признание

Фонари гаснут тогда, когда меньше всего этого ожидаешь. Сцена медленно погрузилась во мрак после выступления, и Сынмин уже был готов бежать. Его каштановые волосы чуть отросли после недавней стрижки, сценический костюм неприятно лип к телу, отчего на душе становилось еще более неуютно. В груди шевелилось нечто, что пока трудно было выразить словами, но, как чувствовал Сынмин, было возможно выразить действиями. Что это значит — такая же загадка, как и собственное тревожное предчувствие. Сынмин буквально влетел в комнату отдыха и упал на диван. Он чувствовал, как плотная мебель помогла его телу расслабиться и вернуться в себя, перестав быть чистым скоплением чувств и оголенных нервов. «Опять эти чувства, опять, опять...» — роилось у Кима в голове. День явно не задался. Сначала он мучался с голосом перед концертом — вроде обычная распевка, все, как и обычно, но нет, и здесь он умудрился напортачить. Потом хореография — не самая сильная его сторона — он путался в ногах и все никак не мог запомнить связку. Хоть Сынмин и лажал на репетиции, все-таки он смог полностью выложиться на сцене. Но ценой чего — потраченных нервов, сбитого дыхания и, скорее всего, невозможности нормально восстановиться даже за грядущие выходные. Возможно, думает Сынмин, он слишком требователен сам к себе, но... У всего есть и должны быть границы. Например, у его отношений с Чанбином. Или у его чувств к Чанбину. Сынмин сам не до конца понимал, что с ним происходит. Парень тяжело вздохнул. По поникшим плечам, туловищу, наклоненому вниз, по рукам, сцепленным в замок между коленей — во всем чувствовалсь напряженность, даже лучше сказать — замороженность, не способность выяснить для себя, как он чувствует, что он чувствует, а главное — как эти чувства выразить или погасить. А хотел ли он гасить их? Ким чувствовал, как каждая клеточка его тела дает сбой, как что-то шумит внутри, как поломанный телевизор, что-то кричит большими буквами SOS прямо в сердце, но он пытается заглушить, игнорировать, приводит себя «в норму», лишь бы сохранить стойкость и показное равнодушие. Стоит ли говорить о том, что у него ничего не получается. Голова почти падает на грудь и невидимые слезы застывают в глазах. «Этого еще не хватало» — думает про себя Сынмин и быстрым движением смахивает скопившиеся в уголках глаз слезы, а после проходится пальцами по ресницам, чтобы точно убедиться, что никто не заметит, как они намокли. Наверное, это невероятно больно любить кого-то, но не знать, любят ли тебя в ответ. А Сынминму в этом даже и сомневаться не нужно, он знает. Нет, он уверен в этом практически на 100% — ему ничего не светит с Чанбином. Или он просто пытается себя в этом убедить, лишь бы избавиться от мучительных сомнений. Сынмин практически успокаивается, когда в комнату заходят другие — Хёнджин, Чан, Феликс. Он пытается не смотреть в сторону и не показывать своей заинтересованности, когда заходит запыхавшийся Чанбин. Ким делает вид, что не смотрит на него, хотя краем глаза — всегда на нем и на его движениях, будто кто-то загипнотизировал его и поставил метку о том, что теперь все в теле отликается на Со Чанбина. Он видит, как старший одним движением снимает с себя черно-красную куртку и кладет ее рядом с собой — в одно мгновение Сынмин уже забился поглубже в диван и листает ленту твиттера, попутно замечая, как подрагивают собственные пальцы. Сердце забилось как-то слишком быстро и слишком сильно. И так происходит почти всегда, когда Чанбин рядом. И чем ближе он становится — тем сильнее ощущается эта теснота. Это ощущается, как быть запертыми в пространстве без окон и дверей, с выключенным светом, и все, что может делать Сынмин — жалобно скулить и молить о том, что бы это мучение практилось. Чтобы Чанбин просто подошел ближе, взял за руку, сжал его сильнее в объятьях и... Сделал что-то еще, что так жадно желает душа Сынмина. Краем