«Из пепла - к свету: Запах сливы и горечь стали.»

Провинция Хубэй. Город Ухань. Военный дом Юньмэн Цзян, 1941 год. Поместье Цзян.

      Наверное, для Вэнь Цин это будет самый худший день в жизни и день, когда она медленно осознавала, каким монстром она стала. И дело было даже не в том, что в главном зале не могли поделить власть, а в том, что она наконец увидела последствия своих действий и не понимала своих чувств от картины, что ей предстала вчерашним вечером в саду, через который она собиралась срезать путь до выделенных комнат, но случайно наткнулась на того, с кем даже не ожидала встречи.       Она чувствовала какое-то давящее чувство в груди и злилась из-за этого. И на себя, и на человека, который эти самые чувства и вызвал. Она хотела подойти, схватить и резко встряхнуть, да хоть по привычке дать пощёчину, чтобы получить какой-нибудь от него ответ, но понимала, что это совсем абсурдно даже в мыслях. И поэтому просто-напросто ушла, игнорируя свои смешанные эмоции и человека из сада. Всё равно уже в разводе, ему же легче.       Её единственное на тот миг желание было — лишь бы не встретить его вновь. Подумав немного, она, лёжа уже в своих покоях, решила оставаться на всех собраниях до конца и спустя некоторое время пожалела об этом, но не долго, вспоминая, для чего она это делает.       Из-за этого для неё время будто замедлилось и превратилось в вязкую кашу. И последние две недели после того происшествия, что она находилась посреди гама и шума, были невыносимы. Когда в последние дни переговоров и споров главный зал в поместье Цзян полностью утопал в многочисленных выкриках и с      порах, тем самым напоминая потревоженный улей ос, где каждый пытался докричаться до другого, но лишь только этим ухудшало ситуацию и делало и так тяжёлое напряжение ещё хуже, Вэнь Цин не выдержала и, ударив по столу, выкрикнула на весь зал, чтобы они позакрывали свои грязные рты, мельком подумав, чтоб горел в диюе этот чертов император.       Что до императора, то сам он был свергнут собственными людьми, Китай в смятении и молчаливом счастье был в полном беспорядке, что и стало причиной для собрания.       Где пять военных домов вместе с мелкой аристократией и остальными военными домами пытались разделить власть и урвать себе кусочек побольше, не заботясь о самой стране, которую нужно было восстанавливать. И поэтому доселе молчавшие пять глав основных домов решили наконец-то вмешаться и, не сговариваясь друг с другом, решили временно отдать главенство главе Вэнь, её дяде, и самим распределить обязанности и территории.       Дождь за окном льёт уже третий день, превращая землю в грязь, что портило и так плохое настроение Вэнь Цин из-за недовольства жалких и жадных до всего людей, которые так ничего и не решили и которые были хуже стада баранов посреди дороги, не дающие ни пройти, ни обойти, — одним словом, упёртые и не идущие навстречу пяти главам, и поэтому споры и крики не прекращались, доводя её до бешенства и грозясь перерасти в резню с её главной ролью. И поэтому её отсадили от главного стола и отправили стоять возле стены, чтобы она ненароком ничего не сделала. Ей настолько было противно от того, что они превратили собрание в какой-то цирк, что она мечтала просто упасть к себе на кровать и не думать ни о чём и забыть абсолютно всё, что здесь происходило, но нет — не могла. Да и дядя с братом ей точно этого не дадут.       Спокойствие и тишина наступали только ночью.

***

Провинция Шэньси. Город Сиань. Военный дом Цишань Вэнь, 1941 год. Плац на территории поместья Вэнь.

