово. В черных джинсах Хуа Чэна рисковало стать тесно, и он вернулся к его другу. — Уже передумали? — Нет-нет! — запротестовал его друг взволнованно. — Я хочу сыграть!   — Цинсюань, ты сначала узнай, на что играют, — пропел его прекрасный зефир ласковым голоском и легонько ткнул друга в бок, оставаясь при этом таким же доброжелательным. — Господин, что вы берёте в случае проигрыша? — уточнил он прямо у Хуа Чэна, широко улыбаясь и потирая подборок пальцами. «Ну сейчас тебя бы взял. Можно прямо на столе», — подумалось Хуа Чэну, но внешне он лишь обвёл паренька скучающим взглядом и ответил: — на годы жизни. — Это серьёзная ставка, — кивнул зефирка и, казалось, даже не удивился. Он повернулся к другу и спросил: — Ну и зачем оно тебе? — Се Лянь, я принял решение. Кто не рискует, тот ... — Засыпает дома в тёплой постели и не разлучается с семьёй, — перебил его Се Лянь с наставническим видом. — Я всё сказал. Я не боюсь. Мне важно это сделать. Господин Хуа, я готов, — с воинственным видом заявила каланча. — Говори, чего хочешь, — уже почти зевая, приказал Хуа Чэн. Каланча замялась, а Се Лянь, как мужчина только что узнал, погладил друга по плечу, и снова повернулся к Хуа Чэну. — Может ли он написать и передать вам? — осторожно и мягко спросил Се Лянь, всё продолжая улыбаться. Видать, у него улыбка на все случаи жизни. — Валяйте, — пожал плечами Хуа Чэн, а толпа вокруг уже начала недовольно зыркать на них, ведь те и правда долго маялись. В итоге сам зефирка и написал, ибо его дружок всё телился. Парень взял записку в свои длинные пальцы и передал охране, а те быстренько принесли Хуа Чэну. Он взглянул и первым делом удивился прекраснейшему почерку. Такому ровному, что мужчина окончательно убедился, что не умел писать вовсе. В записке было выведено от лица каланчи: «Хочу, чтобы моего брата уволили с поста декана универа, и я наконец-то мог отчислиться!» Хуа Чэн хмыкнул: как будто после службы у Хуа Чэна паренька бы ждали обратно в универе с распростёртыми объятиями. Он мог выполнить не всё, не комплексовал по этому поводу и честно говорил, если что-то было не под силу. Но это с его связями было вполне осуществимо. У Хуа Чэна на случай проигрыша каланчи созрел особенный план. — Год жизни, — выдвинул вердикт он, смотря на черноволосого парня. Его друг зефирка уткнулся лбом в ладонь и помотал головой. Явно не одобрял. — Согласен! — решительно крикнул игрок. — Ставишь на большее или на меньшее? Играл он с народом исключительно в кости: быстро и завязано на чистой удаче. — На большее! Каланча бросила кости. Шестерка и пятерка. Кажется, Хуа Чэну не суждено было даже попробовать воплотить свои планы относительно зефирки. Тот и так вряд ли бы согласился, но всё же. Хмыкнув, мужчина бросил кости: две шестёрки! Да его гребаная удача всё ещё с ним! Победитель хищно улыбнулся. На каланче лица не было: он только что, казалось бы, попрощался с жизнью. Взмок, вспотел и начал обмахиваться руками, как веером. Даже слеза по щеке побежала. Благо, не орал. Такая реакция была у многих. Люди были уверены, что Хуа Чэн тут шутки шутил, но это было не так. Сел за стол, умей проигрывать. — Как жаль, что сегодня не твой день, — радостно пропел Хуа Чэн. — Однако я могу это исправить: твой друг может отработать за тебя твой срок. Зал содрогнулся от шока: Хуа Чэн никогда не менял правил. Даже если находились смельчаки или, скорее, болваны, которые хотели забрать себе чужой срок, делать это было запрещено. «Что с Чэнчджу?», — загалдели наперебой завсегдатаи. Кто-то умный сразу начал бормотать, что «Градоначальник» запал на паренька в белой жилетке, но вообще-то так оно и было. Праздный интерес всё равно должен был быть удовлетворён. — Нет! — закричал черноволосый парень, грозно, смотря на Хуа Чэна. — Я проиграл, и я знал, на что иду! — Я согласен! — вдруг крикнул зефир, лишая Хуа Чэна всякого удовольствия посмотреть на моральные дилеммы и стенания друзей. Он снова улыбался. Весёлой, вдохновлённой улыбкой, будто даже смеялся. — Я и сам хотел предложить! — добил он мужчину. Хуа Чэн даже почти поперхнулся воздухом. Сам хотел предложить? «Ты с ума сошёл?», — подумал он, и этот вопрос тут же сорвался с уст его друга. — Цинсюань, — улыбнулся зефирка другу и взял его за плечи, поглаживая. — Всего год ведь. У меня всё равно никого нет, а у тебя большая семья. К пыткам я привык, а господин Хуа не выглядит злым, — он говорил это так беззаботно, что даже те заядлые игроки, которых удивить было почти невозможно, закрутили пальцами у виска. «Чэнчджу добрый, слышали?!», — хохотал кто-то в толпе. Похоже, парень был совсем не с этой планеты и не знал, на что идёт. — Ты вообще знаешь, кто я? — серьёзно спросил Хуа Чэн, глядя на парня в упор. — Нет, да и какая разница? — ответил Се Лянь и пожал плечами. — Я должник, вы взыскатель. Я знаю, на что подписываюсь. Хуа Чэн не знал, как это контрить. Казалось, парень был контуженный. Всё время улыбался и говорил о возможных пытках, тяжелой работе или насилии, как о прогулке под летним дождичком. — Я знаю, кто это! Се Лянь, не надо, прошу тебя! — кричал Цинсюань. — Успокойся. Через год уже увидимся. А это тебе намёк от судьбы, что с проблемой ты должен разобраться сам, — опять сказал Се Лянь наставническим тоном. — Увести! — приказал Хуа Чэн охране, чтобы каланчу, терзаемую чувством вины, поскорее убрали, и никто не мешал ему оставаться с зефиркой.   — Тебя никто не заставлял, имей в виду, — он ткнул в зефирку пальцем и начал спускаться со своего трона. — Чэнчджу, да? Никто не заставит меня делать что-то лучше, чем я сам, — усмехнулся парень и стал с улыбкой покорно ждать своей участи. Хуа Чэн аж чуть не спрыгнул с трона. В пару шагов он преодолел разделяющее их расстояние и приблизился вплотную, нависнув над парнем. Оказалось, что он всё же на полголовы выше, и это тоже возбуждало. От парня пахло какими-то пряностями: корицей, ванилью, возможно, апельсином. Может, хряпнул где-то глинтвейна и поэтому такой смелый? Мужчина выглядел угрожающим, и многие попятились назад, но Се Лянь даже не шелохнулся. Лишь смотрел с нежной спокойной улыбкой. Хуа Чэн приказал ему идти за собой, вывел на улицу, усадил в машину и рванул с места на высокой скорости. — Господин любит гонять? — весело уточнил Се Лянь, с интересом разглядывая салон. Казалось, он вполне свободно себя чувствовал, и Хуа Чэна эта беспечность просто сводила с ума. — Хочу побыстрее распаковать свою новую игрушку, — грубо и хищно ответил Хуа Чэн и проследил за реакцией. Се Лянь снова совсем не удивился, только понимающе кивнул и уставился в окно. Тогда Хуа Чэн властно накрыл его колено ладонью и крепко сжал. Тот на миг вздрогнул, но повернулся с такой же спокойной улыбкой. Рассерженный из-за того, что не удалось напугать пленника, мужчина потянулся за сигаретой, и тут парень снова заговорил. — Не хочу быть игрушкой с дефектами, господин, но, если вы закурите в такой близости от меня, я рискую задохнуться и умереть, — осторожно предупредил парень. — У меня аллергия на табак. Хуа Чэн кинул не подкуренную сигарету в окно и закрыл его. Рано было избавляться от паренька, тем более, таким способом. — Это не дефект, а благословение, — хмыкнул мужчина. — Значит, у тебя нет возможности испортить свои лёгкие. Лучше расскажи, как часто ты так легко и просто соглашаешься отрабатывать чужие долги. — Было пару раз, — беззаботно ответил парень. — Не всегда у меня спрашивали согласия, так что вам, Чэнчджу, я искренне благодарен, — хохотнул он. — Ты сумасшедший, — заключил мужчина и вернул обе руки на руль. — И это тоже. Он всё время искоса наблюдал за парнем, который воплощал в себе спокойствие и непоколебимость. Казалось бы, как бы ни пытался Хуа Чэн напугать его — как об стенку горох. Разве что замахнуться и посмотреть на реакцию оставалось, но бить такую прелесть было не за что, да и не хотелось. Наверняка, как дело дойдёт до постели, он не будет таким смелым. С другой стороны, рука на его колене должна была четко дать понять, что его ожидает, но ведь