Я Ненавижу Тебя.

      Дождь за окном лил, словно из ведра, и в сокрытой в полуночном сумраке комнате сверкающее багрово-красным полупрозрачное сердце казалось самым ослепительным из всех маяков.       Шелест бумаги — тихий и едва уловимый — разносился по спальне с чириканьем шариковой ручки, отражаясь от стен и мебели убаюкивающим эхо.       Крис быстрым взглядом окинул зажатую в свободной руке пульсирующую потусторонним огнём Душу, и вдавил её в грудь. Кожу под свитером неприятно обожгло, и сгусток красного бесшумно впитался внутрь, словно вода в рыхлую землю.       Тело Криса вздрогнуло на стуле и загоревшиеся тусклыми искрами откуда-то изнутри карие глаза оглядели разложенный на столе блокнот с непониманием, а потом — с интересом и сосредоточенностью.

Я не знаю, можешь ли ты это прочитать или нет, но если можешь — будь так добро перестать играть в лучших друзей с КАЖДЫМ встереченным тёмным.

      Лицо человека сконфуженно подняло брови, и новая пометка появилась на бумажном листе.

Почему нет..?

      Пальцы Криса раздражённо сжались на прозрачном корпусе ручки, однако это была не Душа — истинный хозяин тела был зол, и показывал это в меру своего контроля над сосудом.       Рука сосуда вновь поднялась над бумагой, и ещё одна запись синим отпечаталось в записной книжке.

Потому что это злит.

      Душа внутри тела всё ещё не понимала.

Но почему..?

      Ручка под давлением практиктически треснула пополам, надломившись где-то посередине.

Потому что меня тошнит от твоих попыток исправить мою жизнь.

      На краткий миг рука хозяина сосуда остановилась, словно переводя дух, а потом — вновь зачертила на бумаге.

Мне не нужны твои подачки, паразит.

      Кончик ручки замер в миллиметре над бумагой, и глаза Души забегали по блокноту, слово у обиженного ребёнка.

Это не подачки! Я правда хочу тебе помочь!

      Губы сосуда на краткий миг растянулись в широком, ироничном оскале, а глаза — изнутри вспыхнули злостью. Хозяин тела написал:

Если ты правда хочешь мне помочь, то перестань совать свой нос не в своё дело.

      Оскал сполз с лица человека так же быстро, как и появился, уступив своё место озадаченности и сомнению.

Но ведь это неправильно! Ты и Рыцарь что-то задумали, и я не могу быть уверен, что это не навредит нашим друзьям!

      Тихий смешок вырвался из груди сосуда.

НАШИМ друзьям?

      Новый смешок, практически переросший в смех. Он разнёсся по спальне, и, кажется, прозвучал громче, чем дождь за окном.

Ты правда думаешь, что мне есть дело до тех фриков из тёмных миров?

      Снова смена выражения и снова смена контроля. С каждой новой появляющейся записью Душа выглядела всё более растерянной и словно бы отчаянной.

А как же Сьюзи и Раль...

      Резкий удар кулаком по скуле — и тело Криса едва не свалилось со стула.

Даже. Не. Думай.

      Душа не почувствовала боли — лишь Крис, перехватывающий контроль время от времени. И тем не менее она не ответила и хозяин тела продолжил.

Ты понятия не имеешь, против чего пытаешься идти. Судьба уже прописана, и ты ничего не сможешь изменить.

      На скуле расплылся уродливый, тёмный синяк, но Крис всё равно улыбнулся.

А когда всё закончится, я буду несказанно рад отправить тебя приямиком в Ад, паразит.

      Контроль вновь вернулся к Душе, но она не спешила отвечать, молча глядя на исписанную чернилами бумагу. Дождь за окном усилился, обратившись страшным ливнем, тарабанящим по окнам, словно пулемётная очередь.       А потом вопрос — всего один, предельно ёмкий и простой — появился на заполненной больше чем наполовину бумаге.

Почему ты меня ненавидишь?

      Снаружи блеснула молния и ударил гром. Сигнализация автомобиля Ториель завопила, словно новорождённый, покинувший материнскую утробу, и новая трещина появилась на ручке.

Ты забрал у меня жизнь! Ты забрал у меня маму! Ты забрал у меня папу! Ты забрал у меня Сьюзи! Ты забрал у меня Ноэль! Ты забрал у меня свободу! Ты забрал у меня тело! Ты забрал у меня всё! Я ненавижу тебя, потому что ты ходишь в МОЁМ теле! Говоришь с МОЕЙ семьёй! Говоришь с МОИМИ друзьями! Живёшь МОЕЙ жизнью! Я ненавижу тебя каждой клеткой МОЕГО тела, и будь проклят тот день, когда мы вытащили тебя из той дыры, откуда ты родом! Ты — бельмо на глазу этого мира! И я надеюсь, что когда всё закончится, ты...

