«Слово или дело»

Холодная луна освещает пустую комнату в коммуналке неподалёку от Тверского бульвара. В воздухе, пропахшем табаком и московской сыростью, — тишина. Есенин кутается в длинное пальто, прижимая руки к груди. — Смерть, Володя, она как прохожий в переулке, — хрипло говорит он, глядя на Маяковского. — Ждёшь её, а она возьмёт да и обойдёт стороной. А вот деревня... Там земля пахнет хлебом, а здесь — асфальтом и трупным ядом. Маяковский молчит. Для него это время — тяжёлая, свинцовая ноша. Он сидит на низком стуле, неестественно тихий, сложив руки на коленях. В его глазах — странная, непривычная усталость. Он пристально смотрит на Есенина, словно пытаясь отыскать в его светлых волосах ответы на свои тревоги. Мариенгоф спокойно наблюдает за ними, поигрывая тонким кольцом. На его губах — лёгкая ироничная усмешка. Он отходит к окну, за которым слышен стук копыт извозчика и гулкие шаги патруля. Вдруг Мариенгоф поворачивается к ним и произносит: — Знаете, господа, а ведь мы все здесь — лишь декорации для одного большого спектакля. Но самое забавное, что когда занавес опустится, в памяти зрителей останется только Есенин со своей деревней, а нас с вами смоет, как дождевую воду с московских крыш. На несколько секунд в комнате воцаряется звенящая пустота. Маяковский медленно переводит взгляд на Мариенгофа, в его груди зарождается привычный гнев, но он подавляет его. — Толь, тебя московская меланхолия с головой захлестнула? Опять мне все лавры достались! Есенину и вправду смешно с недопоэтического признания Мариенгофа о его «игре в деревенщину» в начале его карьеры. Маяковский не выдерживает и всё же кидает колкость в Анатолия. — Вас, Мариенгоф, вместе с Есениным, смоет первым же потоком, в отличие от меня. Ваш поэтизм не трогает, поучитесь ему у Александра Сергеевича. Футурист специально не назвал фамилию, ибо не догадаться, о ком он имел в виду, неимоверно глупо. — Эх вы, Маяковский, а не вы ли говорили, что Пушкин пишет ересь? Доказательства-с то были у вас довольно-с внушительные-с! — Мариенгоф, прошу прекратить ваши нелепые попытки изображать буржуазию. Мало того что вам до неё ой как далеко, тем более, не думаю что вам понравится, если я начну звать вас господином. Маяковский не злился, но странное поведение имажиниста его не забавляло вовсе. Владимир перевёл взгляд на Есенина. Их взгляды встретились, и одними лишь глазами Маяковский спрашивал: «Ты и вправду близок с ним? Вот это ты называешь другом и, о господи, поэтом?» На слове «это» он ещё раз оглядел курившего в окно Анатолия. Есенин улыбнулся и также ответил: — Ну а что поделать, Володь, тебе завидно, что у меня есть друг-шутник? Маяковский не на шутку разозлился. Он-то и завидует этому, как он называет себя, поэту? Да не в жизни, чёрт возьми! — Друзья мои, поэты, а вы знали, что в Англии люди часто начали играть в особую шутку? — спросил Мариенгоф невзначай. — Что за игра, друг мой? — спросил Есенин. Он специально именно так назвал имажиниста, дабы побесить Владимира больше. Он знал, что тот, хоть и не показывает, но ревнует его. — О, эта игра называется.. господи, минутку, Серёга, я запамятовал. — Что ж ты за человек, Анатолий! — возмутился Владимир, в душе радуясь, что нашёл ещё один повод подколоть ненавистного ему Мариенгофа. — Мнимый поэт, забывающий то, о чём хотел поведать! «Любовь, которую не удушила резиновая кишка от