      Совсем недавно делегация Вэней вернулась в Сиань, и на Вэнь Цин внезапно свалилась куча бумаг и новых постановлений. Из-за чего она и Вэнь Сюй практически поселились в своих кабинетах, и их дядя недалеко от них ушёл, заваленный ещё большим количеством макулатуры.       И сейчас она стоит посреди плаца, медленно дыша, делая глубокие вдохи и выдохи. На ней помятый китель, волосы растрёпаны, и некоторые пряди выбились из строгого пучка. И она точно знает, что синяки под глазами снова появляются.       Она сама не заметила, как ноги привели её на плац. Последние недели будто превратились в бесконечный день — бумаги, собрания, лица людей. И между всем этим раз за разом всплывал один и тот же образ человека, которого она когда-то считала навязанной обязанностью.       Просто в какой-то момент она устала и вышла из своего кабинета, чтобы глотнуть свежего воздуха, и замерла. Она не обращает внимание на холодный ветер, не чувствует холода. Она просто стоит. Хочет передышки. А вишенкой на торте стала ссора с братом в последний день собрания. И сейчас они до сих пор не разговаривают друг с другом, предпочитая отправлять своих секретарей. Словно дети, ей-богу.       Она даже представить не могла, что Вэнь Сюй будет так яростно защищать омегу. И это откровенно её злило, что опять из-за него, этого, приносящего с самого начала проблемы, омеги она поссорилась с Вэнь Сюем. И поэтому, стоя на площадке для тренировок под завывающим ветром, она размышляла: а стоило тогда соглашаться на брак? Стоило ли это её нервов? Стоило ли её личных разрушенных ожиданий? Нет, не стоило, и надо было всё-таки убедить дядю, что ей та свадьба и муж не нужны. И, размышляя о том, что время вспять не обратишь и что всё уже случилось и ничего не изменить, она успокоилась. Но продолжает держать глубоко внутри себя мысль, что брак всё-таки был ошибкой, что он был слабым, что она не обязана была ничего ему давать.       Но где-то на задворках памяти мелькало другое — его руки, протягивающие ей чай. Его глаза, когда он смотрел на неё с надеждой. Его голос, когда он говорил: «Я буду ждать тебя».       Вэнь Цин отогнала это воспоминание, как отгоняют назойливую муху. Он не имел права быть там, в её голове. Он не имел права оставлять след. И, встряхнув головой из стороны в сторону, она собралась уйти обратно в кабинет, но остановилась, услышав шаги.       Они раздались из-за её спины, сзади. Она не оборачивается. Она знает, кто это. И уже чувствует и обиду, и злость. Сколько можно лезть к ней, если он и так знает ответ, почему она так относилась к бывшему мужу? Так зачем ему мусолить эту тему и делать из мухи слона? Но, кажется, сам Вэнь Сюй не считал.       И, думая об этом, она вспомнила ту самую ссору — тогда тоже был ветер, но с одним отличием, шел дождь, возле павильона Цзянов. Место, где Вэнь Сюй навещал её бывшего мужа. Она тогда сама не понимала, зачем после их односторонней встречи приходит туда. Чтобы что? Чтобы увидеть и позлорадствовать или увидеть что-то новое? Она не понимала и всё равно приходила. Но в тот вечер она, видимо, пришла слишком рано, и её заметил Вэнь Сюй, выходящий из павильона, и отстранённо подумала, что посторонним в этот павильон вход запрещён, но не успела она это сказать вслух и спросить, какого черта он туда ходит и как он получил разрешение на посещение, как почувствовала сильный удар кулаком по лицу. От неожиданности она отшатнулась на пару шагов назад и посмотрела на брата. Шок и удивление затмевали её нарастающую злость, держась рукой за щёку, хотела уже спросить, что он творит.       Но Вэнь Сюй, у которого голос стал глухим и пустым, но в нём явно кипела ярость и сдерживаемое рычание, не дал ей и слова сказать. Он смотрел, как она опускает голову, чтобы успокоиться, а потом сказал:       — Ты видела его. — Не вопрос, а утверждение, будто он уже знает лучше неё ответ. Он подходит ближе. Дождь стекает по его лицу, исчезая под воротником одежды.       