Учебник для Зайчат.

За окном бушевала зимняя пустота, которая временами становилась похожей на душевное состояние, нежели на живое, дышащее время года. Снег складывался большими утрамбованными хлопьями, сочетал серовато-белые, мёрзлые цвета. Он лежал ровными слоями, ровными дорожками, без каких-либо следов и без блеска. Мир во многом оставался застывшим, но иногда словно переживался зловещим. Особенно та загустевшая роща вдалеке, собранная из голых, чёрных стволов деревьев, обитавшая под плотным, низким, безликим небом, что напоминало Антону потолок в его комнате с еле мерцающей старой лампочкой. Тени, обычно по ночам, разрастались от веток, забора, самого воздуха — они шевелились, даже когда ветра не было. Он смотрел на них всегда. Чаще всего тогда, когда его сморило в постель после ежедневного принятия таблеток. А дальше — резкий шум холодного ветреного воя, свиста. Всё обычно, но.. что-то не обычно. Антон отсиживался за столом уже, наверное, третий или четвёртый день. Он не считал дни, но считал часы, минуты, дозы, каждую выпитую таблетку. Лекарства лежали перед ним на насухо вытертой клеёнке — белые, с лёгким оттенком больничного «химического» жёлтого или розового, с еле заметной риской посередине. Его постоянно тошнило от этих кислотных оттенков — но это было последнее, что могли позволить себе родители в этой чертовой бреши. А если бы он не пил их — всё было бы плотным, живым, кричащим, гнетущим. Он уже пробовал не принимать, оставляя их на столе без дела, и ни к чему хорошему это не приводило. Тогда снег в лесу, во дворе, за окном переставал быть снегом. Проступившие на нём следы не принадлежали ни человеку, ни животному. Антон не мог объяснить их появление, но мог почувствовать, каждый раз, лёжа под одеялом, пряча взгляд от мутного, старого окна с надоедливыми разводами и узорами от уличного мороза. Он брал каждую из них — держал на ладони, думая, что может нагреть. Пальцы его были ледяными, но он не хотел ощущать это. Он положил одну штучку в рот, тут же поспешно проглотил, дабы не осязать этот паршивый вкус химозы. Горло сжималось, но не от боли — как по привычке. Затем, как правило, следовали вторая, третья, четвёртая.. пацан уже не знал, сколько их осталось в блистере, да и заглядывать не хотел. Только быстрее уплетал одну за другой, даже не запивая. Потом — обыденно ложился на диван или просто утыкался в стол, ожидая, когда глаза сами по себе беспробудно сомкнутся. Порой это было похоже на клиническую смерть. И вот он снова поедал медикаменты, отложил свои очки куда-то подальше. Антон снял их ещё утром, или вчера. Они лежали рядом с ним, будто надоевший предмет, и пацан не торопился поднимать их, снова надевать на себя. Без них мир очевидно казался более размытым, более нечётким, что ему даже по нраву было. Размытость делала всё менее важным. Менее настоящим и менее колючим. А где-то за стеной — угомон. Не такой, который бывает, когда никто не шумит. А такой, который не удивляется. Он уже был в курсе всего того, что он снова сидит здесь, снова подавляет симптомы, снова хочет спать. Всегда был в курсе. Он просто сосуществовал, просто был. И немо соглашался со всем, что происходит. Антон с усталым вздохом опустил руки на колени, сел неподвижно, смирно, не почувствовав ничего внутри. Ни облегчения, ни тепла, ни радости. Только привычную тяжесть, осевшую где-то в груди, словно образовавшийся кусок льда, который он не мог растопить ничем. Ну, разве что, смехом Оли и её просьбами нарисовать ей домик с цветочками. Или редкой улыбкой отца, который благополучно отыскал свои ключи, без обязательного выслушивания упрёков матери. Вот если бы они помирились уже наконец, было бы то тогда прекрасно рабочим лекарством. А не пустым, унылым настроением, которое никакими химозами не возвысить. Антон поставил стакан с водой на стол, услышав в ответ глухой звон, вроде удара по дереву. Сам же стол не отозвался. Петров так и сидел, молча тупил в одну точку. От скуки перевёл взгляд на