клизмы, — бессмертна». Что за вздор! — Маяковский, да я так посмотрю, вы даже запомнили цитату из «Цинников». А как же ваши слова о том, что к моему творчеству не прикоснётся даже рука вождя! — Мариенгоф, я даже и не присосался взглядом к вашим стишкам, скажите спасибо вашему любезному другу! Он мне все уши прожужжал вашими убогими цитатами! — Серёжа, я тебя люблю! Ну не найти на свете более такого друга, как Есенин! — Толя говорил о Есенине так, будто он его бог. Маяковский бесился, а Есенину хоть скажи комплимент, сразу начинает свою шарманку: лобызания, ответные комплименты... Одним словом, Владимиру наскучило на это смотреть, и он прекратил поток сладких речей. — Мариенгоф, Есенин, прекратите ради господа! Вы предлагали игру, опять запамятовали? — Не злитесь, будет вам игра. Называется она «Слово или дело», смысл, думаю, понятен. Начнёмте-с, господа? — Что за ересь опять эти англичане придумали? Не смехотворно ли это? — Володь, ты что, трусишься? Интригующе звучит, ведь! — Есенин и вправду хотел поиграть в эту игру, уж больно она ему понравилась. Мариенгоф начал: — Что ж, начинаем! Владимир, слово или дело? — Слово, — был ответ. — Владимир, почему вы не любите мои стихи, творчество? — Мариенгоф, глупый вопрос от глупого человека. Ну ладно, вы сами спросили! Ты спрашиваешь, почему я не люблю твои стихи, Анатолий? Я тебе скажу. Ты пишешь так, будто боишься бумагу запачкать. Ты гладишь слова, как кружево, а надо — рвать! Ты строишь рифмы, как заборы вокруг города, а я хочу, чтобы стихи ломали стены. Ты — имажинист, да. Образы — твоё всё. Но зачем тебе образы, если за ними нет плоти? Зачем тебе метафоры, если они не кричат? Зачем тебе стихи, если они не бьют в лицо? Ты пишешь о любви — но в твоей любви нет страсти. Ты пишешь о городе — но в твоём городе нет ветра. Ты пишешь о боли — но твоя боль не оставляет синяков. Я хочу, чтобы стихи были как удар, как глоток водки на морозе, как первый снег, который тает на губах. А ты даёшь мне акварель, Анатолий. Акварель, когда нужна кровь! Повисла тишина. Мариенгофа разбили в пух и прах. — А знаете, — сказал вдруг Маяковский, — игра-то не плохая! — Ты прям вошёл во вкус! Ораторское искусство твоё всё! — похвалил того Есенин. Маяковский лишь улыбнулся, после чего спросил и его: — Сергей, слово или дело? — Боюсь, что если выберу дело, то ты заставишь меня сжечь мои стихи, так что выбираю слово. — Ой, зря ты, Сергулька, слово выбрал, задаст тебе сейчас этот футурист, чтоб тебя побрал! Маяковский лишь хмыкнул и, смотря в глаза Есенину, спросил: — Твоё любимое блюдо? Лицо Мариенгофа надо было видеть, такого вопроса он точно не ожидал. Нет, серьёзно, эта игра, а не знакомство с вкусами в еде! — Ну ты даёшь, борщ, конечно! — Правда, что ли? — Кривда! — Есенин подмигнул. — Я думал, что ты любишь больше всего каши. — Володь, я ем всё, к твоему сведению, ты прав, каши я просто обожаю! Маяковский закатил глаза. — Мариенгоф, взгляните, Есенин опять начинает свою игру под названием «я простой деревенский парень, который пишет всякую ересь на бумаге». Анатолий не удержался и засмеялся в кулак. — Друг мой, что же ты этому дьяволу поддаёшься! Есенин сделал вид, будто его накрыла вселенская обида. Мариенгоф ради интереса глянул на наручные часы. Лицо его в миг преобразилось. — Господа, мне пора, Аннушка заждалась небось. До свидания! Он поспешно вышел из квартиры. Его жена действительно