и это никак не напугало. Такое странное поведение должно было напугать уже самого Хуа Чэна, а такая податливость — отвернуть, но становилось всё интереснее и интереснее. Он мечтал поскорее оказаться с этим зефиром наедине, распаковать его, осмотреть со всех сторон, хорошенько выебать и не один раз, а потом продолжить свой допрос. Вскоре они доехали до большого частного дома в несколько этажей, и Хуа Чэн нетерпеливо вытащил парня из машины, ведя за собой через охрану. — Чэнчджу, помилуйте! Не успеваю! — смеялся Се Лянь, пытаясь нагнать мужчину, чтобы тот не оторвал ему руку. — Твои проблемы, — безразлично бросил Хуа Чэн, совсем не понимая такого веселья. — Ах, вы такой жестокий! — воскликнул маршмэллоу, чуть ускоряясь. — Я же так буду совсем истощён и ничего от меня для вас не останется! Хуа Чэн мечтал понять причину его бесконечной улыбки и мечтал хоть на минуту увидеть вместо неё что-то другое. Этот парень просто взрывал его мозг. Он вёл себя так, будто его привели на праздник, а Хуа Чэн, между прочим, не последний человек в городе, а то и в стране! Как можно быть таким глупцом?! Мужчина зажал его в первом же коридоре, прижал к стене и впился в него жёстким, требовательным поцелуем, хватая запястья рукой и прижимая их над его головой. Он хотел выбить того из равновесия, заставить паниковать, брыкаться, кусаться или просто растеряться. И парень действительно охнул, на миг застыл, но потом, поняв, что с ним делают, начал неумело, но также прытко отвечать, в итоге вырвав голодный стон у Хуа Чэна. От его неумелых лобызаний глаз мужчины, что не был скрыт повязкой, потемнел, по телу прокатилась горячая волна, а сам он мог только рычать этому пацану в рот и всё сильнее зажимать у стены, уже облапав всё, что только можно, через одежду. Насилу оторвавшись, он заглянул в глаза растрёпанному парню и, ёб твою мать, просто утонул. Чистый мёд в глазах напротив стал ярче, гуще, красные щёки вместе с тяжелым дыханием выдавали интерес и удовольствие, и Хуа Чэн понял: ему понравилось! В идеале, этого он и хотел от своих сексуальных интересов, но не ожидал такой быстрой капитуляции. — Чэндчжу, вы украли мой первый поцелуй, — улыбнулся зефирка, никак не двигаясь в его руках, оставаясь стоять так, как поставили. — Если хотите украсть и первый секс, то вам придётся расщедриться и поучить меня, — глупо хихикнул парень. — Арх, а если я буду грубым?! — зарычал на него Хуа Чэн, смотря диким, голодным и раздосадованным взглядом. — Если не буду учить, а просто возьму и выебу, что скажешь?! — Разве я могу что-то сказать? — насмешливо уточнил он, приподняв бровь. — Я же ваш должник и пленник, у меня нет права голоса. Это прозвучало без капли страха и сожаления, без какого-либо сопротивления. Он не звучал безумно счастливо, но и явно не выглядел расстроенным, наоборот: всё будто казалось ему увлекательным аттракционом. — Ты ... — Сумасшедший? — весело уточнил парень. — Да! — согласно отозвался Хуа Чэн, перекинул его через плечо и понёс в ванную под весёлый смех. Он принес его в комнату, приказал снять одежду и затащил в ванную, перед этим раздевшись сам. Под ярким светом ничто не мешало ему вдоволь рассмотреть свою добычу и отметить натренированное сильное тело, рельефные, но не раздутые мышцы, персиковую кожу и стоящие розовые соски, которые он не преминул тут же втянуть в рот, вырвав из парня абсолютно развратный стон. Тот признался, что девственник, но не выказал и капли стеснения, и Хуа Чэн принялся показывать ему самые грязные вещи, на которые был способен, желая увидеть стыдливый румянец. Он целовал жарко, широко открывая рот, облизывал его шею, кусал, оставил сразу же ворох ярких засосов и во всю сминал пальцами упругие ягодицы, то сжимая, то разводя их в стороны. Парень отвечал ему, вцепившись в спину, ласково, как будто спрашивая разрешения, царапая, робко зарывался в волосы, оттягивал их на затылке, и у Уха Чэна кружилась голова. Он вытащил его из ванной, наскоро обмыв, и швырнул на кровать, тут же, как дикий и абсолютно изголодавшийся хищник забираясь сверху и рассматривая красное от возбуждения лицо, ища там признаки испуга или нежелания, но не находил их. — Ты что-нибудь знаешь о сексе с мужчинами? — спросил Хуа Чэн, и парень легко помотал головой. — Волнуешься? — Да не очень, — улыбнулся он. — Вы так меня распалили, какое тут волнение? Да и Чэнчджу так красив, — протянул он и с интересом дотронулся до груди мужчины, водя по ней пальцами. — И руки у вас такие сильные, и вы весь такой властный ... — задумчиво, но довольно бормотал зефир, водя то по рукам, то по прессу, сбивая дыхание мужчины. — Мне остаётся только отдаться чувству! — радостно заявил парень. — Дурной! — сделал вывод Хуа Чэн и заткнул губами очередной приступ смеха своей добычи. — Ненормальный, — сокрушенно шептал он сквозь поцелуи, облизывая и кусая губы парня, посасывая их, заодно преподавая юнцу. — Просто больной! — Вам не нравится? — спросил Се Лянь, ласково поглаживая его волосы и подставляя под горячие губы свою тонкую шею, выгибаясь и пытаясь прижаться стояком к чужому. — Я ещё не решил, — ответил Хуа Чэн и снова услышал лёгкие смешки. Конечно же, он не собирался делать больно. На время он решил сдаться и перестать пытаться выбить парня из равновесия, потому что хотел сосредоточиться на прекрасном теле под собой. Он втягивал губами кожу на рёбрах и животе, заставляя парня вздрагивать и постанывать. Каждый кусочек кожи от шеи и до внутренней стороны бёдер парня был изучен голодным Хуа Чэном вдоль и поперёк, и всё тело добычи было щедро помечено. Се Лянь стонал со всей отдачей, не стесняясь себя и своих звуков, тянулся к напряженному стоящему члену, охотно поддавался и прекращал, когда его били по руке. И всё это чертовски нравилось Хуа Чэну. Казалось, никто ещё так не наслаждался в постели с ним, как это безобразие. Зверь внутри него скулил от желания, и мужчина понял, что хочет затрахать этого парня до потери пульса у обоих. Закончив мучать его бёдра, Хуа Чэн потянулся к тумбочке, выудил тюбик смазки и презервативы под внимательный взгляд зефирки, что всё ещё чуть улыбался. Мужчина вылил на пальцы смазку и навис над ним. Он посмотрел в медовые глаза, что искрились интересом и капелькой волнения и мягко, очень осторожно огладил вход. — Может быть неприятно поначалу, — предупредил мужчина и медленно ввёл палец. — Ох! — парень немного вскинулся и постарался расслабиться, взгляд его поплыл. — Непривычно, — прошептал он. — Поцелуйте! — улыбнулся. Хуа Чэн сделал, как просили, и втянул его в медленный, но требовательный глубокий поцелуй. На глазах Се Лянь становился опытнее, и его губы начинали двигаться в такт губам мужчины. Простонав, он начал медленно двигать пальцем, ловя напряжённые вздохи. Ну хоть что-то! Не выдержав, он укусил своего пленника за подбородок, вырвав хриплый стон. Когда палец свободно двигался, мужчина добавил второй, и парень напрягся и сжался, но снова поразительно быстро взял себя в руки, расслабляясь. Он тяжело дышал и сам тянулся за спасительными губами. Хуа Чэн, казалось, был полностью во власти мягких распухших губ и осоловелых глаз. Его член уже сильно болел и истекал смазкой, живот скрутило в тугой узел, и с каждым стоном парня адекватности в нём оставалось всё меньше. Третий палец, растяжка, и вот уже парень сам активно насаживается, не сводя восторженного взгляда с того, кто его пленил. Он опять улыбается. Довольно. Удовлетворённо. Прекрасно. Хуа Чэн входит медленно, насколько это возможно, останавливаясь на каждом сантиметре. Это даётся безумно тяжело, и в какой-то момент он не успевает проконтролировать себя и толкается на всю длину. Парень вскрикивает, приподнимается и кусает Хуа Чэна за плечо. Такого он не ожидал и совершенно внезапно сам застонал, как последняя блядь, теряясь в ощущении острых зубов на себе. Это было настолько прекрасно, что он тут же впился в плечо парня в ответ, забирая стон у него. — Двигайтесь, Чэнчджу, молю! — просит парень, и Хуа Чэн слушается. Он начинает медленно