Вэнь Цин, не поднимая головы, ответила лишь, что она видела многих людей сегодня. Переговоры ведь. И подумала, что встреча с тем навязанным омегой была не совсем односторонней.       Голос брата срывается от такого ответа, и он хватает её за плечо, заставляя смотреть на него.       — Ты видела его! Не ври мне! В том саду! Ты стояла и смотрела, как он сидит в этом чёртовом кресле, как он не может говорить, как он почти не двигается. И ты не подошла. Ты просто смотрела! — Она пытается вырваться, но он держит крепко, давя ей на плечо своими пальцами.       Вэнь Цин бессильно сквозь зубы, ещё пока сдерживаясь, просит его: — Вэнь Сюй, отпусти. Но Вэнь Сюй будто не слышит её и кричит, дождь заглушает его голос, но не его ярость:       — Ты! Ты сломала его! Ты сломала человека, который любил тебя! Сломала человека, который терпел твой ублюдский характер!       Он толкает её, и она падает в грязь, и он оказывается сверху, хватая её за грудки и прижимая к мокрой земле. Его лицо — в десятках сантиметров от её лица, и она видит в его глазах такую боль, какой никогда не видела. Вэнь Сюй дрожащим от эмоций голос спросил её ещё раз:       — Ты довольна? Ответь мне! Ты довольна тем, что сделала с ним?!       Вэнь Цин смотрит на него, молчит, сжав плотно губы, но молчит. Дождь заливает её глаза, смешиваясь с тем, что она не хочет признавать.       — Я не знаю... что я чувствую. — И эта фраза, произнесённая так тихо и спокойно, снова выводит Вэнь Сюя из себя.       Он уже откровенно рычит от злости. Снова замахивается, но она успевает перехватить его руку и другой рукой впечатать уже ему кулаком в ответ. Они начинают драться — грязно, без правил, как в детстве, когда они были детьми и не знали, что такое настоящая боль.       Быстро встав с земли, она бьёт его в плечо кулаком, и следующий удар приходится ему в челюсть, но уже локтём; в ответ он разбивает ей губу. Вэнь Сюй пытается сбить её с ног, но она хватает его за руку и швыряет на камни, тут же успевая ударить коленом в его живот. Он падает, сплёвывая кровь, и чувствует, как разрывается рукав, как мелкие и острые камни гравия врезаются в спину.       Он снова встаёт, бросается на неё. И уже оба катаются в грязи, не чувствуя холода — только ярость и обиду друг на друга, не обращая внимания на местами порванную одежду, как будто они снова подростки.       Через время они оба находятся на мокрых камнях, тяжело дыша. Вэнь Сюй, развалившись на земле, лежал на спине, закрыв глаза, а Вэнь Цин — рядом, сидя, прижимая руку к разбитой губе, и боковым зрением иногда поглядывала на брата, который подрагивал от проходящего адреналина. Дождь смывает кровь, но не смывает правду.       — Знаешь, что он сделал в плену? Он молчал. Три недели. Они вырвали ему язык, а он не сказал ни одного имени. — Вэнь Цин повернула голову и пустым, ни о чём не думающим взглядом уставилась на него, но не перебивала, просто слушала его. И Вэнь Сюй продолжил своим охрипшим голосом, глядя на небо, иногда останавливаясь, чтобы сделать вдох — пить хотелось неимоверно.       — Он не выдал нас. Он сохранил честь дома Вэнь, несмотря ни на что. А ты... ты ничего не сделала для него. — И на эти слова она снова ощутила это давящее чувство в груди.       — Да что же это такое! — вскрикнула она в сердцах уже вслух и проигнорировала кинутый на неё странный взгляд Вэнь Сюя. Закрыв глаза ненадолго, замерла, тоже чувствуя, как сама вздрагивает, как до этого вздрагивал брат. Её рука, прижатая к губе, медленно опускается.       — Я не... не знала, ясно! — тихо произносит она. — Я правда не знала, что с ним сделали в плену! И как бы я его спасла...       Вэнь Сюй приподнимает голову и, открывая глаза, говорит ей, ощущая, что больше нет сил на неё злиться. Он переворачивается на бок, подложив под голову согнутую в локте руку, и уставился на её ногу, не желая больше на неё смотреть.       — Ты просто никогда не хотела знать. Ты никогда не хотела видеть его. Ты была слепа, А-Цин. — Вэнь Цин вздрогнула от своего детского обращения. — Ты была слепа, когда он стоял рядом, пытаясь подарить тебе подарки, которые ты выбрасывала. Ты была слепа, когда он болел, и ты не пришла даже тогда.       — Знаешь, что хуже всего? Он продолжал ждать тебя.       Она сидит, не двигаясь, откинув голову назад, опершись на свои руки, дыша всей грудью. Она не спрашивает, откуда он знает такие подробности, — наверное, вместо неё рядом с ним был он, а не она. Её нос шмыгает — она пытается сдержать слёзы, и сжимает с силой челюсти, а потом медленно ложится рядом на спину, но плакать ей хотелось не от жалости к теперь уже бывшему мужу, а к себе за то, что она порушила всё дядино воспитание — он ведь с детства показывал, как обращаться с омегами на примере их младших братьев, — и не оправдала его ожиданий от их брака.       — Я никогда не видел тебя такой. Ты была моей сестрой, моей семьёй. Но ты стала чудовищем, А-Цин. Ты стала тем, что я всегда ненавидел, и ты даже не заметила.       И чуть погодя он добавляет:       — И я не заметил, не остановил, не сказал, что это неправильно. Какой я после этого брат и шурин.       Дождь давно закончился, а они лежат на холодной земле рядом с павильоном Чэньлу и рядом друг с другом молча, в грязи и в крови от мелких ранок и ссадин.       Через некоторое время Вэнь Цин поворачивает голову и смотрит на брата. Её глаза — пустые, но в них появляется что-то новое, чего она сама не замечает, но заметил Вэнь Сюй.       — Я не знала, что любовь может быть такой... — Вэнь Сюй посмотрел на неё в ответ. — Это была не любовь, А-Цин. Это была боль.       Она поднимает руки вверх и смотрит на них — руки, которые били, отталкивали, разрушали. Она сжимает их в кулаки, но ничего не чувствует. И на мгновение она задумалась, а знает ли её брат о том, что она била его и причём неоднократно, но, отогнав это на задний план, шёпотом спрашивает:       — И что мне делать? — Она всё так же смотрит на свои сжатые в кулаки руки, разжимает и снова сжимает.       Вэнь Сюй, закрыв глаза, лишь говорит одно:       — Начни с того, что перестанешь убегать. Перестанешь убегать от себя. Перешагнёшь свой эгоизм.       — Да и вообще, женщина, у вас сын есть! Хотя бы ради сына исправляйся, если не хочешь лишиться права с ним видеться! И поверь, дядя не посмотрит на то, что ты мать. Он и глава Цзян добьются ограничения на свидания с сыном. — И пихает её локтем в бок. Вэнь Сюй медленно, шатаясь, поднимается, протягивает ей руку. Она смотрит на неё несколько секунд, но не берёт и сама с тяжёлым вздохом поднимается. Они стоят друг напротив друга в грязи и в разорванной одежде. И впервые за долгое время Вэнь Цин смотрит на брата не с гневом, а с тихим нарастающим отчаянием, появление которого она и сама не знает объяснения.       — Я хочу увидеть их. Но я не знаю, как подойти. — Она впервые за столько лет замялась, начиная мять подол своего кителя. Вэнь Сюй, смотря на неё, однако лишь слегка приподнял уголки губ, почти улыбаясь с её детского поведения.       — Ты подойдёшь. Когда будешь готова, когда будет готов «он». — Специально выделяя последнее слово. — Но запомни одно: он не обязан тебя прощать.       Вэнь Цин не отвечает, но и не пытается сказать что-то ещё. Ведь он прав. Сама натворила, сама и теперь пусть и разбирается. Но может быть, он может хотя бы чуть-чуть помочь, думает она.       Вэнь Сюй поднимает руку и в поддержке сжимает её плечо, успокаивая.       — Он молчал три недели. Они лишили его языка за то, что он не сказал ни слова. Не предал нас. Ты понимаешь? Он спас дом Вэнь. А ты ведь в это время находилась в Запретном городе.       От последних слов она резко поднимает голову и с округлившимися глазами от удивления, почти задыхаясь, переспрашивает его: «Он был в Запретном городе?!»       — Ты не знала? — теперь настала его очередь с сомнением удивляться такому повороту.       — Конечно, я не знала. — Удивление проходит, следующее она говорит уже серьёзно. — Никто не докладывал, что во дворце есть пленные.       Голос Вэнь Сюя стал жёстче, а тело напряглось:       — Ты хочешь сказать, у нас в клане появилась крыса?       Но она не отвечает и просто смотрит на него с нахмуренным взглядом.