уже целый час не находила себе места. Муж закончил работу час назад и не пришёл, что же за напасть такая. В комнате воцарилась тишина, но Есенин быстро её нарушил. — Слово или дело, Маяковский? — Что? — Владимир правда был удивлён, он не думал, что они вдвоём продолжат эту детскую игру. Минуту подумав, он выбрал слово. — Итак, почему ты не любишь моё творчество? — Тебе не хватило эмоций, когда я давал ответ на этот вопрос Мариенгофу? Впрочем, ладно, как хочешь. Почему я не могу принять твои стихи? Скажу прямо, как всегда. Во-первых: ты пишешь о деревне, как будто она — рай. А это — прошлое. Дым, избы, лапти, богомолье. Я строю будущее, а ты копаешься в старом хламе. Мне не нужны твои «берёзки» и «рябины». Мне нужен город, сталь, гудки заводов. А ты — на деревенской лавочке, как дед в зипуне. Во-вторых: ты ноешь. Ты плачешь в каждой строчке. Ты — великий поэт, а ведёшь себя как баба над гробом. Где бунт? Где вызов? Где удар по морде? Ты печальный, Сергей. Вечно печальный. А мне тошно от печали. В-третьих: ты не веришь в то, что пишешь. Я знаю это. Я вижу тебя. Ты — поэт без веры. Ты — икона, в которую никто не молится, даже ты сам. А я хочу читать того, кто идёт до конца. А ты всё ищешь, куда бы свернуть. В-четвёртых: ты любишь себя больше, чем стихи. Ты не служишь им — ты используешь их, чтобы показать, как тебе больно. А поэт должен гореть, а не жаловаться. Ты — свеча, которая плавится сама, и мне нечем тебя зажечь. Маяковский закончил свой монолог, но в конце мягко улыбнулся, подбадривая. — В отличие от твоего «сердечного друга», тебе хотя бы есть куда расти. — Ты меня, что, похвалил или унизил, но по-доброму? Он похлопал Есенина по плечу. — И то и другое, Сергей, и то и другое. Они смотрели друг на друга, Маяковский всё не убирал ладони с плеча Есенина, поглаживая, а тот, в свою очередь, улыбался. — Володь, мне, ну, идти уже надо. Послезавтра нужно идти сдавать в ЛЕФ стихи на рассмотрение, а я ещё даже не начал их писать, по правде говоря. — Есенин, ты думаешь, что я приму тебя в ЛЕФ? Мечтать не вредно. Он ухмыляется, давая понять, что Есенину ничего не светит, и встаёт из-за стола, чтобы провести гостя. — Я всё равно попробую! Моя работа может попасть не к тебе, а например к Асееву! Мы с ним хорошие знакомые! — Сергей, не зазнавайся сильно, ты с ним и хорошие знакомые? Даже если так, я — ядро ЛЕФа, ты думаешь, что я не могу запросить твои стишки на моё личное рассмотрение, м? — Ты сущий дьявол, Маяковский! Есенин быстро покидает квартиру, оставляя футуриста одного. --- Через два дня стихи Есенина всё же попадают в руки Асееву, не Маяковскому. Вы спросите, почему? Ведь Владимир так яро доказывал, что первым бумаги Есенина увидит он. Всё просто: он забыл об этом разговоре, был уверен, что Сергей не принесёт ничего. Но он принёс. Асеев, постучавшись в кабинет Маяковского и получив разрешение войти, сказал: — Владимир Владимирович, тут от Есенина бумаги. Приписка: прошу рассмотреть мои стихи на публикацию в ЛЕФе. Маяковский был удивлён, протянул руку, чтобы забрать бумаги. — Николай Николаевич, вы уже читали то, что он тут нам отправил? — Желание было, но, зная ваши отношения с ним, думаю, вам было бы интересно прочитать первым. Владимир глазами рассматривал запечатанный конверт и вдруг увидел рядом с подписью Есенина три восклицательных знака, а перед ними большими буквами было написано: «ПРОШУ НