светоч

Илай хорошо запомнил день своего ухода.  Воздух был густым и тяжелым, будто в нем скопились все его непролитые слезы. Свет странно мигал, как если бы его глаза вдруг перестали подавать сигналы в мозг.  Силуэт в белом облачении расплывался в окружающем его ореоле слабого свечения. Илаю казалось, что он исчезает сам по себе, что он исчез бы в любом случае, растворился бы у Илая на глазах, даже если бы тот прижался к нему всем телом и обхватил руками.  Он сказал Илаю, что они едва ли встретятся вновь. Свет вокруг него струился сияющими потоками и преломлялся в рубиновых глазах. Илаю показалось, что все давно было предрешено. Взойти на своеобразную плаху и навсегда затеряться в космосе среди горячих звезд с ледяным светом. Вдали от единственного источника тепла.  Илай ступил на чужую палубу и отдал себя в руки судьбы. Положился на волю случая. Он не стал оборачиваться вслед уходящему свету.  Илай стал безмолвным исследователем. Раскаленные шары и гигантские замерзшие камни проплывали мимо него в равнодушном вакууме. Ему не было дела.  Его окружали тени и звуки. Тени были высокими и плоскими, как картины неумелого художника. Звуки были сухими и вымученными, будто синтетическими. Они не оставляли эха в душе Илая.  Иногда он встречал людей. Их лица были опечаленными и лишенными света. Илай видел их искусство, но оно не несло в себе ни единой искры. Угловатые линии скульптур, серые краски живописи, однообразные гармонии мелодий.  Илай искал принципиально новое. Ему необходимо было убедиться, что жизнь без света — тоже жизнь. Сердце без тепла — все еще бьется. Дух без огня — все еще способен идти вперед.  Илай превратился в облачко космической пыли. Тьму осветить было непросто. Солнечный ветер не касался его кожи и волос. Глаза утратили цветное зрение.  Оседая на поверхность неживых планет, он искал на ней кремень, чтобы выбить хоть одну искорку. Но природа на них утратила способность воссоздавать хотя бы подобие жизни.  Он был так далеко от дома, что перестал встречать дороги, ведущие туда. Космическая пустота не заканчивалась нигде, она ширилась подобно тьме в его душе. Он больше не отзывался на свое имя. На его голову падал только пепел, будто атмосфера мертвых планет брезговала коснуться бесцветного изгнанника даже осадками.  Он сочинял песни без слов, потому что слова покинули его. Слова искали свет в прошлом, а Илай больше не оборачивался.  Илай запретил себе помнить. Память хранила в себе только маршруты заброшенных космических дорог, по которым он однажды прошел, не подняв даже пылинки — настолько бесплотен он стал.  Вода избегала касаться его ног и бежала от его ладоней. Белый свет, попадая в черную дыру, которую он нес перед собой, как компас, исчезал бесследно, и Илай не сожалел. Он прошел галактику вдоль и вглубь, и нигде не нашел того единственного источника тепла, что оставил далеко позади.  Они встретились через тысячу лет, а может, больше. С низко нависшего неба текли ручьи воды, а впереди, на кромке горизонта, сиял ясный свет, будто кто-то зажег заботливой рукой огромный золотистый факел. Свет проникал в Илая, согревал его высохшую кожу и посеребренные волосы. Бесцветные радужки впервые за вечность приобрели слабый оттенок. Он видел блеск тысячи звезд, чувствовал тепло тысячами нервных окончаний, и тысяча возвратившихся слов рвалась из его губ.  — Я знал, что мы встретимся, — голосовые связки дрогнули, как запылившиеся струны скрипки, к которым давно не прикасались смычком.  Ответом ему был алый луч света, вероятно, преломленного в рубиновых глазах.