глаза он замечает, как в комнату входит Джисон, и не сложно догадаться, что отдыхать он собирается рядом с Минхо. Сынмин ни раз замечал, что эти двое... Всегда настроены друг на друга. Они не сколько смотрят, сколько обращают внимание друг на друга; не только рядом, но и вместе; не только поглощены общением, но и общаются на уровне тела и эмоций. Между ними была видна интимность, которая казалась Сынмину странной, но ровно до того момента, как они все-таки начали встречаться. Эта странность улетучилась, оставив место только чистой химии и нежности между ними. Он хорошо помнит тот день, когда они решили аккуратно сообщить о своих отношениях группе, а не только Бан Чану с Чанбином, и как мемберы с уважением и заботой отнеслись к этому шагу. «Распространили здесь свои гейские флюиды» — зло бурчит он про себя, когда видит, как Минхо и Джисон нежно улыбаются друг другу и соприкосаются ладонями. Сынмин думает о том, как им всегда удается быть рядом с друг другом. Не в том плане, чтобы быть рядом физически (хотя с этим они тоже справляются на пять с плюсом), а в том, чтобы всегда быть опорой и поддержкой друг для друга, при этом давая свободу и личное пространство. Сынмин наблюдал за развитием их отношений все эти годы и этот вывод напросился сам, хоть они и часто ребячатся, чем доводят порой мемберов до ручки — все таки... Есть в этом что-то особенное. Из размышленний его вывел смех Чанбина. Звонкий и заливистый. «Как же он раздражает, блять» Старший смеялся над очередной шуткой Хёнджина (если тот вообще шутил), и звонкий хохот буквально отскакивал от стен, и, как мячик, ударял по ушам всех, кто был в этой комнатке. Кто-то из стаффа заулыбался, а Сынмин даже не удивлен, что кто-то до сих пор попадает под обаяние Чанбина. — Боже, твой смех так раздражает, —Сынмин даже не поворачивается и продолжает листать ленту с безучастным лицом. — А что, разве тебе не нравится? Ты опять лжешь, Ким Сынмин, — репэр немного повышает голос, чтобы Сынмин мог его слышить через общий шум и гам. «Ничуточки» — думает Сынмин про себя, но он точно знает, что Чанбин прав. Он врет. Сынмин любит, но не знает, как сказать. Он написал несколько песен о любви, он делал каверы для романтических дорам, но в реальной жизни оказался не готов столкнуться с чувствами. Он оказался не готов говорить, действовать, а главное — чувствовать. Он до сих пор теряется в догадках, что для него сложнее — преодолевать собственный защитный рационализм или просто признаться в том, что на деле он чувствуется так много всего и так остро, что это разрывает его сердце на части? Он до сих пор не знал, как описать свои чувства. Какие слова выбрать, какой мотив у этой любви, какую мелодию издает его внезапно потеплевшее сердце. Но он был уверен, что Чанбин для него теперь больше, чем друг или мембер — он нечто большее, тот, к кому хочется прикоснуться, со страстью и одновременно мягко, тот, к чей щеке хочется прильнуть и тот, чье плечо хочется видеть перед собой, когда все внутри меняется насколько стремительно, что срывает паруса. Когда день плохой, и хочется, чтобы кто-то ухватил за шею и прошептал «Ким Сынмин, ты — лжец». Ради такого Сынмин готов завраться до потери пульса. Он все еще не знал, как отделаться, отлипиться от этой зависимости. Чувствовать притяжение, желать и хотеть большего, чем есть сейчас — разве это не также естественно, как вдыхать прохладный воздух в лесу после дождя? Неужели у этого должно быть какое-то объяснение и Сынмин обязательно должен его найти? Должен. Иначе никак. Сынмин сам не заметил, как взгляд вновь оторвался от экрана и стал изучать профиль Джисона, сидящего напротив. Его лицо было спокойно, но глаза горели, ведь рядом с ним был Минхо, рассказывающий очередную историю из жизни или просто разговаривающий с ним на их общем языке. Взгляд Сынмина превратился в лисий прищур. У Сынмина есть к нему разговор.

***

— Ну и зачем ты позвал меня? — Джисон сидит напротив и набивает щеки раменом, — не обижайся, бро, но мы правда так редко едим вместе. Сынмин все еще держит лицо. Или пытается его держать, сохраняя вид безразличный и безэмоциональный. Вокруг — приглушенный свет корейского кафе, в которое он любит заходить после работы. Здесь довольно скромно — никакого декора на стенах, кроме выцветшего меню, на окнах — легкие занавески, похожие на те, что висели у его бабушки в деревне. Некоторые стены, покрашенные в бардовый, сочетаются с переливающимся оранжевым солнцем, садящимся за горизонт. — Хотел кое-что обсудить — это, в какой-то мере, признание. — Согласен, наше дуо выглядит странно со стороны, но не страннее того, что я хотел бы... обсудить. — Ким Сынмин откровеничает? Это что-то новенькое! — в голосе Хана слышится игровость, и одновременно видно, как удивленно открыты его и без того большие глаза. — Мне даже интересно, что там такое. Он берет салфетку и вытирает соус от рамена с губ, показывая, что готов слушать. Что ж, а Сынмин умеет удивлять не только самого себя. Лучше начать говорить сразу. — Когда ты понял, что вы с Минхо, ну... ближе, чем просто друзья? Джисон, пытающийся наматать очередную порцию лапши, так и останавливается с открытым ртом. — Мм? — Как ты понял, что то, что между вами — это любовь? Или влюбленность? Или даже, ну... — Сынмин делает неопределенный жест рукой, и чувствует, как краснеет, представляя себе нечто большее, чем просто прогулки по улицам Сеула во время цветения сакуры и случайные-неслучайные прикосновения. Джисон вздыхает, и видно, как рассеяно он водит палочками по дну тарелки. — Если честно, то не знаю. Мне кажется, мы всегда были чем-то большим. И одновременно с этим я всегда считал его своим другом. Сынмин понимает. Впервые за день, впервые за этот месяц непроясненных чувств и натянутых нервов — понимает. Хан прочищает горло и продолжает. — Наверное, его чувства ко мне всегда были заметны, я имею ввиду Минхо. Он... — говорить Джисону не просто, но как будто бы это все, что может из себя выдавить, — в общем, его отношение ко мне было понятно с самого начала. А я... Мне было гораздо сложнее. — Я так и подумал. Они замолчали. Было слышно, как вдалеке зала переговариваются люди, как неумолимо спешит стрелка настенных часов и будто оповещает — твоя жизнь конечна. Сынмин нарушает тишину. — Почему так? Ты же всегда был таким, ну, уверенным в себе и не казалось, что что-то не так. Хотя ты и в правду иногда выглядел жалко. — Эй, я не жалкий! Что ты такое говоришь? — Хан надувает губы и сводит брови домиком. Сынмин опять примается за свое и улыбается во весь рот — у него получилось разозлить Хана, а значит день уже не прошел зря. — Ладно, ладно — Сынмин уже не скрывает эту победоносную улыбку —но как ты... Справился? Джисон смотрит более внимательно. — Мне кажется, я просто перестал сам на себя давить, пытаться соответствовать тому, что, как мне казалось, от меня просят. Компания, группа, люди в целом, — он подпирает подбородок рукой, — мне стало без разницы, что они думают обо мне, что могут подумать. Стало безразлично, кем я являюсь в их глазах — и стало гораздо важнее, кем я являюсь на самом деле. Наверное, именно тогда я и почувствовал, что бороться с собственной сексуальностью не имеет смысла и только вредит мне. Сынмин смотрит на Джисона изподлобья, анализируя, что произойдет дальше. Станет ли он понимать еще больше, что с ним происходит и что конкретно он чувствует? — Ты тоже с чем-то борешься? Вопрос страшего выбивает из легких Кима. Улыбка медленно ползет вниз. Настроение беседы меняется настолько внезапно, что он сам не успевает понять, как становится тише и уязвимие. Что-то отзывается внутри на слова Хана. Что-то неумолимо хочет раскрыться перед ним, хоть это и кажется слишком странным, чтобы быть правдой. Но теперь — гораздо реальнее, чем