очки. Они всё также лежали рядом — чёрные, с круглым стеклом, тонкими дужками, которые он не надевал уже несколько часов. Хотя, по привычке, всегда клал их в карман. Так, на всякий пожарный. Антону мысленно хотелось встать, пойти на кухню, включить свет, но тягость притягивала его к месту. Он просто продолжал сидеть без дела, изредка смотря вперёд. Наверное, скоро таблетки должны будут подействовать, как и текущий день — медленно подойти к концу. Ожидание непонятно чего плавно смешивалось с остывшим гнётом. Оно длилось неосознанно — было единственным его занятием сейчас. Хотя ждать, наверное, было и нечего. В порыве того даже угомон начал становится весомее. Теперь предвещать стоило ещё и некий груз. А потом ждать и того, когда этот самый груз полегчает хоть на немного. Но ничего вокруг не собиралось утихать. Тогда Антон схватил в руки очки, быстро, стремительно нацепив их на себя. Он протёр большим пальцем невидимое пятно — и округи сделались чётче, но вовсе не яснее, как было желаемо. Только более резкими, чувствительными, и от того — более чужими. И Антон понял: таблетки не сработали? Что же будет-то теперь? Несмотря на это, он даже не вздрогнул, хотя внутри тут же возникло напряжение. Он просто перестал двигаться, замер на месте. Даже пальцы на коленях неминуемо застыли, словно они предвкушали этот шум, но не хотели признаваться себе. За окном, кажись, кто-то притаился, беззлобно, молчаливо чуял то, когда же этого «кого-то» заметят. Но не беззвучно, как бы «ему» того не хотелось. Хотя и для этого «он» старался изо всех сил. Антон сам того не понял, как запутанно поднял свою голову. Он не осознавал, что движет им, что заставляет его это делать. Это был не звук, ни движение — просто ощущение того, что кто-то объявился. Кто-то, кого не должно тут быть. Но «он» пришёл, за чем-то, или за кем-то. И высился прямо за тем стеклом, за занавеской. Он поднялся с места шестым чувством, тело сорвалось само по себе, двинулось вперёд, пока Антон всё ещё думал, стоит ли, и куда он вообще пошёл. Ноги понесли его к окну, словно бы он делал это во сто крат, хотя сегодня — впервые. В те разы он уже подходил к окну, но состояние его было другое. Не такое, как сейчас, когда тело нутро не чувствует, и встаёт будто по программе. Остановился парень возле стекла, опершись ладонями о холодный подоконник. Пальцы дрожать даже не думали — они лежали, как чужие. Перед всем предстоящим, Антон и не помнил уже, как это произошло. Сначала он сидел. Потом — встал. — Парарарара... — прогрохотал детский гнусавый тембр, напевающий какую-то монотонную, слегка наигранную песенку. Антон отпрянул, пробежал глазами, в то время как некто отрывисто перенеслась на другую часть двора. Снег посыпался прямо с крыши дома, существо моментально увеличилось в размерах, обвилось вокруг постройки всем своим топорным, «инопланетным» телом. От взмахов её гротескного тела оставались волосатые гайки и пуговицы, которые осыпались вниз и затонули в белой пороше. Мир в глазах Антона моментально перевернулся вверх дном — но отходить подальше от окна или бежать прятаться он даже не вздумал. Сверху обрушился неестественный щелчок, ударившись прямо в его макушку — словно благодаря или нахваливая того за бездействие. Мальчик чуток зажался, но обратно не отошёл. — Сдаётся мне, ты уже почти готов, — раздался слащавый, льстивый, почти скрипящий голос прямо через открытую форточку или щели в стенах. Голос звучал так, будто его пропустили через старый динамик или чей-то повреждённый телевизор. Антон снова застыл. Он и понятия не имел, откуда и от кого заползает этот возглас — снаружи, внутри, из его собственной головы или маленькой щёлки в уголке комнаты. Ему вздумалось обернуться, ответить на эти замогильные тоны, или просто завернуться в постель, постараться заснуть — но он не мог. Кажись, после принятия таблеток, вся его начитанность, дух и толика храбрости исчезли. А тело то и вовсе переставало слушаться. Всё, что он сделал — посмотрел в окно, дабы