***

«— Ты не хотела знать. Ты не хотела видеть его. Ты была слепа, А-Цин. И ты продолжаешь быть слепой, если думаешь, что можешь просто стоять в стороне и смотреть на него.»       Эти слова до сих пор словно пощёчина отдаются глухой болью в сердце Вэнь Цин от жестоких, но правдивых слов брата.       Она прекрасно знает, зачем к ней идёт брат: вот уже как месяц они договорились, что после поездок в Ухань он будет ей рассказывать, несмотря на их обоюдное молчание, — ради этого можно и переступить себя и свою упёртость, про лечение и восстановление её бывшего мужа, и что будут обсуждать, что они отправят ему от имени Вэнь Сюя, хотя покупать будет она. Ведь Вэнь Цин ещё не решается отправлять всё от своего имени, слегка боясь реакции старших сестры и брата его семьи, но она отлично их понимает: если бы кто-то так же поступил с Вэнь Нином или Вэнь Чао, она бы тоже так себя вела. Защищающе.       И поэтому сидит на ступеньках и ждёт. Услышав, как он остановился, Вэнь Цин лишь подбородком указывает на место рядом. Он садится, опираясь на руки, и смотрит на неё не моргая, чем слегка её напрягает.       — Я уже не знаю, что тебе говорить, А-Цин. Я устал злиться на тебя. — наконец заговаривает Вэнь Сюй. — Я думаю он даже наверное не хочет видеть тебя. Знаешь, он просто сейчас существует. Он живёт только ради сына. И если ты не сделаешь шаг сейчас — ты потеряешь его навсегда. Не как мужа. Как человека.       Вэнь Цин молчит. Ветер сдувает и откидывает пряди волос на её лицо, которое ничего не выражает. Она знает, что этим бесит Вэнь Сюя, она знает, что должна хотя бы как-то отреагировать, но не может. Может, «он» и любил её, но она нет; и она упрямо убеждала себя, что всё дело только в сыне. И ей кажется, если Вэнь Сюй узнает, о чём она думает, то ещё и его потеряет. Ведь дядя уже и так с ней не разговаривает, он ведь сам лично аннулировал их брак и очень красноречиво показал, что он разочарован в ней.       — Эй, скажешь что-нибудь? — слышит Вэнь Цин как сквозь вату; все её мысли занимали дядя и сын. И самое главное: она НЕ ЗНАЕТ имени сына. Резко осознав это, она медленно поворачивается к брату с виноватым лицом и выпаливает:       — Я не знаю, как зовут сына.       Она протараторила это так быстро, что Вэнь Сюю требуется время понять, что она сказала, и в ту же минуту он чувствует стыд перед бывшим шурином и злость на Вэнь Цин. Он всегда был вспыльчивым, и поэтому он всегда сначала бил, а потом думал. Хотя с возрастом он научился сначала думать, а потом действовать, но сейчас он даже не раздумывая опять налетел на Вэнь Цин. И он знает, что она точно такая же. И поэтому он чувствует, как и ему прилетает сильный удар в челюсть, а ведь у Вэнь Цин рука тяжёлая, из-за чего его голова резко поворачивается в бок.       Где-то на подкорке его сознания мелькает воспоминание об их драке возле павильона Чэньлу. Но в этот раз это была не драка, а скорее небольшая потасовка. Уже через несколько десятки минут успокоились — оба просто пытались сбросить напряжение последних дней.       — Вставай. Хватит валяться в грязи. Ты не та женщина, которая сдаётся. — Ей почему-то хочется смеяться от его слов: сам же начал драку и сам же пытается подбодрить.       И сейчас она снова смотрит на его руку и хватается за нее, поднимаясь, в этот раз она без раздумий принимает его помощь. Они СНОВА стоят друг напротив друга разбитые, но живые.       Она осталась одна. Ветер уже стих и воцарилась та особенная тишина, которая бывает после завывающего ветра. Она не думала о войне, о бумагах, о собраниях. Она просто сидела на мокрых ступеньках и чувствовала, как холод пробирается сквозь кожу.       Она дышала. Медленно, глубоко, впервые за долгое время позволяя себе просто быть — без планов, без обязанностей, без формы.       И в этой тишине внутри что-то болезненно сжалось. Так сильно, что ей захотелось снова начать злиться — на кого угодно, лишь бы не чувствовать это.       Когда стало совсем поздно, а ночь глубокая и на небе ярко блестели звёзды вместе с луной, она опустила голову вниз и ладонями сильно растёрла лицо в надежде прийти в себя, но ничего не происходило. Она одна. Вэнь Сюй ушёл ещё пару часов назад, явно обиженный на её слепоту в сторону бывшего мужа и сына. Но она продолжает молча сидеть на ступеньках, смотря в никуда.       Вэнь Цин чуть погодя всё-таки встаёт, но не идёт в свои покои. Она не переодевается, не смывает пыль, не зашивает разорванный рукав. Ей сейчас неважно.       Она идёт в свой кабинет, закрывает дверь, достаёт бутылку крепкого вина и садится на диван. Не раздеваясь и не умываясь. Ей абсолютно плевать сейчас на всё, лишь бы заглушить чувство, которое она только осознала. Чувство, которое она старательно игнорировала. «Какое же это паршивое ощущение — вина», — думает она. И прикладывает горлышко бутылки ко рту, делая первый глоток. Какого чёрта она вообще чувствует вину?       Вэнь Цин пьёт — не спеша, но настойчиво. Один глоток, второй, третий. Долго смотрит в одну точку на стене и чувствует, как внутри неё всё смешивается — гнев, вина, стыд, пустота. Все эти чувства наконец вырвались из её сердца под действием алкоголя.       Она думает о том, что сказал ей Вэнь Сюй. О том, как он смотрел на неё и как в ту же секунду холодно ей сказал: «Ты стала чудовищем, А-Цин...» Думает о «нём» и о том, как он сидел в кресле в саду. Как смотрел на сына, как не посмотрит теперь на неё. Она кидает пустую бутылку в стену напротив, разбивая её.       Вэнь Цин потеряла счёт времени. Сначала ей казалось, что прошло всего несколько минут, но пустые бутылки на полу говорили об обратном. Тени за окном переместились — потому что она не стала включать керосиновую лампу и оставила только свечи, которые уже догорели, и теперь комнату освещал только тусклый лунный свет, пробивающийся сквозь щели в шторах.       Она не обращает внимания на копошение под дверью. Она лишь достаёт остальные бутылки вина. Она пьёт ещё. Много. Бутылки пустеют, и кабинет начинает плыть в глазах. Она откидывается на спинку дивана, не чувствуя ни холода, ни грязи на себе.       Вэнь Цин перестала считать бутылки после третьей. Потом исчезли часы, свечи и чувство времени. Осталось только вино и ощущение чего-то тяжёлого под рёбрами, от которого она не могла убежать.       Она засыпает — тяжело и тревожно, с одной рукой, свисающей с дивана, и с полупустой бутылкой в руке, а пустые — на полу.       Утром солнце пробивается сквозь щели в шторах, и Вэнь Цин просыпается от слепящего света. Когда она успела их закрыть или они и были закрытыми?       Открыв глаза, она почувствовала головную боль — тяжёлую, глухую, сильно отдающую в затылок. Вторым — запах вина, смешанный с запахом мокрой одежды, которая всё ещё холодила тело.       Попыталась встать, но ноги не слушались и были ватными, а горло саднило. Во рту было сухо и горько. Проведя рукой по лицу, Вэнь Цин почувствовала, что на коже всё ещё есть следы грязи и засохшей крови. Она смотрит на себя в зеркало, которое она так и не повесила, — грязная форма, ещё более спутанные волосы, чем вчера, разбитые костяшки. Она не двигается. Поэтому просто сидит, так и не встав, смотрит перед собой. Но долго ей не дают рассматривать себя, потому что слышит, как в дверь тихо стучат. Оттуда раздаётся голос слуги:       — Госпожа… завтрак?       Она слышит явную заминку и страх в его голосе. Вэнь Цин молчит несколько секунд, ощущая, как першит горло, но потом берёт себя в руки и охрипшим голосом говорит:       — Не надо. Вэнь Цин стоит перед вторым маленьким зеркалом, висящим на стене. Она не помнит, когда и как оно здесь появилось. Может быть, всегда висело. Но она снова смотрит на себя, а потом в глаза своему отражению — и не узнаёт их. Раньше в них был холод. Теперь в них — пустота и усталость. Она видит женщину, которая когда-то была сильной, а теперь просто стоит и не знает, что делать дальше.       Она медленно поднимает руку и касается пальцами своего отражения — стекло холодное. И задаёт себе всего один вопрос:       — Кто ты теперь?       Но отражение в зеркале молчит. Она опускает руку, поворачивается, берёт со стола пустую бутылку, смотрит на неё, потом ставит обратно.       И впервые за долгое время она не знает, куда идти.