тогда, когда это звучит только внутри твоей головы. — Да. Этот разговор оказался куда более глубоким и откроенным, чем себе изначально представлял Сынмин. — Мне, — Джисон начал, немного запинаясь, — мне было сложно принять, что, он, ну, мой коллега, но при этом кто-то реально ближе. Что он кто-то особенный для меня, нечто большее, чем просто тот, с кем я хочу проводить время. Меня пугало, что... блин, чувак, я надеюсь ты поймешь такое без слов. Сынмин вроде никогда и не был дураком. — Что тебя тянуло к нему? — Никогда не думал, что буду обсуждать такое с тобой, Сынмини. Джисон нечасто называл его так лаского, и это тоже дало что-то понять. Он расскрывается перед ним. — Не буду скрывать, но меня смущало не только то, что это не профессионально и что как бы «нельзя» по протоколу, — он показал кавычки в воздухе, — но и тот факт, что он... Парень. Я не мог об этом не думать. Когда на меня смотрит тысяча людей, когда моя семья ждет от меня «правильного» поведения, когда даже внутри я чувствую себя лишним, чужим в любой компании и всегда с приставкой «слишком»... Все это начинает иметь значение. «И страх захватывает тебя в плен пугающих предположений о том, что может с тобой произойти, если кто-то об этом узнает». Сынмин замолчал даже внутри себя. Он сидел неподвижно и непривычно тихо, настолько, что Джисон слегла дотронулся до его плеча рукой, чтобы разбудить его. Если бы Ким прислушался еще глубже в себя, то услышал бы, какой неимоверный грохот там стоит, трепет и полыхание, как от огня. Но сейчас — все его внимание обратилось в одну точку внутри его тела. — Ты... Боялся того, что с тобой происходит? — спрашивает Сынмин. — Да. И не только того, что внутри, но и того, что снаружи... Не знаю. Могу только сказать, что меня постоянно преследовало чувство, что кто-то может разозлиться на меня, что я стану для кого-то проблемой. И я не смогу себя защитить. — Ты никогда не был проблемой, Хани. Тихо «спасибо» — это все, что долетает до Сынмина в ответ. — В какой-то момент мне правда думалось, что со мной что-то не так. Из-за... Всего этого стресса. Поверил в то, что еще больше отравило мои чувства. — Я, кажется, понимаю это, — Ким чувствует, как напряжены мускулы на собственном лице. Сынмина поражает фраза, которую Джисон произносит следом — «я сам себе не мог признаться, что чувствую и постоянно сомневался, а все ли со мной нормально? Может мне просто показалось, что я чувствую к нему». Сынмина никогда ничего не колебало и, если быть честным, ничто не сбивало с пути настолько. Он делал важный выбор в своей жизни — между бейсболом и музыкой — но он всегда был уверен, что совершил его верно. А сейчас? Ведь почему его надоедливый смех — это самое желанное, что хочется услышать за день? Почему его глаза — самое любимое блюдо для собственных глаз? Почему его губы —запретная территория, вызывающая волнение и колебания, будто бы ты борешься с самим собой за право взять контроль над собственным телом. Сынмин не чувствует себя ненормальным или каким-то «другим». Он колеблется — между тем, чтобы признаться и оставить все как есть, между честной жизнью хотя бы с самим собой, или ложью, который он так привык повязывать свои и чужие глаза. Он должен принять решение, но все еще не знает, сколько времени на это уйдет. — В какой-то степени... Ладно, Сынмо, я так скажу, в какой-то степени я знал про себя и свой интерес к парням еще с юности, но... Практика гораздо страшнее, чем просто знание. Когда ты начинаешь реально испытывать сильные чувства к кому-то, а не просто знать, потому что когда-то давно открыл это в себе — это меняет тебя. — Но знание тоже не приходит из ниоткуда, разве нет? — Так и есть, — Джисон как-то слишком хитро смотрит Сынмину в глаза, — но я не думал, что ты хочешь послушать историю про того мальчика из школы, который... — Ааа, я понял, понял, — Сынмин прикрывает уши ладонями. И тут до