раскачиваться, следя за реакцией под собой. Как только он находит простату, и парень громко довольно кричит, все ограничения снимаются, и Хуа Чэн тут же рычит и начинает остервенело вдалбливаться в тело на кровати, как и хотел с самого гребаного начала этого вечера. Он переворачивает парня на живот и входит снова, налегая на потную спину всем весом, хватая и наматывая на кулак длинные, густые волосы. Ах, блять, как же хорошо! Как же тесно, как же горячо внутри него! Как же по-блядски он стонет на каждом толчке. Мужчина уже не отдает себе отчёт в том, что делает. Он только двигается и двигается, ловит, гонится за ощущением, за кайфом, за парнем. Се Лянь под ним стонет и бормочет что-то бессвязное, а потом громко кончает, выгибаясь всем телом. Хуа Чэн останавливается, целует его в расслабленную спину, даёт тридцать секунд на передышку и переворачивает, усаживая на себя и вскидывая бёдра вверх, снова глубоко проникая. — О боже! — стонет Се Лянь, всё еще трясясь в своём первом оргазме и крепко цепляясь за руки мужчины на своих бёдрах. Он пока не может двигаться, и Хуа Чэн толкается сам. Он притягивает его к себе, хватает за шею, вжимает в своё плечо и ускоряется до кругов перед глазами, совсем скоро кончая в презерватив. Рука, что держала Се Ляня, безвольно опадает на кровать, а парень окончательно падает на него, пытаясь отдышаться и обжигает шею дыханием. Через несколько минут тишины Хуа Чэн приподнимает Се Ляня за подбородок и смотрит в абсолютно бесстыжие и радостные глаза, хмыкает и кусает за губу, на что тот снова глупо хихикает. — Просто ненормальный, — мотает головой Хуа Чэн. — Казалось, Чэнчджу удовлетворён, — ярко улыбается парень и осторожно слезает с него, перед этим спросив разрешения. Он устраивается рядом и смотрит в потолок. Они пролежали в тишине несколько минут, после чего Се Лянь повернулся к нему и спросил легко: — О чем господин задумался? — О том, какие пытки применить, ведь его пленники слишком довольные, — фыркнул Хуа Чэн. Послышался лёгкий смешок. — Я ведь говорил, что Чэнчджу добрый. Но, если уж пытать, то гуманно. Можно побить, подрезать пальцы, загнать иглы под кожу. Ммм ... Заморить голодом, — начал весело рассуждать он, и Хуа Чэн посмотрел на него, как на умалишённого. — Всё это я делал и могу, но у тебя весьма странные представления о гуманности. — Ну ... Не буду же я рассказывать вам, как меня можно напугать. Думайте сами, — хихикнул парень. — Нет уж, расскажи, я с удовольствием послушаю, что такое настоящая пытка! Научи-ка дяденьку бизнесмена, который многое из твоих бредней прочувствовал на себе, как нужно пытать людей, — рыкнул Хуа Чэн и навис над парнем. Тот нежно улыбнулся и погладил его по щеке, всё ещё изучая удивительный мир прикосновений. — Кажется, я разозлил вас, господин? Я не хотел, — клятвенно пообещал он. — Каждого ведь пугают разные вещи. Какая разница, бьют тебя или отрезают пальцы? Это медленно и мучительно, но всё ещё не отнимает надежды на спасение. Для меня самое страшное — это гроб, — весело хмыкнул он. — Гроб? — с сомнением спросил Хуа Чэн, садясь на бёдра парня и не сводя с него пристального взгляда. — Агам, — кивнул он. — Однажды я перешёл дорогу одному строительному магнату. Неприятный тип, честно говоря. И он засунул меня в гроб! — почти торжественно объявил Се Лянь. — Вот, где понимаешь, что смерть неминуема. На глубине двух метров, в гробу и в темноте. Я пролежал пять часов. Меня вытащили, накормили, дали отоспаться и засунули снова. И так три раза. Избиение казалось мне сладким освобождением, так что ... — он пожал плечами, рассеянно улыбаясь, и принялся выводить неизвестные узоры и закорючки на груди мужчины. — И как же ты выбрался? — спросил мужчина, который, кажется, растерял весь свой пыл от таких новостей. Он даже не мог представить себе, чтобы этот жизнерадостный парень мог не только такое пережить, но и говорить об этом, как об экстремальной карусели. — Из гроба? — хохотнул Се Лянь. — Никак, разумеется. Меня просто отпустили, сделав предупреждение. Хуа Чэн не знал, смеяться ему или плакать. Он скатился с парня и растерянно уставился в потолок. Это, конечно, не объясняло его глупой улыбки, но в сравнении с таким потенциальное изнасилование, которое в итоге, вроде таким и не оказалось, действительно было не так страшно. Хотя тут, как посмотреть. Хуа Чэн предпочёл бы сдохнуть, задыхаясь под землёй, чем позволил бы себя взять. Но Се Лянь, видимо, и сам был очень даже не против. Се Лянь легко коснулся рукой руки мужчины, и тот перевёл на него заинтересованный взгляд. — Чэнчджу, у вас тут кормят? — смешливо поинтересовался он. — Что ты хочешь? Я ещё не заказывал ужин, подождёшь полчаса? — Мгм, — довольно кивнул Се Лянь. — Я всеядный. — Образцовый пленник, — хмыкнул Хуа Чэн. — Всеядный, послушный, ещё и пыткам может научить. — Я ещё знаю, как выводить пятна крови и растворять в кислоте семидесятикилограммовую курицу! — добавил он, пока Хуа Чэн одевался. — О, думаю, ты просто кладезь знаний, — едко заметил мужчина. — Иди в ванную, помойся, я приду через полчаса. Се Лянь послушно кивнул и упорхнул в ванную, совсем не стесняясь своей наготы. Хуа Чэн поспешил уйти к прислуге и заказал несложный быстрый ужин, а потом пошёл на террасу, покурить и проветрить голову. Се Лянь определённо был безумен, болтлив и ни на кого не похож. Мужчина поспешил отправить помощнику приказ разузнать о нём побольше. Что за номер, чёрт возьми?! Хуа Чэн никому не позволял так много болтать рядом с собой, открыто заигрывать, подшучивать и не вёлся на большие глаза, как пятиклассник, вот уже много лет! Определено, этот парень его раздражал своим каменным спокойствием и не меньше притягивал. От него как будто исходил яркий-яркий свет, согревая и одновременно сжигая, а Хуа Чэн, как мотылёк, охотно летел на него. Мужчина посмотрел на укус на своём плече. Это ж надо! Мало того, что не наказал парня за это, так ещё и чуть не кончил на месте. Безобразие! Когда ужин был готов, Хуа Чэн вернулся в комнату. Кровать была заправлена, вещи парня и рубашка мужчины аккуратно сложены, а сам парень разглядывал с интересом полку с книгами. Увидев господина, он улыбнулся и тут же отошёл и вернулся на постель. — Ужин готов, — сурово оповестил Хуа Чэн и поставил поднос рядом с ним. — Ешь. — А вы? — мягко поинтересовался он. — Я не голоден. Се Лянь пожал плечами и принялся за ужин, довольный, как подобранный с обочины кот. — Отлично, тут ещё и кормят, — восторженно пробормотал он, доедая сэндвич. — Не обольщайся. Это пока ты мне интересен. Думаю, ещё один вечер максимум и пойдёшь в уборщики, — нарочито холодно сказал Хуа Чэн. Парень ни капли не расстроился. — Я люблю порядок. Если так надо, значит, надо. Расслабьтесь, Чэнчджу, я не претендую на роль вашего фаворита, — усмехнулся он и посмотрел на него так, будто это Хуа Чэн тут отрабатывает долг, а Се Лянь его успокаивает. — Да ты охуел, пацан! Я тебе твой наглый язык отрежу! — зарычал мужчина и опрокинул уже пустой поднос с кровати, а парня на неё. — Простите, господин, я не хотел вас разозлить. Язык мой — враг мой, — протянул он, едва сдерживая смех. Его глаза просто лучились счастьем. Хуа Чэн подозревал, что эта зефирка могла быть той ещё язвой в комфортных обстоятельствах, но с шоком для себя обнаружил, что вместо того, чтобы его избить и выгнать, он хочет снова его хорошенько выебать. Уже не осторожничая и не нежничая. Хуа Чэн тут же занялся задуманным и в этот раз действительно был куда жесте и грубее. На искусанного парня, едва перебирающего ногами, было тяжело смотреть. Но он, казалось, всё ещё был доволен тем, что снова кончил и расцарапал мужчине всю спину. — Чэнчджу прекрасен, — ласково прошептал Се Лянь, поцеловал его между лопаток и прижался лбом к спине. — Можно обнять? — Можно, — устало разрешил Хуа Чэн и почувствовал, как сзади его взяли в мягкую хватку. Хуа Чэн глубоко вздохнул и прикрыл глаза. Этот чёртов зефир оправдывал своё название, ведь в мягких и нежных руках мужчину тут же потянуло в сон.

