Свадебный марш в миноре

Попытка скрыться

Яркая, едкая вспышка репортёрской камеры до сих пор стояла перед глазами Тилла уродливым фиолетовым пятном, выжигая сетчатку. Этот бесцеремонный, почти хищный щелчок затвора сработал как триггер. Тилл, всю жизнь избегавший излишнего внимания и привыкший прятаться в спасительной тени подвальных студий, среагировал инстинктивно, на чистых рефлексах. Он резко развернулся на каблуках, едва не задев плечом стену, и практически бегом бросился прочь по лабиринту полутёмных коридоров галереи. Сердце стучало в ушах тяжёлым, рваным ритмом, заглушая доносящийся издалека приглушённый гул светского раута. Тилл не знал расположения этого огромного, вычурного здания, но ему было плевать — он просто двигался туда, где не было фальшивого блеска, навязчивых взглядов и удушающего запаха дорогого парфюма. Ему казалось, что если он останется в том коридоре ещё хоть на секунду, то стены просто раздавят его. В самом конце прохода показалась массивная стеклянная дверь в пол. Не раздумывая, Тилл навалился на неё всем телом. Тяжёлая створка поддалась с тихим шурхом, и парня мгновенно обдало потоком спасительного, по-настоящему холодного ночного воздуха. Он оказался на огромной, открытой террасе, расположенной на высоте нескольких этажей. Здесь царила полутьма, нарушаемая лишь неоновым отсветом далёких рекламных щитов. Ветер, налетевший со стороны реки Ханган, ворвался под воротник непривычно тесной рубашки, приятно остужая горящее от ярости и растерянности лицо. Тилл практически добежал до самого края площадки и мёртвой хваткой вцепился пальцами в каменные перила. Сбитые гитарными струнами подушечки пальцев, едва прикрытые свежими пластырями, тупо заныли от резкого нажатия, но эта физическая боль помогла ему немного прийти в себя и заземлиться. Он жадно, судорожно глотал ночной воздух, глядя вниз, где с высоты птичьего полёта Каннам казался бескрайним, бурлящим морем из автомобильных фар и неоновых вывесок. Этот город жил своей жизнью, дорогой и недоступной, и Тилл сейчас остро чувствовал себя песчинкой, которую случайно занесло в этот идеально отполированный механизм. В голове всё ещё крутился образ улыбающейся Мизи, но здесь, в тишине и темноте, эта рана уже не кровоточила так сильно. Главным желанием Тилла сейчас было просто восстановить дыхание, дождаться, пока уедут самые настырные репортёры, и незамеченным сбежать обратно в свой безопасный, пустой подвал.

Тень за спиной

Однако долгожданное одиночество длилось всего несколько минут. В тишине ночной террасы, едва нарушаемой далёким, глухим рокотом городских проспектов, раздался тихий, размеренный шорох шагов. Шаги были уверенными, неторопливыми и скользили по каменной плитке с той безупречной грацией, которую невозможно было спутать ни с чем. Тилл раздражённо стиснул зубы и, не выпуская из пальцев холодные перила, резко обернулся, готовый высказать случайному репортёру всё, что он думает о местной прессе. Но слова застряли у него в горле. Из полумрака коридора на освещённую неоном площадку не спеша вышел Чон. Топ-модель выглядел уже не так безупречно-строго, как в душном выставочном зале. Очевидно, он тоже бежал от удушающего официоза: верхние пуговицы его рубашки были небрежно расстёгнуты, галстук исчез, а дорогой пиджак висел на одном плече, удерживаемый лишь парой пальцев, засунутых в карман брюк. Встречный ветер мгновенно растрепал его идеальную укладку, бросая тёмные пряди на лоб, что делало его лицо непривычно живым, почти мальчишеским, лишая его привычного глянцевого высокомерия. Иван остановился в паре метров от Тилла, спокойно и изучающе глядя на него. В его глазах не было ни капли удивления — он целенаправленно шёл именно сюда. — Ты действительно быстро бегаешь, — ровным, бархатистым голосом заметил Иван, слегка наклонив голову. На его губах играла едва заметная, мягкая усмешка. — Но должен тебя разочаровать: от местных репортёров в этом здании так просто не скрыться. Они караулят все центральные выходы. Если бы я не перехватил того парня с камерой в коридоре, твоё хмурое лицо уже завтра красовалось бы на первых полосах светской хроники. Тилл нахмурился ещё сильнее, чувствуя, как внутри снова закипает глухое раздражение. Его злило, что этот парень нарушил его хрупкое уединение, злило, что он стал свидетелем его панического бегства, и больше всего злило то, насколько гармонично и дорого Иван выглядел даже здесь, на продуваемой ветром крыше. — А ты чего за мной тащишься? — колюче и резко бросил Тилл, демонстративно отворачиваясь обратно к панораме Сеула. Он сильнее вжал плечи в куртку, пытаясь отгородиться от присутствия собеседника. — Спаситель выискался. Иди обратно к своим инвесторам, дяде и кузине. Тебя там, небось, уже вся охрана с собаками ищет. Твоё место на подиуме под софитами, а не здесь. Иван лишь тихо, едва слышно рассмеялся на эту грубость. Его совершенно не задевали колючие выпады музыканта. Напротив, в этой резкой, неприкрытой защитной агрессии Тилла он видел ту самую подлинность, по которой так изголодался за годы работы в индустрии фальшивых улыбок. Вместо того чтобы послушаться и уйти, Иван сделал ещё несколько шагов вперёд и встал у перил рядом с Тиллом. Он опёрся локтями о каменный край, точно так же устремив взгляд на рассыпающийся неоновыми огнями Каннам. Между ними было всего полметра, и Тилл кожей чувствовал исходившее от него спокойствие и уверенность человека, который привык всегда получать то, что хочет. И сейчас Иван явно не собирался оставлять этот странный, ломающий все правила приличия разговор незаконченным.

Новый ритм

Ночной ветер над Каннамом стал ещё сильнее, с силой бросая в лицо холодные брызги так и не просохшего после дождя воздуха. Тилл продолжал упрямо смотреть вперёд, на бесконечные цепочки автомобильных фар, но всё его внимание теперь было приковано к человеку, стоявшему рядом. Тишина между ними затягивалась, становясь плотной и почти осязаемой, но в ней больше не было того давящего одиночества, которое удушало Тилла в подвале. — Там скучно, — негромко произнёс Иван, нарушая молчание. Он слегка повернул голову, и неоновый свет далёкого рекламного щита скользнул по его идеальному профилю, очерчивая резкую линию подбородка. — Все эти люди... они годами говорят об одном и том же. Новые контракты, пиар-стратегии, правильные ракурсы для прессы. Всё выверено до миллиметра и просчитано наперёд. Мне гораздо интереснее договорить с тобой. Тилл недоверчиво покосился на него. Вся эта сцена казалась ему абсолютно абсурдной, сошедшей со страниц какого-то странного романа. Топ-модель, чьё лицо украшало главные глянцевые журналы страны, стоял на продуваемой всеми ветрами террасе и пытался разговорить потрёпанного, злого инди-музыканта, который только что откровенно ему нагрубил. — Нам не о чем говорить, Чон, — буркнул Тилл, хотя внутри уже не чувствовал прежней ярости. Защитная броня, которую он так тщательно выстраивал последние недели, давала ощутимую трещину. Цитата из его собственной, никому не известной песни, прозвучавшая в полутёмном коридоре, всё ещё отзывалась странным, будоражащим эхом в мыслях. Это было слишком личным. Тот трек был его криком о помощи, его изнанкой, которую он случайно выбросил в сеть, уверенный, что никто не станет вслушиваться. Но этот человек расслышал. — Ошибаешься, — Иван едва заметно улыбнулся, и в его обычно холодном, профессиональном взгляде промелькнул живой, глубокий интерес. Он полностью развернулся к Тиллу, игнорируя холод. — Расскажи мне, как ты это делаешь. Как ты пишешь свою музыку? Как тебе удаётся делать её такой... живой? В ней столько грязи, ломаных линий и боли, но её хочется слушать на повторе. Тилл замер, окончательно растерявшись. Он внимательно всматривался в лицо собеседника, пытаясь отыскать там следы насмешки, фальши или праздного любопытства богатого парня, которому просто стало скучно на вечеринке. Но ничего этого не было. Иван действительно хотел знать. Он смотрел так, словно Тилл владел каким-то важным секретом, который самому Ивану, запертому в рамках безупречного глянцевого образа, никогда не был доступен. На мгновение Тиллу показалось, что огромная пропасть, разделявшая их полярные миры, начала стремительно сокращаться, подчиняясь какому-то новому, ещё пугающему и непонятному им обоим ритму. И этот ритм зарождался здесь, на тёмной террасе, посреди холодного сияния Каннама.