Сынмина действительно дошло. Дело не в том, что он не знает, что чувствует, и как он чувствует — дело в том, что он не позволяет себе этого, не позволяет чувствам не только проявиться, но и быть признанными. Внутри что-то клокочет, как отдаленный звук — ну да чувак, это не шутка и не прикол, ты ровно такой, какой есть. Наверное, стоит ему сказать. Сообщить. Признаться? «Кто бы подумал, что я когда-нибудь буду обсужать такие вещи с Хан Джисоном. Но с кем же еще?» — Дело в том, что... дело в том, что это Чанбин. Младший выпаливает это настолько резко, насколько это возможно. Он замечает, как ошарашено на него смотрит Джисон, но видно, как одновременно с этим он пытается не улыбаться. — О нет, чувак.— легкий смешок и никакого искреннего сочуствия. — Я в полной заднице. — Сынмин подпирает рукой подбородок и продолжает безучастно смотреть на тарелку острого соуса после рамена. — Перед таким мускулистым красавчиком никто не устоит, верно, Сынмо? — он подразнивает его, а потом резко переходит на шепот, — видел где-то в твиттере, что его любят стэнить даже лесбиянки. Ну, Минхо они стэнят еще больше, что о многом говорит, а он ведь сексуальнее и... — Так, заткнулся нахуй, — Сынмин кидает в его сторону беспристрастный взгляд, но улыбка сама расцветает на лице. Оба парня заливаются смехом, сбрасывая напряжение после серьезного разговора. — Видимо, в этой группе не осталось ни одного натурала, — Сынмин продолжает подразнивать видимо уже даже самого себя. — Ауч, Айен еще жив-здоров. — Ага, а потом окажется, что он втюрился в старика Бан Чана и живут они вместе по этой самой причине. — А, прямо как мы с Минхо-хёном? — не унимается Джисон. — Так, заткнись, я сказал, — Сынмин в шутку замахивается на старшего кулаком. Солнце уже не было видно, когда они закончили есть. Смотря на небо, Сынмин не чувствовал ничего, кроме облегчения и необычно охватившего чувства свободы — раньше он не испытывал ничего подобного. Это было ощущение того, что все звезды, отражающиеся на этом ночном покрывале — живые, и светят сегодня только для Сынмина. Свободного и готового отпустить все, что так сильно терзало и скручивало внутри.

***

Еще один концерт позади, но это не значит, что напряжения стало меньше. Сынмин снова попадает в собственные тиски — слишком тесно, слишком мало, не хватает места для того, чтобы выпустить это чувство из себя. Чанбин опять заламывает ему руки, случайно касается между выступлениями, и все говорит о том, что — пора. Сынмин чувствует, как его разорвет на части, если пройдет еще больше времени. Он осознает, что сам пищи к нему лезет— пытается выкрасть хоть толику внимания; замечает за собой, как сам ищет контакта, как хочет быть ближе, и улыбается, когда старший дает ему это внимание, хоть Сынмин и продолжает говорить, как он его раздражает и все эти прикосновения — ничего не значат. Знает, что уже перешел все границы и хочет большего — но не знает, как попросить. «Как воды в рот набрал» — проносится в голове мысль. Сынмин борется с нарастающим каждый день напряжением, каждым мускулом ощущая, как он сдается — и падает. Как сложно находится рядом со старшим даже на репетициях — он отвлекается и что-то постоянно зудит внутри, прямо под ребрами. «Меня к тебе тянет». Каледойскоп из чувств, которые нельзя разобрать на составляющие — все вместе и переплетено между собой, а когда Сынмин пытается подавить это —оно разлетается в разные углы закрытой извнутри комнаты. Становится тревожно, и эти чувства от игры между тем, чтобы открыться или продолжать жить взаперти — как маленькие мотыльки, которые идут на свет, но как только ты подходишь к ним ближе — они исчезают, испараются, летят в разные стороны и их невозможно поймать даже в сачок. Эти чувства как бесконечные приливы и отливы, как маятник, качающийся из стороны в сторону и борющийся за жизнь — и чтобы Сынмин не выбрал, он всегда проигрывает. И