***

Следующие три дня для Хуа Чэна прошли, как в тумане. Он обучил парня основам постельной жизни, полностью настроив под себя, и тот ни разу не выказал ни недовольства, ни страха, ни стеснения. Он выглядел, как самый соблазнительный в мире ненасытный кошак, и в какой-то момент Хуа Чэну показалось, что парень и сам не прочь предпринять попытку изнасиловать своего хозяина. Слишком шумный, слишком яркий и до безумия довольный. Это никак не укладывалось в голове. На вопросы Хуа Чэна он отвечал так, будто рассказывал всё и ничего одновременно. На вопрос, куда он пойдёт и что будет делать после того, как его срок закончится, Се Лянь улыбнулся, пожал плечами и сказал, что продолжит свои странствия. Когда мужчина поинтересовался о семье, тот ответил, что у него никого нет, так что переживать за него некому. И как бы он ни пытался выспросить подробнее, тот переводил всё в шутки и уходил от ответа. Даже, когда Хуа Чэн страшно бесился, Се Лянь только извинялся с милыми большими глазами и гладил его по щеке. Досье на парня накопали быстро, но и там без подробностей: двадцать три года, бросил универ на первом курсе, в девятнадцать родители были убиты, с тех пор на постоянном месте жительства замечен не был. Вероятно, и правда странствовал, как сам и говорил. Был ещё какой-то двоюродный брат, но тот давно переехал с семьёй в другую страну. Не густо. Хуа Чэн понимал где-то в подсознании, что спрашивать подробности о родителях не стоит, ведь парень только отшучиваться и будет, чем выбесит ещё сильнее. Се Лянь то и дело воровал у него книги и преспокойно себе читал, когда Хуа Чэн вечерами возвращался в кровать. Мужчина даже не удосужился никуда определить своего «наложника», потому что не мог насмотреться, насытиться, наслушаться. Красавчик всё болтал и болтал, рассказывал какие-то байки и постоянно расспрашивал про игорный дом, про тонкости бизнеса, сидя на бёдрах у хозяина, бесконечно улыбаясь и просто искрясь гармонией и благополучием. Хуа Чэн сталкивался с таким впервые, не знал, что делать с чувством всепоглощающего веселья и счастья, и в итоге на четвёртый день сослал на кухню. Се Лянь, хохоча, предупредил его, что его еду нельзя есть, что это — настоящая отрава. Мужчина подумал, что это отговорки, но прислуга сразу прибежала и начала молить либо о том, чтобы криворукое бедствие убрали от них, либо убили к чертям собачьим, пока парень сам этого не сделал. Пришлось оставить в основном доме в качестве уборщика и для всяких дел по дому. Через неделю Хуа Чэн начал замечать, что его зефирка всё более занятая. Дом мужчины был большим, но и Се Лянь был не единственной прислугой, так почему он с рассвета до заката не расставался то с метлой, то с тазом? На вопросы он отвечал, что слишком медлительный или что слишком любит идеальный порядок, мягко улыбаясь и прося не волноваться о нём. Как будто Хуа Чэн волновался. Пришлось вмешаться и узнать, что остальная прислуга, поняв, что у парня совершенно нет характера, начала просить помощи и вовсе скинула половину своих обязанностей на него. Тогда Хуа Чэн снова забрал это бедствие в спальню, а прислуге пригрозил отрубанием их бесполезных конечностей. Зефирка неизменно обнимала его со спины, засыпая, прижималась тесно и сжимала по рукам и ногам, и Хуа Чэн не понимал, почему вообще всё это позволял. Но ему нравилось засыпать в этих объятиях. Обычно он не был тактильным, но в руках этого парня чувствовал себя … не одиноким. И не то, чтобы Се Лянь во сне спрашивал его желания, ведь, сколько его не отпихивай, всё равно прикатывался обратно. Поэтому мужчина иногда и вовсе отправлял его спать к себе в каморку. Сегодня, по прошествии месяца, Се Лянь напросился к нему передохнуть и просто понаблюдать за Чэнчджу, пока тот будет работать. Он валялся в постели, то читая книгу, то пялясь в окно, то что-то напевая себе под нос. — Мешаешь, Се Лянь, — предупредительно протянул Хуа Чэн, не оборачиваясь. Он сидел за столом и выписывал себе нужную информацию из отчётов. Се Лянь извинился и вернулся к книге. Потом он, заскучав, лисой прошёл к хозяину и мягко накрыл ладонями его плечи. — Можно тихонько сделать вам массаж, Чэнчджу? Вы выглядите очень уставшим. Я не буду мешать, — ласково, мягко попросил он нежным бархатным голоском, приблизившись к чувствительному ушку мужчины. — Попробуй, но, если опять заведёшь меня, выебу и выгоню, — рыкнул Хуа Чэн, хмурясь. У этого парня было слишком много власти над ним. Се Лянь нежно улыбнулся и начал свой осторожный массаж. Он очертил длинными мягкими пальцами шею и ключицы, огладил ямочку под подбородком подушечками и начал осторожно сминать плечи, вдумчивыми, размеренными движениями. Хуа Чэн почувствовал, как шея перестаёт болеть от напряжения, когда Се Лянь пальцами надавил на неё и затылок, круговыми движениями размял и как будто вернул в нужное положение. Руки, что слишком сильно сжимали ручку, тоже расслабились, и мужчина всё-таки отложил её в сторону. Он откинулся на живот зефирки и прикрыл глаза, с облегчением вздыхая. Хорошо. Прекрасно. Умиротворяюще. — Тебе нравится это делать? — не открывая глаз, спросил Хуа Чэн. — Прикасаться ко мне, лапать меня? — Очень нравится. Думаю, вы и сами это видите, — ответил парень. — Почему я тебе нравлюсь? Ты же тут не прям, чтобы по своей воле. Выглядишь и ведёшь себя так, будто даже и не ждёшь окончания своего срока. — Вам хочется, чтобы я брыкался? — со смешком спросил Се Лянь. — Чтобы сопротивлялся, кричал и дрался? Выглядел удручённым? — Нет. Но хотелось бы видеть в глазах своего пленника хотя бы толику страха и волнения, — честно признался Хуа Чэн, хмыкнув и сложив руки на груди. — Чего мне вас бояться, Чэнчджу? Вы прекрасный человек. Я не голодаю с вами, у меня есть занятие и крыша над головой. Вы открыли мне прекрасный мир телесного удовольствия, ни разу не ударили вне постели. Почему мне хотеть быть ближе к вам? Касаться вас, целовать вас — это приносит мне удовлетворение. Вы — мой хозяин, и вы же — отдушина, — совершенно легко признавался он. Будто бы в его словах не было нечто ненормального, будто бы они были близки. — Мой срок мог составить и десять лет. Не думаю, что если бы я позволил себе думать об этом месте, как о тюрьме, то продержался бы долго. В детстве мне не нравилось мнение вроде «расслабься и получай удовольствие», но я пересмотрел свои взгляды. Вы красивый мужчина, который спросил меня, хочу ли я помочь своему другу и отработать срок за него, не стали забирать меня насильно — такой человек не может быть абсолютным тираном. Но, если вы хотели бы, чтобы я вас боялся … Я не знаю, что в вас могло бы меня напугать. Мы не с того начали, — чуть улыбнулся он. — Ты понимаешь, что говоришь? — ошеломлённо спросил Хуа Чэн, чуть не подскочив, но его неожиданно вернули на место, сжав плечи. — Полагаю, мои слова раздражают вас? — тем же ласковым тоном спросил Се Лянь. — Вы чувствуете бессилие и злитесь на меня? Чэнчджу, вам стоит подумать не о том, что я глупый наивный дурачок, а том, что у каждого человека разный способ справляться со стрессом. Мой способ — не предаваться гневу и страху. Я слишком хорошо знаю, чем это может закончиться. Не могу назвать себя адекватным, но мне кажется, что, если я буду улыбаться — шансов окончательно не потерять себя у меня будет больше. В последний раз мой гнев закончился подрывом здания, а потом … а потом я очень сильно об этом пожалел. Если бы я тогда выбрал улыбаться и терпеть, возможно, сейчас всё сложилось бы по-другому. Да и с вами я не терплю, — он снова улыбнулся и перегнулся через плечо хозяина. — Простите меня. Я не могу дать вам то, что вы хотите. Хуа Чэн, казалось, задыхался от такой откровенности. Он не знал, как на это реагировать, не знал, куда себя деть от этой дерзости, от этого ласково взгляда, что смотрел на него, как на неопытного юнца, хотя всё должно было быть наоборот! Когда Се Лянь говорил, у мужчины внутренности переворачивались. Казалось, он опять рассказал что-то о себе, затронул потенциально больную тему, но сделал это так, что Хуа Чэн выглядел зарвавшимся самодуром и садистом, который только и ждёт, что все будут валяться у него в ногах и трепещать от ужаса. — Как же ты меня раздражаешь, что у тебя за талант такой?! — выкрикнул мужчина, выглядя даже обиженным. — Кто тебе дал право вообще говорить со мной так, будто бы — мой мозгоправ?! Ты слишком много на себя берёшь! Се Лянь понимающе кивнул и тихо отошёл в сторону. — Я уже извинился, Чэнчджу. Не знаю, чего ещё вы от меня хотите, — смотря в пол с полуулыбкой, ответил Се Лянь. — Я делаю то, что вы мне позволяете, — как будто специально добавил он. Хуа Чэн опасно пошёл в его сторону, намереваясь не то ударить, не то просто хорошенько вытрясти. Глаз его почернел, загорелся от гнева, бессильного гнева, как и говорил парень, и он намеревался дать ему волю и заткнуть наглого пацана. Но Се Лянь, казалось, только этого и ждал. Не двигался, не закрывал глаза, ничего больше не просил. Он смиренно стоял, как статуэтка, и продолжал смотреть в пол. От неминуемой расправы Се Ляня спас звонок. Хуа Чэна попросили срочно явиться на разборки в игорный дом. Он кинул на парня злобный взгляд и приказал никуда из спальни не убираться. Когда мужчина вернулся, тот небольшой беспорядок, что царил в комнате до его ухода, был идеально убран, а Се Лянь, свернувшись калачиком, мирно сопел на постели. Или делал вид, судя по сбившемуся после шагов хозяина дыханию. — Знаю, что не спишь, — устало фыркнул Хуа Чэн, раздеваясь. Се Лянь ничего не ответил, лишь слабо улыбнулся. Хуа Чэн сходил в душ и вернулся, забираясь в кровать и выключая свет. По-хорошему, он должен был выгнать назойливого пацана, но … не выгнал. Вместо этого он взял его руку и опустил себе на живот. Парень намёк понял и начал, не открывая глаз, водить по нему кончиками пальцев, лаская. — Хочу, чтобы ты мне отсосал, — приказал мужчина и лёг поудобнее. Се Лянь приподнялся и навис над ним. Сквозь проникающий в окно лунный свет его лицо казалось ещё нереальнее. Игривое, доброе, мягкое … Хуа Чэн испытывал дикую и неприятную слабость перед ним. — Конечно, Чэнчджу, — покорно ответил парень. — Вас зацеловать или сразу приступить к делу? — весело спросил он. — Приступай сразу, — хмуро ответил Хуа Чэн и отвернулся от испепеляющих глаз. Пленник кивнул и опустился к напряжённому паху. Быстро избавив хозяина от боксеров, он поцеловал тазовые косточки, мазнул языком по бёдрам и взял головку в тёплый влажный рот, что всегда с готовностью раскрывался. Хуа Чэн от его медленных ласк застонал и откинулся назад, чувствуя, как тело становится ватным и совершенно ему неподвластным. Се Лянь делал это медленно, всё ещё учась и познавая эту сторону удовольствий. Он старательно втягивал щёки, гладил, помогал себе руками и пристально следил за реакциями мужчины, вслушиваясь в каждый вздох. Разогревшись, он начал брать глубже и глубже, доходя ртом до половины и причмокивая, ускоряясь, сильнее сжимая основание рукой. Хуа Чэн стиснул кулаками простынь, чтобы не толкнуться в неопытное горло с силой. Это была грёбанная пытка каждый раз. Се Лянь своей осторожностью мог довести до обморока. Член пульсировал и болел, и Хуа Чэн приказал ускориться. Его просьбу послушно выполнили, и пленник начал добавлять ласки яичек, целовать их, посасывать, и в конце концов, мужчина зарылся в его волосы обеими руками, настраивая темп и ритм под себя. Се Лянь старательно начал брать ещё глубже и в какой-то момент закашлялся. — Тише, малыш, ты к этому ещё не готов, — сам от себя не ожидая, прошептал Хуа Чэн, погладив его. — Давай, как обычно. Просто быстрее. Спустя, казалось, целую вечность, Хуа Чэн получил свой оргазм, который накрыл его тёплой, расслабляющей волной и выбил все силы. Парень лёг на него плашмя и глубоко выдохнул в шею. Се Лянь любил так делать. Любил заполнять собой пространство, вклиниваться в него, любил прижиматься к горячему телу хозяина и мог лежать так часами, пока не прогонят. Хуа Чэн как-то сам собой обнял его и закрыл глаза. Тёплый. Нежный. Ласковый. И весь его. Мужчина не помнил, чтобы после появления Се Ляня в его постели был кто-то ещё. Все остальные связи начали казаться далёкими и нереальными. Реальным был только он, зефирка, к чьим объятиям тело так эгоистично и так быстро привыкало против воли разума. Они уснули. Хуа Чэн мог только покачать головой, проснувшись скованный по рукам и ногам. Он не стал будить пацана, только тихо вылез и оставил записку, чтобы тот, когда проснётся убрался в комнате и убрался сам. И не возвращался, пока не позовут. Хуа Чэн не звал его рекордных две недели. Только изредка наблюдал издалека и уходил тут же, как был замеченным тёплыми янтарными глазами. Это было выше его сил. Этот парень казался вездесущим. Будто в сами стены въедался, как чёрная, быстро распространяющаяся плесень. И Хуа Чэн мог себе это позволить, мог позволить себе хоть никогда не выпускать его из объятий, мог разрешить себе … быть чуть ближе, лишь чуть-чуть. Однако … он не знал Се Ляня. Он знал лишь оболочку, излучающую свет и не знающую ничего, кроме ласковой улыбки. Се Лянь не хотел и не собирался показывать ему ни что иное, и это бесило его и сводило на нет все мысли о сближении. Однажды, через пару месяцев, Хуа Чэна категорически взбесили. У одного из задолжавших деньги его казино оказался весьма влиятельный родственник. И вместо того, чтобы закрыть долг, решил поиграть с Хуа Чэном в войнушку и поторговаться. Устроил засаду в игорном доме, всех распугал и спровоцировал на открытый конфликт. Возвращаясь в бешенстве, он заприметил моющего посуду парня, перекинул его через плечо и с рыком унёс в постель. Он расслаблялся долго. Терроризировал тело парня несколько часов, вбивался в него со всеми накопившимися эмоциями, кусался, больно хватал за волосы и бил по заднице. Се Лянь, хоть и получил оргазм, был замученным до предела. Он долго приходил в себя и морщился от остаточной боли. Всё это время Се Лянь отлёживался спиной к хозяину, а, когда повернулся, в глазах не было и тени переживаний. Он устало, рассеянно и с неизменной улыбкой посмотрел на Хуа Чэна и погладил по щеке. — Тяжёлый день, Чэнчджу? — спросил он, подвигаясь чуть ближе. — Просто пиздец, какой паршивый, — переводя дыхание, ответил мужчина. — Ненавижу людей. — Идите ко мне, — парень вытянул руки для объятий. — Хороший массаж головы всегда помогает избавить её от жгучей ненависти, — хихикнул он. Хуа Чэн, чувствуя лёгкую вину за то, как грубо обходился с зефиркой в последние часы, прикатился к нему и уткнулся носом в горячую грудь. Се Лянь начал гладить его, подушечками пальцев массировать голову и рассказывать, что в детстве совсем не умел контролировать эмоции и иногда падал в обморок от злости. — Я злился, и у меня темнело в глазах, казалось, что я разорвусь. А потом я открывал глаза уже у мамы на руках, и она была крайне недовольна. Доктор сказал ей, что я могу заработать инсульт в таком темпе. Не знаю, насколько это правда. Возможно, они хотели меня просто напугать. И мы начали учиться контролировать мой гнев. — И как же? — усмехнулся Хуа Чэн? — Дыханием по квадрату? — И им тоже, — кивнул парень и хохоткнул ему в макушку, подарив тёплую волну по всему телу. — А ещё мне нужно было очень нудно садиться и рассуждать вслух, что могло послужить причиной такого состояния и докапываться до истины. Это бесило, но вскоре я привык. А в школе решил, что могу позволить себе и кулаками помахать, тогда стало ещё легче. — Так ты был хулиганом? — уточнил мужчина, зарываясь в грудь парня посильнее. — Не совсем. Но и не белым и пушистым. Мне просто нравилось отстаивать себя. — А теперь ты совсем разучился это делать, — с долей презрения подытожил Хуа Чэн. — Так что случилось? Хотите поделиться? — проигнорировав замечание, спросил парень. Хуа Чэн рассказал ему вкратце, сочясь раздражением. Се Лянь улыбнулся и поднял его, беря лицо в ладони, на себя. — Господин. Вы, кажется, не злитесь. Вы просто устали, — сделал вывод он. — Да ты что? — Мгм, — кивнул Се Лянь. — Вам ничего не стоит подтвердить свой статус и козырнуть силой. С этой точки зрения такой скандал вам даже выгоден — очередная демонстрация силы. Вас, скорее, раздражает факт, что её нужно демонстрировать. Ваш авторитет должен быть безоговорочным, однако люди — глупцы, и кому, как не вам, владельцу игорного дома, знать, как прекрасно может быть чувство риска от схватки с сильным противником. Как пленительна власть над ним. — Ты такой умный молодой человек, — улыбнулся Хуа Чэн. — И очень любишь копаться в чужих мозгах. Почему бросил универ? Ты, вроде, на психолога и учился. — Обстоятельства, — пожал плечами парень. — Может быть, когда-то вернусь, но пока не горю желанием. Мне нравится говорить с людьми, которые мне нравятся. Вы к ним относитесь, а какой-нибудь проблемный подросток, которого мама притащит за уши — нет. Хуа Чэн хохотнул и отвернулся от него, пряча своё внезапное смущение. — Ненормальный. Се Лянь снова мягко рассмеялся, словно колокольчиками зазвенел, и обнял его со спины. — Ты пустой, — вдруг через минуты молчания заговорил Хуа Чэн. — Всё время улыбаешься, готов выслушать, помочь, дать совет. Ты как помойка для чужих эмоций. Ты умеешь что-то кроме этого? Такое впечатление, что нет. Не будь у тебя красивой мордашки, я бы не был так добр с тобой. — Рад, что могу порадовать вас хотя бы красивой мордашкой и побыть вашим сосудом для негатива, — со смешком отозвался Се Лянь и поцеловал Хуа Чэна в макушку. Мужчина не понимал, почему это сказал. Почему так ядовито высказался, зачем старался задеть его. Просто … наверное, он даже не бесился. Он испугался. Ему просто стало страшно потеряться в этом свете, исходящем от парня. В пламени, которое так безжалостно топило его сердце. Только после того, как слова слетели с губ, Хуа Чэн понял, насколько отвратительно это прозвучало. — Я … Чэнчджу, вам удалось меня задеть, — послышалось спустя время над ухом, но в тоне не было ни обиды, ни упрёка. Он оставался всё также ласков. — Вам стало легче? — Ни капли, — признался Хуа Чэн. — Заткнись и спи. Се Лянь позади затих, и вскоре засопел. Мужчина повернулся и осторожно развернул его на спину, вглядываясь в безмятежное лицо. Казалось, ресницы парня немного подрагивали во сне, и он даже немного нахмурился. Хуа Чэн почувствовал себя последней скотиной и тихо поцеловал парня. Он снова лёг спиной к нему, но на удивление, в эту ночь его больше не обняли. И это было самое паршивое чувство на свете. Впрочем, все последующие ночи этого не повторялось, и Се Лянь продолжал липнуть к нему. Хуа Чэн то гнал его, забывал о нём на дни или на недели, то возвращал снова и не выпускал из постели днями, едва ли не с ложечки кормил и с удовольствием, тяжело скрываемым, слушал его белиберду. Сегодня у них был урок исправления почерка. Се Лянь писал идеально, и, когда Хуа Чэн понял, что уже едва понимает свои каракули, сам попросил парня слегка его поучить. Тому, казалось, очень нравился этот процесс. Он был ласков, терпелив и иногда игриво постукивал его по руке. — Чэнчджу, так не годится, — помотал головой Се Лянь. — Вы совершенно не сосредоточены. — Ничего не могу сделать, это скучно, — капризно выдохнул Хуа Чэн. — Давайте ещё немного. Пару строк. Вместе, — ласково попросил Се Лянь и накрыл его руку своей. — Возьмите ручку правильно. Так вы лишь вредите вашему запястью и перегружаете его. Хуа Чэн сдался, вздохнул, и они начали по новой. Мужчина мог сосредоточиться только на горячей ладони, что накрывала его напряжённую руку, а потому всё сильнее раздражался. Долго это будет продолжаться? — Всё пустое, не хочу, — рыкнул он и откинул руку парня. — В другой раз. — Как скажете, — кивнул Се Лянь. — Я могу