      Движения ручки остановились прямо посреди предложения, словно невидимые нити воспрепятствовали их продолжению. Рука Криса задрожала, словно противясь неведомой силе, а затем — раздался хруст и переломанная напополам шариковая ручка острыми пластиковыми осколками осыпалась на пол.       Лицо сосуда, лишённое контроля изначального хозяина, приняло опустошёноое, бесстрастное выражение, и стул тихо скрипнул, когда тело, подчинённое силе из другого мира, откинулось на деревянную спинку.       На несколько долгих, кажущимися вечностью минут в спальне повисла тишина. Даже проливной ливень, всего миг назад тарабанивший по окнам, что есть мочи, казалось, стал тише, будто затихнув, предвещая бурю.       А потом — голос: тихий, возмущённый, удивлённый — разнёсся по комнате, разорвав повисшей безмолвие:       — Я забрал у тебя всё? — голос Души был спокойным и едва наделённым интонацией, но он звучал так, будто где-то далеко начался обратный отсчёт до взрыва, что своей мощью сотрёт городок и весь мир вместе с ним.       Что-то в личности истинного хозяина тела — запечатанного, похороненного под словно ужесточившимся контролем Души — завопило об опасности, и он с трудом, едва-едва имея силы, взял под управление левую руку — ту самую, в которой и сжимал Душу не так давно ранее.       Крис задвигал ей медленно, словно прорываясь сквозь толстую завесу затвердевшей смолы, пытаясь дотянуться до груди и остановить то, что медленно набирало силу.       Однако ему не позволили этого сделать.       Резкий грохот, свист металла, чавкание плоти и треск дерева — острое, блестящее в рассеянном свету луны лезвие кухонного ножа вошло в ладонь практически по самую рукоять и прибило её к рабочему столу, словно животное стрелой охотника.       Тело Криса содрогнулось от боли, и если бы хозяин имел голос, то по всему дому совершенно точно разнёсся бы оглушительный, болезненный вопль.       — Наглая, мелкая дрянь... — Душа же боли не ощущала и впервые за всё время пребывания в чужом деле была этому несказанно рада. — Я дал тебе всё, о чём ты мог мечтать... всё, что ты мог хотеть... — она резко провернула нож и дыра с противным, склизким чавканьем разошлась во все стороны. — Дал тебе всё, даже после того, как ты и... кем бы ни был тот голос... вырвали меня из моего дома... — горячая кровь багряной рекой растеклась по древесине стола и твёрдости пола. — ...вы забрали у меня дом! Забрали тело! Забрали маму! Забрали папу! Забрали мечты! Забрали друзей! Забрали у меня всё! — Душа утопала в обжигающем гневе, а Крис — в разрывающей, бесконченой агонии, выворачивающей внутренности наизнанку. Он хотел кричать, хотел скрутиться от боли, но не мог пошевелиться. — И я ненавижу тебя за это... слышишь? Дрянь! Ненавижу! — процедила сквозь зубы Душа и в глазах сосуда заблестели слёзы: слёзы боли и рвущейся наружу горечи. — Я ненавижу тебя! Ненавижу твой уродливый мирок! Твою отвратительную жизнь! Твоё мерзкое лицо! Твою гадкую мать! Твоих... — в Душе словно переключили рубильник, и карие глаза, управляемые ей, расширились в молчаливом ужасе, когда смысл сказанных слов достиг сознания. — ...друзей... — Душа оглядела растёкшееся, перепачкавшее ваё вокруг багровое марево и отняла руку от рукоятки орудия. Тёмно-красное вино перепечкало и её, раскрасив практически полностью. К горлу сосуда подкатил болезненный ком, и Душа в ужасе закрыла рот грязной ладонью. — Боже... ч-что я говорю... — её голос дрожал и впервые за всё время его звучание исказилось неприкрытым страхом и отвращением.       Стул под сосудом снова скрипнул, и окровавленная ладонь закрыла собой слезившиеся, светящиеся изнутри багровыми искрами глаза. Тело дрожало и вместе с ним — дрожала и душа.       — Г-господи... — словно в бреду произнесла Душа голосом Криса, замешанным со своим, казалось бы, потерянным ещё тогда, когда её вырвали из родной жизни. — Г-господи... почему же ты выбрал меня... — вопрошала она, не понимая. — Почему и-именно меня... — душа плакала и её голос казался скрипучим и сиплым, словно после сна. — Я ненавижу тебя, Крис... — произнесла Душа, сквозь всхлипы. — Н-ненавижу... каждой фиброй души — ненавижу. Ненавижу, и только тебя одного — ненавижу.       Душа плакала. Нет. Рыдала от разрыавающей на части тоски и несправедливости, а Крис — рыдал вместе с ней, а дождь за окном служил им обоим молчаливым укрытием.