он пытается разобраться. Сняв сценический костюм и дождавшись окончания всей шумихи, он прячется в гримерке — сейчас об усердной работе здесь напоминают только кисти, покрытые слоями бежевой пудры и зеркала, чью подсветку еще не успели выключить. В воздухе летает едва уловимый запах древесного парфюма и лака для волос. Видимо, Джисон был последним, кто здесь проходил. «Интересно, они ходят на свидания?» — проноситься в голове Сынмина. — «как... Как обычные пары? А чувствуют ли они себя настоящей парой или...» Его мысли прерываются, когда он чувствует, что кто-то тоже здесь. Хотя Ким был уверен, что рабочий день уже кончился и ребята разъехались по домам. Он даже Ликсу сказал ехать без него — упомянул, что забыл кое-что в гримерке, и вернется домой самостоятельно. На самом деле просто хотел побыть один. Возможно, даже хотел исчезнуть, хотя бы на несколько минут — передохнуть, отключиться, и перестать чувствовать постоянный страх и волнение. Если бы все шло, как надо, видимо, вселенная бы схлопнулась? Иначе как объяснить наличие в гримерке другого человека, и, судя по всему, именно того человека, которого меньше всего хотелось тут видеть. — Ким Сынмин? Ты тут? Дыхание на момент останавливается, когда до уха доносится голос Чанбина. — Ёнбок сказал, что ты здесь, и... — он не успевает договорить, так как замечает Сынмина, сидящего в темноте, чье лицо только частично освещают зеркала, — вот ты где. Что в темноте-то сидишь? Свет бы включил. — Не хочу. — привычное бурчание, когда Сынмин не настроен на разговор. Чанбин неловко переминается с ноги на ногу и явно сомневается в том, стоит ли садиться на диван рядом с младшим. Интересно. — Ладно, — глубокий вздох, — так ты собираешься в общагу? Нашел, что искал? — Нет. — он начинает бухтеть еще сильнее, а говорить — все тише. Большего всего он боиться того, что Чанбин не понимает его. Что не считывает всего того, что происходит между ними — не чувствует контекста, не видит тех чувств, что зарождаются в сердце младшего и самое главное — он просто не догадывается о том, что тревожит его уже несколько месяцев. Как же это ужасно. — Сынмо, все в порядке? — голос старшего становится мягче, и сердце Сынмина вновь пропускает удар. Чертово сердце, это невыносимо. — Нет. — вновь отвечает Сынмин, но не высказывает желания продолжать или хоть как-то прояснить ситуацию. Сынмин видит, как мягко ложатся тени и теплый свет на идеально ровную кожу Чанбина, отчего он становится еще более привлекательным. Не будь Сынмин на грани, он бы опять полез — играючи закинул бы на него руку, или потрогал за сильные плечи, или же уткнулся носом в щеку — все для того, чтобы стать ближе, вдохнуть запах его тела и почувствовать расслабление. Теперь же он бореться сам с собой, чтобы не натворить чего похуже. Ким бы соврал, что не знает, чего он хочет и о чем думает в данный момент. Но «ты же лжец», как говорят все остальные, а значит смысла открываться — нет. Сынмин подносит ладонь ко рту и прикрывает ею губы, подбородок и нижнюю часть носа, закрываясь от собственных вопросов. Он чувствует, что если они продолжат так сидеть, то он расплачется. Что-то внутри неустанное тянет его вперед, навстречу своим ощущениям, что-то тянет его разорвать это напряжение, разрезать нити электрических цветов, чтобы почувствовать, что там скрывается на самом деле. Что скрывается в темноте, и что выставлено сейчас на свет, кроме аккуратных черт и обеспокоенного взгляда старшего, сфокусированного на его лице. В руках у него телефон — но он даже не смотрит туда. Сынмин сглатывает, и с каждым вздохом чувствует, как борется сам собой. Как он сам себе объясняет, что это ради Чанбина, ради себя, ради будущего команды, ведь он ответственнен и не готов допустить оплошности. Что он не хочет переходить черту, которую держал на замке еще с юности. Но одновременно с этим он чувствует, как забывает