идти? Если не нужен, то мне бы очень хотелось поговорить с Лан Чан. У неё что-то случилось, — сказал он, упомянув служанку, с которой подружился. — Опять будешь заниматься впитыванием чужих проблем, пустышка? — хмыкнул Хуа Чэн. — Они все используют тебя, только и вижу, что ты за кем-то подметаешь, да миришь кого-то. — Господин, — чуть помолчав, начал Се Лянь. — Вы всегда удивлялись, что я ничего не пытаюсь выпросить у вас за нашу сексуальную связь. Можно мне один раз кое-что попросить? Пожалуйста, не называйте меня пустышкой. — А если буду? — ухмыльнулся Хуа Чэн, нащупав, наконец-то, больное место и подходя к нему. — Если продолжу? Если только так и буду тебя звать? Что сделаешь, пустышка? — Ничего, — ответил он и чуть улыбнулся. — Простите, что позволил себе попросить это. — Твою мать! — взревел Хуа Чэн, схватил его за грудки и впечатал в стену. — Да разозлись ты, блять, уже! Ты забыл, как чувствовать?! Забыл, как не быть только игрушкой для чужих желаний?! Хули ты улыбаешься всё время?! Хуа Чэн, казалось, был вне себя от досады. Уже несколько месяцев он пытался узнать его нормально, увидеть все его стороны, но натыкался лишь на глухую стену! И дело, наверное, было не столько в самом Се Ляне, сколько в Хуа Чэне, который чувствовал себя недостойным узнать все стороны своего любимого пленника, чувствовал себя слишком неблагодарным и паршивым для того, что ему давал Се Лянь всё это время. — Чэнчджу, — тихо прошептал парень, выглядя немного растерянным. — Я … Зачем вам это? Мне показалось, что вам не нравится попусту унижать людей, заставлять их злиться или плакать. — Тебе показалось! — он брезгливо оттолкнул парня и повернулся спиной. — Уходи. Твой долг прощён. Больше я тебя не задерживаю, — ледяным тоном сказал мужчина. Он просто не мог больше этого выдерживать. Позади послышался удивленный вздох. — Вы хотите, чтобы я ушёл? Я сделал вам больно? — осторожно поинтересовался парень. — Просто вали. Ты мне надоел, — не поворачиваясь, бросил Хуа Чэн. — Не хочу, чтобы ты присутствовал на моей территории. Он почувствовал, как Се Лянь подошёл к нему сзади, тихо поцеловал в плечо, шепнул полное разочарования: «Простите» и вышел из комнаты, не показывая лица. Хуа Чэн ударил по столу кулаком с такой силой, что появились трещины, а на костяшках выступила кровь. Он тяжело дышал, не мог разжать челюсти, а в глазах у него было темно от разрывающей боли, которую он сам же только что и спровоцировал. Ему казалось, что он поступает правильно, что парень слишком глубоко пустил корни в его сердце, что он засел в голове так, что становилось страшно. И, не желая, идти в эти чувства, познавать их, тонуть в них, Хуа Чэн решил срубить это всё подчистую, избавившись от источника. Он знал, что будет больно, но знал, что это временно. Он потерпит. И забудет о Се Ляне, как о помутнении. И больше никогда не будет спать с кем-то больше, чем один раз. Но хватило железной воли Хуа Чэна лишь на месяц, и тот был по большей части проведён с бутылкой в руках, под двумя одеялами. Хуа Чэн мучился так, будто ему прострелили само сердце. Но не убили, а ранили, и пуля застряла без возможности извлечения. Ему ныло, саднило, он маялся, метался по кровати в поисках привычного тела, но, находя лишь пустоту, только бился головой об подушки и бессильно рычал. Только теперь он понял, насколько сильно ему не хватало Се Ляня. Насколько он врос в его пространство, его быт, насколько много его было на самом деле. Он заполнял собой любую пустоту, о которой раньше Хуа Чэн даже не подозревал. Он создал эту пустоту. Каждая грёбанная простынь, казалось, пахла им даже после нескольких стирок, каждая книга хранила его отпечатки или его самодельные закладки, к каждой вещи в комнате и в доме он так или иначе прикасался. И Хуа Чэн чувствовал себя безумцем, внюхиваясь в кофту, которую когда-то давал надень парню, и пытаясь забыться в его аромате. Хуа Чэн сходил с ума. Хуа Чэн не появлялся в игорном доме, Хуа Чэн не прикасался к делам, Хуа Чэн не муштровал прислугу, Хуа Чэн начинал забивать на чужие долги. Хуа Чэн целыми днями пялился на листы бумаги, которые хранили идеальный почерк его любимого должника. Самого доброго и светлого существа в его жизни. Самого тёплого, надёжного и нежного. Самого тихого и незримо поддерживающего всегда, в любую минуту. Хуа Чэн сам лишил его себя. Своими руками растоптал, обидел и прогнал. И вся досада, когда-то ярко льющаяся на парня, испарилась. Её заменила тяжёлая тянущая ненависть. Ненависть к самому себе. Когда пошёл второй месяц, в дверях появился его помощник. Инь Юй. Правая рука и поистине терпеливый человек. В последнее время он тащил всё на себе и пытался привести хозяина в чувства. — Господин, простите меня, но я больше не могу молчать, — со вздохом начал Инь Юй. — Вы его любите. Найдите его и верните. Попросите вернуться, извинитесь, чтобы вы ему ни сделали. Уверен, он вас поймёт. Он вас тоже любит. — С чего ты взял, что он любит такую тварь, как я? — бесцветно спросил Хуа Чэн, осушив бутылку до конца. Он заговорил, когда Инь Юй уже и не надеялся его услышать. — Простите, господин, но терпеть вас, при этом не боясь и не боясь за свою жизнь, можно только любя, — выдохнул Инь Юй. Они работали вместе уже пять лет, и он мог себе такое позволить. Хуа Чэн лишь хмыкнул и махнул рукой, чтобы его оставили в покое. Едва соскребя себя с кровати через пару дней, Хуа Чэн понял, что его сожрёт чувство вины и собственная тоска, если он хотя бы не попытается. Он должен хотя бы извиниться. Просто извиниться и ничего больше. Хотя кого он обманывал? Хуа Чэн был готов на коленях ползать, лишь бы этот кошмар закончился и лишь бы он проснулся рядом с Се Лянем. В его руках, как и всегда. А ещё лучше, чтобы он сам сгрёб эту зефирку в объятиях и не отпускал вообще. Вот только найти парня, который ни раз подчёркивал, что любит странствовать, оказалось не так-то просто. В городе его тупо не было. Дом, который по документам числился его местом жительства, оказался полуразрушенной заброшенной хибарой. Быстро удалось найти его дружка из игорного дома, и Хуа Чэн направился к нему. — Се Лянь? — злобно спросил Ши Цинсюань. — Даже если бы я знал, где он, не сказал бы даже под пытками! Уж не знаю, что вы ему сделали и за что отпустили, но, когда он пришёл ко мне повидаться — на нём лица не было. Точнее, было, но я-то знаю, что каждая из его улыбок означает! Се Лянь был разбит и абсолютно уничтожен! — заявил парень, всем своим видом показывая, что нахождение Хуа Чэна на его пороге — едва ли не осквернение святыни. — Дай мне его номер. Я хочу всё исправить, — стараясь оставаться спокойным, попросил Хуа Чэн. — Хрена с два! И прежде, чем Хуа Чэн начал орать и угрожать расправой, по лестнице спустился его брат, видимо тот самый декан. — Цинсюань, ты понимаешь, с кем говоришь? — спросил Ши Уду и дал брату подзатыльник. — Простите, господин Хуа, но у Цинсюаня, на самом деле, нет номера Се Ляня. Его нет ни у кого. Он сменил номер, и мы сами пытаемся найти его или тех, кто мог бы хоть что-то знать. — Ясно, — рыкнул Хуа Чэн. Разговор не дал результатов, и мужчина начал проверять все вокзалы и аэропорты на предмет выезда парня из города или страны. Это не принесло плодов. Се Лянь был в городе, но никто не знал, где именно. Возможно, он даже и не прятался, просто не хотел ни с кем контактировать. Хуа Чэн мог бы просто купить весь город и всех властей, чтобы каждая собака знала, как выглядит его обожаемый Се Лянь, и его бы привели, мужчина был уверен, в считанные часы. Однако он так не хотел. Не хотел больше заставлять, проверять на прочность, указывать. Он хотел найти его сам. Хотя бы просто посмотреть на него один единственный раз. Хуа Чэн начал вспоминать все рассказы парня, все его слова, всю ту весёлую белиберду, которую он так любил болтать. Может, он упоминал что-нибудь памятное, говорил, что ему нравится? Чёрт возьми, Хуа Чэн столько времени не отпускал его от себя, столько месяцев эгоистично наслаждался чужим присутствием и тайно любил, но даже не удосужился узнать, что нравилось его загадочному пленнику! Догадкой поделился Инь Юй в очередной день поисков. — Господин, дом Се Ляня, который вы видели, был не первым домом его семьи. Они продали первый, чтобы переехать. Может ли быть такое, что он всё ещё в окрестностях своего первого жилища? Хуа Чэн начал вспоминать, что самые весёлые вещи, которые рассказывал Се Лянь, были связаны с его детством, с дошкольным возрастом. Если верить документам, то как раз в те времена его семья жила в старом доме. Это было слабой зацепкой, но больше мужчине не за что было цепляться. Он приехал в очень старый пригород с утра пораньше. Работяги, идущие на смену и простые прохожие с испугом смотрели на мужчину в дорогом пальто, посетившего эти бедные края. Многие его узнали, каких-то постояльцев игорного дома он сам припоминал, но никто не решался задержать на нём взгляд дольше секунды. Вдруг позади подбежала какая-то девица и рассыпалась в комплиментах. — Это же сам господин Хуа к нам пожаловал и явно что-то ищет, — хитренько, с заискивающей улыбкой, защебетала она. — Могу я быть полезна, Чэнчджу? Может, вы ищите развлечений на ночь? — Спасибо, нашёл уже, — рыкнул Хуа Чэн и зыркнул на девицу так, что она чуть не запуталась в своём розовом платье и тут же встала солдатиком. — Я ищу одного человека. Надеюсь, что он может или мог быть здесь. — Конечно-конечно! Я всех тут знаю, вы только скажите! — со всей готовностью закивала она. — Это парень двадцати трёх лет. Зовут Се Лянь, — как-то неуверенно сказал Хуа Чэн. — Се Лянь … — задумалась она, и её тонюсенькие бровки нахмурились. — Это шатен с длинными волосами и карими глазами? — Да. — Ба! Так то ж наш гэгэ, который к детишкам здешним приезжает в приют! Видели-видели, — снова залепетала она, и Хуа Чэн почувствовал, как всё его тело пронзает лучом надежды. — У нас приют через квартал отсюда, думаю, вы там сможете, если не найти его, то контакты точно узнаете! Хуа Чэн сухо поблагодарил и прыгнул в машину, тут же уезжая на поиски. Гэгэ, который приезжает к детишкам? Эта мысль заставила сурового мужчину чуть улыбнуться. На месте его встретила пожилая уставшая женщина с огненно-рыжей шевелюрой. Приход гостя явно её вывел из глубокого транса. Она выслушала, кого он ищет, и огляделась по сторонам. — Только недавно был здесь, — удивлённо прошептала женщина. — Дети! Дети! — закричала она, и толпа дошколят со двора забежали в здание. — Куда вы дели дядюшку Се? Дети расхохотались, переглядываясь, и один мальчишка заговорил. — Дядюшка Се ушёл час назад! Его старший воспитатель на свидание позвал, и его, как ветром сдуло! — И мы поколотили его за то, что напугал нашего дядюшку Се! Хуа Чэн уже полюбил каждого из этих детей за то, что они поколотили его конкурента. — Он не сказал, когда придёт? — со вздохом спросила воспитательница. — Нет. Только игрушки оставил и денег на мороженное дал, — растерянно замотала головой девочка с хвостиками. — Ох, опять он последние копейки этим варварам отдаёт, — покачала головой женщина скорее про себя. Она повернулась к Хуа Чэну. — Сожалею, молодой человек. Если очень нужно, могу оставить вам контакты. — Они действительны? — с сомнением спросил Хуа Чэн. — Ну вчера он звонил с этого номера, — она показала ему экран, и Хуа Чэн быстренько переписал номер. — Вообще он часто их меняет, но вы ещё можете попробовать сходить на пруд. — Да! Любимый пруд дядюшки Се! Он там рыбачит, но у него ничего не получается! Воспитательница объяснила, что на выезде из пригорода, не доезжая до главной дороги, есть поворот. Повернув, по тропинке можно было доехать до небольшой горки, под которой и располагался прудик. По словам женщины Се Лянь ещё ребёнком обожал проводить там время и таскал туда всех друзей. Хуа Чэн, получив реальные зацепки, вдруг испугался. Если … если Се Лянь окажется там, что будет делать мужчина? Что скажет? Как отреагирует на его слова Се Лянь? Ударит, заплачет, сделает вид, что они и вовсе незнакомы, убежит? Может, стоило оставить его в покое? Нет, тогда Инь Юй уж точно наплюёт на субординацию и прибьёт своего хозяина к чёртовой матери. Бросив машину на горке, Хуа Чэн осторожно спустился, и, чем ближе к пруду он подходил, тем медленнее и тяжелее становились ноги. Он действительно был там. Сидел на деревянной лавочке, поставив колени на неё, покачивался и бросал в центр предварительно собранные камушки. Мужчина видел только профиль, но и по нему было понятно, что парень был явно не в настроении. От его позы, от опущенных уголков губ исходила аура грусти и апатии. Хуа Чэн совсем тихо подошёл ближе и застыл. — Се Лянь, — едва слышно позвал он. Се Лянь подскочил и обернулся, точно также удивлённо застывая. Он моргнул и присмотрелся внимательнее, и на его лице читался шок. Он явно не понимал, что мужчина здесь делал. — Чэчджу? — послышался удивлённый вопрос. — Я, — медленно кивнул Хуа Чэн. — Я … как у тебя дела? — Всё хорошо, — ответил Се Лянь, всё ещё разглядывая собеседника. — У вас тут какие-то дела? Простите, это не моё дело, — сам себя перебил он. — Если я мешаю, я сейчас уйду, — он взял с лавки свой шарф и впопыхах накинул на шею. — Се Лянь, — видя это, беспомощно прошептал Хуа Чэн. — Постой … пожалуйста, не уходи, — чуть громче взмолился мужчина. Он как будто отмер и в два шага преодолел расстояние между ними, хватая парня за руку. — Я пришёл к тебе, — признался Хуа Чэн. Надо же было с чего-то начать. — Ко мне? — растерянно переспросил Се Лянь, смотря на свою руку, крепко сжатую в чужой. — Чэнчджу, я вроде … вы ведь … отпустили меня. Не слышал, чтобы вы забирали слова назад, — он поднял непонимающий взгляд на мужчину. Хуа Чэну стало ещё совестнее от того, что этот добрейший человек всё ещё думал, что мужчина мог прийти к нему за каким-то паршивым долгом, которого никогда не было. Он чувствовал себя таким потерянным, жалким мудаком, что самому от себя тошно было. — Я … Я … — Хуа Чэн не мог подобрать слов. Он смотрел себе в ноги и боялся поднять взгляд, его будто парализовало. — Прости меня! — выпалил он. — А? За что мне вас прощать? — казалось, только сильнее удивился собеседник. — Вы мне ничего … — Прости меня за всё! — крикнул Хуа Чэн и притянул его к себе, тут же резко заключая в железные объятия, стискивая его в руках почти до хруста. Парень вздрогнул и ойкнул, но не оттолкнул, лишь схватился за бицепсы мужчины, чтобы удержаться на ногах. — За мои слова, за мои действия, за моё отношение, — срывающимся голосом затараторил Хуа Чэн. — Се Лянь, я так сильно виноват перед тобой, мне так ужасно стыдно за все те слова, что я тебе наговорил! За то, что называл тебя пустышкой, за то, что причинял боль! Прошу, прости меня, — начал шептать мужчина и целовать его в шокированное лицо. — Прости, — поцеловал в щеку, — прости, — и ещё раз, — прости, — в нос, — прости, — в лоб, — прости, — в висок. А потом снова крепко схватил и зарылся носом в его тёплый шарф, трясясь от переполняемых чувств. — Это я пустой. Пустой и никчёмный, и единственное, что наполняло меня — ты! И я так злился за это, не мог понять, чем я заслужил тебя, чувствовал себя таким ничтожным, и … прости меня, Се Лянь, молю тебя, прости! Я так сильно люблю тебя! Хуа Чэн не давал ему даже пошевелиться, потому что боялся получить в ответ пощёчину, а потом увидеть удаляющуюся спину. Он тяжело дышал в его шею, всем своим существом впитывая такой любимый запах. Запах счастья и тепла, запах абсолютного спокойствия. Он был готов стоять так вечно, пока не превратится в статую. Лишь почувствовав дрожь тела в своих руках, мужчина смог разжать руки. Се Лянь тут же отошёл от него и, повернувшись спиной, застыл, прижав к губам кулак начав нервно покусывать костяшки. Он выглядел таким смятённым, таким напуганным и неготовым к происходящему, что Хуа Чэну тут же захотелось отмотать время назад и больше никогда не появляться в его жизни. — Х-Хуа Чэ-эн, — дрожащим голосом шепнул он. — Ну что же ты творишь? Парень не выдержал и начал тихо плакать. Плечи его мелко затряслись, ладони закрыли лицо, а ноги начали медленно подкашиваться. Хуа Чэн не дал ему осесть на сырую землю и снова притянул к себе, заключив в более мягкие объятия. Он начал успокаивающе гладить его по голове, прижав её к своему плечу. Парень плакал и плакал. Тихо, без завываний, почти беззвучно, и тряска его тела проходилась раскалённым клеймом по коже Хуа Чэна. — Прости, — голосом, полного сожаления и стыда, прошептал мужчина снова и поцеловал его в висок. — Мои слова ничего не изменят, но я … я так хочу, чтобы ты знал, что все те обидные вещи, которые я наговорил … всё это не имеет никакого отношения к тебе. Они все до единого про меня. Ты удивительный, — шептал он, прикрыв глаза и чуть покачиваясь с парнем в руках. — Ты такой удивительный, Се Лянь. Ты— самый светлый и прекрасный человек в этом мире. Я бы отдал всё, чтобы больше никто и никогда не посмел хоть словом, хоть взглядом тебя обидеть. Мне ужасно стыдно за всё, что я с тобой делал. И я так благодарен тебе за то, что ты делал для меня. За твою тихую заботу, за твои объятия, за одно твоё присутствие в этой ёбаной жизни, — выругался мужчина, судорожно вздыхая. — Мне так тебя не хватает, Се Лянь. Так сильно не хватает … Я … позволь мне … хотя бы защищать тебя впредь. Се Лянь выплакался и замолчал. Он уткнулся в его расстёгнутое на груди пальто, и мужчина закутал его в ткань, пытаясь и спрятать, и соединить с собой. Сейчас он ещё больше понял, как истосковался по объятиям. Лишь, когда руки Се Ляня робко обвили его торс, он смог хотя бы на минуту заземлиться и не желать упасть на колени. Се Лянь тяжело дышал, вздыхая каждые полминуты. Он молча прижимался к нему, обнимал, но ничего больше не делал. Хуа Чэн застыл, боясь пошевелиться. Боясь, что, если отпустит — никогда больше не сможет вернуть. — Ты хочешь … чего ты хочешь? — вдруг тихо поинтересовался Се Лянь. — Как я должен себя вести? Как ты это себе представляешь? В этом голосе было непонимание. Се Лянь просто не знал, что имеет в виду Хуа Чэн. Он хотел прислугу? Игрушку, но теперь с привилегиями? Любимого человека? Хуа Чэн медленно сполз на колени и поднял на парня умоляющий взгляд. — Я хочу, — он взял его руки в свои и поднёс к губам, целуя поочерёдно каждый подрагивающий пальчик. — Узнать тебя. Быть с тобой. Быть твоим. Хочу, чтобы ты был моим мужчиной. Хочу лечить все твои боли. Видеть твою улыбку и твою печаль, разделять с тобой радость и грусть. Хочу заботиться о тебе так же, как ты заботился обо мне все те месяцы. Се Лянь, я так люблю тебя, — он прижал горячую ладонь к своей щеке и закрыл глаза. — Позволь мне любить тебя так, как тебе хочется. — Пожалуйста, встань с колен, — попросил Се Лянь, краснея и дыша через раз. — Хуа Чэн, ты весь испачкаешься, прошу, — он попытался потянуть его вверх, но мужчина лишь замотал головой. — Ну что за … Ах! — парень опустился к нему. — Я хочу говорить с тобой на равных! Мне ни к чему эти стенания. Я уже понял тебя, — не то злясь, не то просто расстраиваясь выдохнул он. — Хуа Чэн, — вздохнул Се Лянь. — Ты мне всю душу истрепал! — высказался он, уселся прямо задницей на землю и уставился вперед, снова оставляя мужчине смотреть на свой профиль. — Прости, — прошептал Хуа Чэн и опустил голову. Он сел рядом, совсем близко, но не смел прикоснуться, только был и ждал, пока Се Лянь отошлёт его подальше. Они молчали целый час, но Хуа Чэн не смел пошевелиться. Он был уверен, что это последнее мгновенье, когда он мог просто побыть с ним и стремился запомнить каждую его черту. Се Лянь встал, размял затёкшие мышцы, устало посмотрел на мужчину и сказал: — Поехали домой. И эти слова сделали Хуа Чэна самым счастливым козлом в мире.