обнаружить источник звука. И обнаружил, едва не моргнув. За окном, из-под нижней форточки, медленно выползло гротескное, грязно-оранжевое огромное тело, с невероятно большим животом, затемнённым контуром и мордой, сопровождая своё появление звуками влажного хлюпанья и скрипом неестественных суставов. В очертаниях проступала животная натура — неаккуратно торчащие волоски по всему телу, пара когтистых лап и пара чуть ли не человеческих, едва заметных снизу ног, нос, губы, и два беличьих ушка на голове с тремя чёрными кисточками на каждой. Она вглядывалась глубоко в Антона, яко ожидая его реакции. Несколько телесных ворсинок испустили кусочки разорванной ткани. А затем — рыжее лико осветлилось, и на нём застыла непосредственная, немного неживая улыбка, явно пытающаяся косить под детскую и невинную. Антон даже не вздрогнул. Он встал в ступор. Опять. Тело вновь его не послушалось, но зрачки округлились, уставились в это потустороннее создание. Странное чувство поднималось откуда-то из глубины: ему казалось, она похожа на кого-то. Кого-то, кого он видел раньше. Но на кого именно вспомнить он никак не мог. А белка бесшумно поднесла голову к его личику, успев осмотреть комнату и заметить те злосчастные препараты на столе. В её родимой реальности, где она являлась хранительницей, такое называют грибным светом. Точнее, ключом к тому, где его потом придётся отыскать. — Я вижу, нити привели тебя ко мне. А знаешь, многие, к кому мы приходили, не верили тому, что в Стране Грибов всё хорошо, — сказала она, всматриваясь в его очки. — Ты, судя по всему, не боишься. И это хорошо. Антон хотел спросить, кто она, но язык не решался сдвинуться. Он просто смотрел, как привычный зимний пейзаж заслонила собой чертова белка. Тем не менее, снег со всех краев начал подниматься вверх, сворачиваться в ком, или испаряться. «Кто ещё? Мы?» — проскользнуло лязгом где-то в голове. Мальчик попытался встать на носочки, посмотреть за нею, ожидая увидеть кого-то ещё. И действительно: возле забора стояло несколько согнувшихся человеческих фигур, залитых чернющим цветом. Они будто поджидали чьего-то приказа, норовясь наброситься в любой момент. Белка протянула свою поганую лапу к его лицу, потрогала того за щёку, с капризом, чуть со злодейской усмешкой заявила: — Та спорынья, в твоём мозгу.. надобно оно тебе? — Антон сразу понял, что это какой-то значимый вопрос. Но рот всё никак не открывался. Мышцы начинали расслабляться сами по себе. — Отлично. Тогда проверь их. Свои очки. — приказала рыжая. — Сомневаюсь, что они всё ещё тебе нужны. Тот не успел уяснить, но рука потянулась сама по себе. Будто это сама же рыжая решила сделать последний важный шажок. Пальцы нащупали дужки, круглое стекло захрустело. Рука попыталась снять очки. А вместо них — возникшие бумажные наклейки, вырезанные из некого журнала или газеты. Тёплые. Гладкие. Чужие. Антон моргнул второй раз, и векша мягко, ласково обхватила своей лапой плечо. Затем моргнул третий. И пространство вокруг начало плавиться. Сначала грянул звук. Бормот старой, заевшей кассеты. Шипение. Треск купы телевизионных помех. Потом — чернота. Чернота, которую освещали свет полигональных фигур, обжигая тягость в груди насквозь. И напоследок — темнота. Не та, которая бывает, когда выключают свет. А та, которая бывает, когда сознание проваливается в сон, но не во сне. Он почувствовал, как его мысли, его подсознание, его воспоминания — падают. Они — а не он сам. Слова, звуки, образы — всё начало обваливаться вниз, словно некто выдернул опору. Ноги стояли на месте, тело было нетронуто — но разум летел, соскальзывал, как по наклонной плоскости. И вот — тишина. Антон распахнул глаза. Поднял уткнутый нос. Он сидел за столом, но то был не его стол, из его дома. Он был деревянный, старый, чужой, с царапинами — будто по нему кто-то водил ножом, вырезая невидимые предметы. Рядом с ним лежала варежка. Большая, тонкая, покрытая грязью и плесенью, а в районе напульсника была широкая дыра с торчащими кусочками рваной ткани и ниток. На краю лежала игольница — зелёная, отсыревшая, с кучей воткнутых, поржавевших иголок, в ушко одной из которых была засунута длиннющая «нить» в виде тонкого гифа мицелия. Белая, с едва заметным изгибом. «Нить» прорастала из вонючего комка грязи где-то снизу, под столом, на котором разрослось несколько невысоких, обтекающих грибов. Их шляпки трепетали, на них разжимались мелкие пятнистые глазки, словно те собираются наблюдать за происходящим. А рядом, перед столом, поставлена камера. Красный глаз объектива смотрел прямо на Антона. Не мигая. Не отрывая взгляд. Смотрел, подготовленный к грядущему началу образовательной передачи. Следом за программой «Учебник Улыбок», съемки которой проходили неподалёку. Антон еле пришёл в себя, положил ладонь на макушку, как от удара. Расправил плечи, огляделся вокруг. Это была студия. Старомодное, пыльное, очень светлое пространство. Настолько светлое, что перед глазами промелькнули полуденные бесконечные луги, освещённые точно так же. Свет лился отовсюду: с потолка, с пола, со стен. Он не ослеплял, но давил — как огромный кусок ваты, который засунули ему под веки. Отовсюду звучали помехи и обрывы телевизионного эфира: шум старой видеокассеты, треск помех, провалы и резкие прерывы, словно звоны текущей «зажеванной» плёнки. Где-то были слышны звуки неисправного телевизора или магнитофона. Скрипела студийная мебель, отзываясь живыми, болезненными стонами, что было странно при всём том, как неживо выглядела эта самая мебель. Многие вещи здесь казались обычными декорациями, а не чем-либо материальным. Да и что уж говорить про вещи, если даже живые души не казались живыми и разумными. И, видимо, мастерски не замечали всего того сквозь свои наклеенные бумажные кружки. Мир вокруг стелился абстрактно, успевая замедлять даже восприятие. Всё для того, чтобы «обучающие» передачи так и оставались передачами, невзирая на адскую, потустороннюю, полуденную округу. На другом конце комнаты располагался другой стол. Он был ещё белее, намного чище того, за которым сидит сейчас Антон. Кажись, ещё не успевшим получить ранения и пережить тонну грязи. За ним сидела местная обитательница по имени Агатка. Взор десяток других камер, глазков грибов, сущностей и топорной векши были направлены на неё — сейчас в эфире была программа, её собственная, где она — ведущая. Выпуск именовался: «Как эффективно яблоко». Девушка сидела, старательно пытаясь вырезать ножом центр того яблока, строение которого она сегодня разбирала. На стене висела схема, которая гласила: центр — это бумага. Бумагу следовало убрать, и яблоко станет неполноценным, мягким, легко разрушаемым. За ней приглядывала та белка — и её, как было представлено, зовут Маргоша. Либо же «ДЬЯВОЛ». До места снятия доносился чей-то приглушённый басовый плач. Агата разрезала расковырянное яблоко, и его кусочки поедала, кладя в свой рот. Для чего всё это? Яблоко — змеиное? — Я очень устала.. Меня ничего не может обрадовать.. — Тебе нужно найти ГРИБНОЙ СВЕТ внутри себя! СВЕТ. — Я не могу! — Посмотри на меня, Агатка. Ты полна грибов! И посреди всей той чертовщины, то белячье создание, а точнее, Маргоша, блестала ярче всех. Своим хлюпаньем, своей наигранной интонацией, своим видом, который выглядел так, будто та пришла сюда по зову ведущей, хотя на самом же деле, наблюдала на протяжении всего «урока». Своим скрипом конечностей, своим ярко выраженным адамовским яблоком на шее. Так, будто она самый настоящий соведущий сайдкик. А девчушка всё смеётся, над тем яблоком, что на самом деле не яблоко. И гримаса Марго расползается на одну половину. Слепящий свет погас, Агата тут же удалилась из студии, исчезла в какой-то невидной точке. Перед уходом Антон успел разглядеть, как резко изменилось выражение лица девочки. И тут объектив стоящей перед ним камеры зашевелился. Лампы в его затемнённом уголке засверкали во всю мощь — также, как сверкали только что Агате. Глазки на грибах внизу зашевелились, зрачки расширились так, будто готовясь к охоте. Возле спины Антона зазвучал звук вставляющейся плёнки. Мальчик снова поднёс руку к лицу. Вновь дотронулся до чужих, папиросных век. Всё ещё тёплых. Чужих. Пришедших на место очков. И в этот момент он понял. Антон знал это место. Знал, что нужно делать сейчас. Знал тему сегодняшнего обучающего урока. «Как зашить варежку» — так он должен был говорить. Он знал, что нити у иглы — мицелий. Знал, что за спиной стоит кто-то, кто наблюдает. Маргоша. Та, кто тянет свои лапы. Тянет везде и отовсюду. Это знание пришло не как импульсивная мысль — оно просто было, словно его вложили в его голову вместе с наклейками. Как будто Антон постоялец здесь, один из ведущих абсурдных передач. Такой же, как и другие. Он уяснил — пришла его очень. И он начал действовать. — Сегодня нам понадобится немного игл, ткани, и ниточка грибницы. Рука схватила иглу, нитка скользнула в ушко иглы сама собой. Антон не запомнил, как он делал это. Но его тело помнило всё. Он зашивал заманчивую варежку — медленно, неуклюже, но с какой-то странной уверенностью. — Правильно, — раздался тот самый голос сзади. Тот самый. Гнусный, детский, механический, двуличный, с лёгкой усмешкой. — Ты быстро учишься. Белка забралась прямо под стол, в ожидании своей ремарки. Антон не отвлекался. Он продолжал шить. Нить входила в ткань, оставляла после себя разрастающиеся беловатые следы. Но варежка зашиваться не хотела. Она становилась плотнее, сжималась. Будто сопротивлялась, не ложилась под мицельный гиф. — Не торопись же. Побереги время, — Маргоша продолжала напоминать о себе. — Времени тут предостаточно. Время тут есть всегда. — Есть всегда? Но ты ведь только что сказала, что его нужно поберечь. Что я должен сберечь? — Побереги его для меня. У меня его почти и не осталось. Антон опустил взгляд, посмотрел на свои руки. Они двигались сами. Игла входила в ткань, нить затягивалась — но варежка целой не становилась. Руки старались, но дыра оставалась прежней. Нить была как корень, который выдирают с мясом. Из образовавшихся рваных гифов сочился гнусный трупный запах, смешанный с нарастающим зловонием гнили. Антон знал: этот урок не закончится, пока он не зашьёт варежку. Он знал, что весь этот мир наблюдает за ним. Знал, что Агатка смотрит на него из другого конца студии. Знал, что Маргоша вершит свои чёрные дела. Знал, что является частью этого. И он продолжал. Не останавливался. Он не знал, сколько времени успело пройти. Время тут было другим — оно не текло, оно стояло, высыхало. Стояло как воздух в комнате, в которой никто не дышит. Вряд ли оно вообще имело значение здесь. И тогда — голоса. Сначала — отец. Глухой, помятый, надтреснутый, просачивался через множество старых дверей. Он окликал Антона по имени — как человек, который потерял сына в звенящей тайге, и теперь зовёт его наугад, изо всех сил надеясь на то, что он ответит. Голос доносился издалека, за множество километров, с лесной опушки, где начинается чёрный лес. — Антон... Антон! Да где-ж ты..? За ним — другой. Телевизор. Тот самый телевизор из комнаты Оли, где сидит она, поджав ноги, и смотрит в загадочную музыкальную передачу «Грибные мелодии». Застрявший, навязчивый мотив: «В сонных блоках спят ребята, киснет молоко ребят. Под бетонным одеялом...», от которого хочется заткнуть уши, но он всё равно проникает вовнутрь. Оля переключила — и застыла, безмолвно глядя в экран, не успевая вытирать струящиеся из глаз слёзы. В телевизоре — мать Антона. Разбитая, затенённая, рассказывающая об исчезновении собственного сына. Её лицо, которого не видно, мелькает в криминальных новостях. Её голос — низкий, заглушённый, записанный на плёнку, переданный через помехи, через сотню-тысячу километров, которого не услышит никто. — Антон.. Отзовись же! Отзовись! И поверх всей той какофонии — телефонный звонок. Гудок. Резкий, ударяющий по ребру. Кто-то пытается связаться. Хатшепсут. Её голос — ускоренный, писклявый, почти заткнутый помехами, как всегда пытается сказать о чём-то. Но источает с своих губ лишь тарабарщину. — Тише! Я не могу сосредоточиться! Обрывает его Антон. Где-то в углу, в другом конце пространства или иной части Страны раздаётся Агатка. Её смех. Она смеётся над чем-то, что протягивает ей Каролина рядом. Та даёт ей конфеты — блестящие, рвущиеся, с ворсом — сделанные из джинсов. Агата берёт их с собой, не глядя, и Каролина смеётся вместе с ней, одобряет её наивность. Хотя смех из её заклеенного рта — даже не её. Это смех Джинсового человека. Который нависает как огородное пугало над двумя девицами, положив свои вонючие ладони им на плечи. Всё смешивается в груду. Под ногами пробегают луга среди панельных домов, залитых солнечной дорожкой. Полуденная трава ревёт, как звериный вопль раненого животного. Кричит так, что заставляет Антона путаться в собственном дыхании. Собаки лают — где-то далеко, где-то рядом, как будто они видят то же, что и он. Как будто пытаются отогнать завывающую Маргошу от него. Нити в руках Антона начинают гнить. Они распадаются на глазах, превращаются в пыль, в труху, и оседают поверх его пальцев. Он старается удержать их, но они скользят, вытекают из его ладони, как по маслу, не давая удержать ни свои клетки, ни время, ничего. Всё, что Антон был не способен удержать никогда. Его руки путаются в грибнице. Дрожат. Дёргаются. Сжимаются. Он больше не настроен, грудь всё больше напрягается. Внутри — крик. Долгий, глухой, истошный, как болящий удар, который не слышен, потому что звуки застревают в горле. Он ищет выход. Он мечется из угла в угол, бьётся о невидимые стены, которые вырастают только в его мыслях. Но он продолжает. Он не может остановиться. Урок нужно дотянуть до конца. И тогда — Маргоша. Её длинные, почти человеческие, волосатые лапы. Касаются его спины, мягко, тепло поглаживают. Не давят, не тащат, просто — стараются успокоить, своеобразно склонить на свою чёрную сторону. — Ты смельчак, — говорит она, льстиво, сладко, искусно натянуто. — Ты почти у цели. Ты найдёшь свой грибной свет. Дорога лежит через финальный узелочек. Антон начинает прерывисто, беспокойно дышать. Его уставшая левая рука выдохлась из сил, опустилась вниз. К карману. Туда, где лежали очки. Те самые. Родимые. Нерасторопный указательный палец тянется к карману, нащупывает дужки, стёклышки. И тут его руки порывисто перестают двигаться. Они бросаются назад, вниз, свисают над землями. Нити выскакивают с противным звуком, варежка так и остаётся дырявой, студийный свет меркнет, а Маргоша хватает его за локоть. Голоса, вопли, какофония — начинают стихать, удаляться. Нарастают звуки родителей, собираются вместе в один протяжный, тягучий гул, который становится всё ближе, ближе. Дальше — провал. Под стол, и через ту же самую тьму, черноту, отголоски помех и радио-шумов. Лапа Маргоши всё ещё сжимается, всё ещё тянется, впиваясь когтями в сгиб. И так же стремительно исчезает. Отпускает. Улетает ввысь. Тишина заползает снова. ...И Антон просыпается возле стола. Возле своего. Своего собственного, покрытого пылью и клеёнкой стола, на котором всё так же лежат недопитые кусочки таблеток, распахнутый блистер, и до сих пор неиспитый стакан. Глаза распахнулись. За окном — тот же ландшафт. Снег, деревья, сырое небо. И никаких беличьих ветвей. Он провёл рукой по своему лицу, и обнаружил — очки на месте. Нет никаких вырезанных глаз, никаких бандан, повязок. Только очки. Свои. Настоящие. С кухни донеслась просьба Оли: — Мам, можно мне яблоко? Те слова стуканули Антону прямо в лоб. Яблоко. Опять яблоко. Лязг в голове нарастал, нагнетал как эхо, которое всё никак не может затихать. Антон поднялся, сел на край кровати. Всё понемногу возвращалось на свои места. Шум в голове продолжался, но разбивался об реальность, которая медленно воротилась назад, если это была она. Антон застыл, уставился в одну точку, надеясь поскорее прийти в себя. Но «Яблоко» - это теперь не просто слово. Оно звучит как заезженный вопрос, на который у него нет ответа.