дышать и как свет медленно пропадает из его восприятия, будто кто-то переключает тумблер. Раз, и ты уже слеп и глух к своим желаниям, и их не было здесь вовсе. Нескончаемый маятник, вечные колебания, сомнения прошлого и страх перед будущим. Все мешается в один клубок и давит, давит, давит, растит напряжение в самом центре живота, сдавливает и душит, вызывая головные боли. Это невозможно больно, потому что это боль, которую ты носишь глубоко внутри себя. Сынмин даже уже и не знает, сколько они так сидят — минуту или десять, время перестает иметь значение, пока он не чувствует, как слезы катяться из глаз, оставляя соленые влажные дорожки. — Эй, ты чего... Сынмин резко отворачивается, не имея силы сдвинуться с места. Он слишком сильно устал от этого, слишком сильно устал убегать и теряться в догадках, устал от собственной нерешительности и стучащего по ушам маятника. Бом-бом-бом-бом. Тишина. Бом-бом-бом-бом. Где-то вдали назойливо стучат каблуки и сворачивается сценический реквизит. Все становится шире и больше, а Сынмин — все меньше и напуганее. Рука Чанбина аккуратно берет его за запястье, и Сынмин даже не пытается вырываться. Опять что-то зудит под ребрами, как мотылек, упрямо летящий на свет. Он чувствует, как Чанбин прижимается ближе, еще ярче ощущает его тело рядом своим и в одно мнговение — он уже совсем рядом —слезы начинают течь рекой. Сынмин чувствует, что проиграл. — Обнять тебя? — Чанбин зовет нежно, совсем близко, и Сынмину даже чудится, что он сам этого хочет. Он просто коротко кивает, пытаясь не задохнуться под напором нахлынувших эмоций. Сынмин знал, что хватка у рэпера сильная, и, чего уж таить, мужественная и уверенная — возможно, Сынмину это нравится настолько, что даже страх, который поглащал его все это время —уходит. Он ощущает, как погружается в его объятья и как тело отзывается теплом — он хочет здесь быть, да, ему до одури страшно, но он просто не может больше сопротивляться и оправдывать все свои опасения. Его руки как-то странно скрючиваются вокруг Чанбина, где-то на уровне чуть выше талии. Он даже не обнимает в ответ — он как будто думает, оттолкнуть или продолжать тешить себя иллюзией того, что это взаимно. Что Чанбин обнимает его так не затем, чтобы утешить, а потому что хочет его в ответ. Но все это происходит на самом деле. И что-то вновь откликается чуть ниже солнечного сплетения. Он знает, что нужно остановиться, но сознание к нему не приходит — все внутри погружается в какую-то невесомую дымку, поднимающей над воздухом, в теплый обвалакивающий туман, где мозг теряет главенство и на место приходят ощущения, обостренные чувства и слишком бурные реакции на прикосновения. Чанбин не размывает рук, и просто держит его тонкое тело, пока Сынмин разбивает в дребезги. Если они не прикратят это прямо сейчас, то назад дороги уже просто не будет. А хочет ли Сынмин поворачивать назад? Ответ прямо перед ним. Он не знает, что влечет его в данный момент — память, интуиция или просто желание снять нервное напряжение — но он чуть-чуть отпрянул от Чанбина, чтобы лучше видеть его лицо. Свое, как он думает, точно не в лучшем виде — зареванное, но теперь уже более спокойное, с ярким блеском в глазах. От слез или эмоций — уже другой разговор. Сынмин чувствует, как этим движением они стали еще ближе друг к другу — теперь они стоят почти вплотную, его руки чуть припустились на талию Чанбина, отчего это чувствуется интимно, еще более трепетно, и парень чувствует, как в животе закручивается узел. Странно, но приятно. Он всем телом ощущает, что еще одно мнгновение, всего лишь взгляд вверх — и все обрушиться, как дом, который все это время стоял на хлипких сваях. Что-то ухает вниз, когда их глаза встречаются. Сынмин уверен, что до старшего доносится звук того, как он сглатывает, и пытается быстро отвести взгляд. «Неужели мне не показалось? Почему он не отступает, почему не