***

— Как тебе больше нравится, любовь моя? — не выходя, спросил мужчина, нежно поправляя волосы на красном личике. — Когда ты … — Се Лянь простонал от медленного движения. — Когда ты двигаешься медленно, но резко, — выдохнул он, и Хуа Чэн тут же толкнулся на всю длину и медленно вышел. — О боже, да! — парень выгнулся и запрокинул голову, открывая вид на зацелованную шею. — Ещё! — Хуа Чэн двинулся снова и поцеловал за ушком, ожидая разрешения на ещё один толчок. — Ещё! Да, милый, вот так, ах! — Се Лянь стонал и плавился. — Боже, я бы так часами лежал, — промурлыкал он. — Мы никуда не торопимся, милый, — улыбнулся Хуа Чэн и чмокнул его в нос. — Я к твоим услугам, — пообещал он и толкнулся снова. — Нет, давай ускоримся, я хочу кончить, — попросил Се Лянь и потянул его за руку, заставляя Хуа Чэна упасть на себя и придавить к кровати всем телом. Хуа Чэн утянул своего любимого в ласковый тягучий поцелуй и начал потихоньку раскачиваться, старательно двигая бёдрами и следя, чтобы Се Лянь не получил ничего, кроме удовольствия. Они ускорились, поцелуи стали беспорядочными, стоны обоих всё более пошлыми, и вскоре Се Лянь изогнулся в оргазме, кусая Хуа Чэна за плечо. Теперь Хуа Чэн не отрицал, что обожал, когда его парень так делал. Он кончил следом с его именем на губах и уткнулся в пульсирующую шею. — Я люблю тебя, — прошептал Хуа Чэн. Он повторял это весь последний год по сто раз в день, боясь, что ему могут не верить. — И я тебя люблю, — тут же поступил ответ, и длинные нежные пальцы зарылись в волосы. Они начали с постели. Хуа Чэн сам от себя не ожидал, но всё, чего ему хотелось после возвращения Се Ляня в его мрачную обитель — это быть оттраханным. Он и раньше видел, что Се Лянь очень голодный до постели, темпераментный и громкий, и ему безумно хотелось посмотреть, как это проявится, если он будет ведущей стороной. И, кажется, он разбудил демона. Се Лянь брал его по несколько раз на дню, постоянно лапал, тискал и вжимал в первую попавшуюся поверхность. Он был до безумия горячим в своём желании доставлять удовольствие, чертовски внимательным и совершенно неудержимым. С виду хрупкий, он вертел несопротивляющегося Хуа Чэна, как куклу, меняя его позы и не стеснялся ни в словах, ни в движениях. Хуа Чэн скулил под ним и молил о пощаде, как бордельная девка, на трясущихся ногах. Но Се Лянь всегда оставался предельно осторожным и, когда считал, что с мужчины хватит, подставлялся сам и просил хорошенько над ним поработать. Хуа Чэну казалось невозможным выбраться из постели, где он был с любимым, где его обнимали и целовали, где ласкали и гладили, где его могло разморить настолько, что и на пару слов не хватало сил. Он постоянно прижимался к Се Ляню, своему самому сладкому зефиру, ловил каждую улыбку на его лице, постоянно его тискал, бесперебойно выцелоывал на нём все известные узоры и слова любви на всех языках, какие знал. Он купался в такой желанной ласке и заботе и учился заботиться сам. Он изучил Се Ляня до последней косточки, выучил название всего, что ему нравилось, знал, как зовут всех его друзей и знакомых, и, как когда-то сказал Цинсюань, знал, что означает каждая улыбка Се Ляня. И, о боги, как же он был благодарен всему, чему можно, что Се Лянь не перестал ему улыбаться. Се Лянь не сразу оттаял. Первую неделю Хуа Чэн просто обнимал его, молча, не говоря ни слова, боясь ляпнуть что-нибудь, из-за чего парень тут же убежит. Мужчина мог всю ночь пролежать, прижимая его к груди и вслушиваясь в размеренное, тихое дыхание, всматриваясь в каждую черту лица. Се Лянь тогда просыпался от робких поцелуев в щёки и непонимающе смотрел на их виновника. Потом едва заметно улыбался и снова поворачивался спиной, но, непременно, в объятиях. Позже начал обнимать в ответ, а потом снова начал липнуть к Хуа Чэну, как и раньше, и только за это Хуа Чэн хотел подарить ему весь мир и своё казино в придачу. Хуа Чэн спустя время узнал, почему Се Лянь так легко забрал долг друга, почему сдался ему на милость, почему привык прятать боль за улыбкой. По большей части им обоим повезло — Се Лянь действительно вполне влюбился во всего из себя «Градоначальника», и это облегчило его нахождение «в долгу», а Хуа Чэн попал на ту пору жизни Се Ляня, когда он уже ничему не сопротивлялся и плыл по течению. Когда мужчина узнал, что именно сделало парня таким спокойным — а именно смерть родителей, в которой он винил себя и себя же наказывал чужими долгами или пленом — был готов снова упасть на колени и в слезах молить о прощении за свои издевательства. Се Лянь не был виноват, родителей убили из алчности и желания не отдавать свою землю под снос какому-то напыщенному строительному магнату, но парень был уверен, что именно его действия обострили ситуацию. Хуа Чэн не знал, как ему помочь, а потому просто оставался рядом в моменты, когда Се Ляню было грустно, а в последствии оплатил психолога. Это пошло на пользу обоим: Се Лянь перестал прятать свои эмоции за улыбкой, а Хуа Чэн с почтением и благоговением относился к каждой из них. Хуа Чэн был готов обеспечить парня не только собой, но и любыми материальными благами на жизнь вперед, но Се Лянь, признавшись, что именно с ним мог оставить прошлое в прошлом, заявил о желании отучиться и работать хотя бы на относительно серьёзной работе. Мужчина не стал препятствовать. Сказал лишь показать пальчиком на институт, и он всё устроит. Однако удостоился лишь игривым взглядом и укоряющим цоканьем. Се Лянь сам выбрал себе профессию и сам готовился к экзаменам. Хуа Чэну оставалось лишь наблюдать и подшучивать над будущим социологом. Так и жили: со смыслом, с любовью и гармонией. У Хуа Чэна никогда не было кого-то, с кем бы он по кирпичикам строил свой быт и свою жизнь, но теперь он понимал, почему многие люди так гонятся за всеми этими чувствами, ищут «своего» человека. Теперь, когда он сам нашёл, наконец-то почувствовал себя собой в компании того, кто знал его силу и слабость, разделял многие увлечения и был готов протянуть свою тёплую руку в момент любого пиздеца. Хуа Чэн и не подозревал, как легко и просто с уст могут слетать слова «я люблю тебя», и как могут распускаться цветущими лотосами в сердце те же слова, услышанные в ответ. — Отнесёшь в ванную? — жалобно попросил Се Лянь, прижимаясь виском к черной макушке. — Конечно, милый. Ты можешь засыпать. Я всё сделаю, — пообещал мужчина. Се Ляню дважды повторять было не нужно. В отличие от Хуа Чэна, спать он обожал почти так же, как секс. А уже если за одним следовало другое, то он, как и сейчас, мог выключиться, как по щелчку. Хуа Чэн поднял засыпающее тело на руки, поцеловал в лоб и отнёс своё уставшее чудо в тёплую воду. Какая прекрасная была идея у его парня: не льстить себе и признать, что ванная не остынет, если они наберут её погорячее перед сексом. По крайней мере, вечером после тяжёлого дня, когда пылу было уж не так много, это срабатывало. Закончив и обмыв их, Хуа Чэн вернулся в постель и крепко обнял спящего парня. И лишь, когда его не менее крепко обняли в ответ, его глаза, наконец, спокойно закрылись.