уходит? Ведь я уже успокоился и нет ни одной причины продолжать держать меня вот так...» Будто услышав его внутренний диаолог, Со отходит. Вот черт. Он расцепляет объятия, что одновременно облегчает бремя Сынмина, и одновременно заворачивает желудок в новом танце нервов — он чувствует, что упускает важный момент, и если сейчас Чанбин отпустит его окончательно... Это будет тяжело. — Подожди, — младший протягивает свою руку и берет Чанбина за локоть, —Я... На выдохе с ним уходит и вся храбрость и одновременно распыляются чувства. Теперь он может видеть еще яснее, без тумана и бессмысленного флёра от нескончаемых, роящихся мыслей — он хочет его поцеловать. Странно и безудержно, но от близости их тел это чувствуется как никогда ясно, будто бы мотылек все-таки нашел лампу, к которой его так сильно тянуло. Сынмин делает осторожный шаг вперед, ведя пальцами вниз по запястью старшего, и он чувствует, как электричество буквально зудит внутри. Сине-фиолетовые цветы раскрываются на коже там, где происходит соприкосновение их тел. Их взгляды снова пересекаются и Сынмин готов удариться со всей силы об стену, ведь замечает, как медленно взгляд старшего скользит по его лицу вниз, останавливаясь на губах, а потом вновь поднимается наверх, фокусируясь где-то центру переносицы. Это нервирует еще больше. Сынмин уже не помнит, кто подается вперед первым — кажется, что он, но рука Чанбина почему-то оказалась прямо на затыкле, поддерживая. Все смешивается в единый колейдоскоп чувств и эмоций, когда их губы соприкасаются, чувствительность взлетает на уровень небоскреба, а физические ощущения становятся непередаваемы. Такое чувство, будто он ждал этого вечность, и ощущалось это так естественно и правильно, что страх, до сих пор щекущий кожу, перестал иметь значение. Не в этом моменте, когда Сынмин чувствовал мягкость губ старшего, ни когда он утопал в ощущении сладости и нажима, с которым Чанбин впивался в его губы. Казалось, что время остановилось и больше никогда не пойдет снова — все было только там, в его руках теплилось горячее тело, а губы двигались в таком танце, что кружило голову. Он не уверен, что чувствовал что-то подобное, когда целовался прежде, и с теми девушками было иначе — слишком неловко, что ли. Он не может не задуматься об этой разнице, когда старший углубляет поцелуй и Ким чувствует приятную влагу и льнет к нему навстречу. И то, как откликается и избавляется от излишней нервозности все тело — тоже. Правильные действия, правильные прикосновения — все превращается в кусочки пазла, встающие на свои места. Все настолько невероятно нежно, что, наверное, можно расплакаться уже от этого. Чанбин еще сильнее зарывается рукой в волосы Сынмина и чуть оттягивает назад, чтобы открыть доступ к подбородку и шее, и спускается ниже, покрывая медленными и короткими поцелуями каждый миллиметр кожи. Чуть закусывая нижнюю губу, он проходит влажной дорожкой по линии овала лица, трепетно прикасаясь к коже. Сынмин удивлен, сколько нежности и очарования в этом человеке — раньше он даже и не думал, что ему достанется хоть частничка этих чувств. Парень думал, что все это время поигрывал, но на самом деле —побеждал. И не сам себя, а собственные страхи и опасения. Он оборачивается, вокруг все по-прежнему — темная гримерка и свет от зеркал, кожанные черные диванчики, стоящие в стороне и их с Чанбином тела, сплетенные воедино, их объятиях, укравающие их от непогоды за окном. Но самое главное — он больше не видит причины, почему ему нужно бояться и почему страх — единственное чувство, которое может им двигать. Все звезды, лежащие на небесном полотне посчитаны, а любовь — она теперь начинается тут, на Земле. Сынмин не пытается укрыться за картонными домиками и сосчитать миллионы бесконечных вселенных вдалеке — теперь у него есть своя, которая смотрит на него карими глазами и хранит на луцезарной улыбке вкус их поцелуя.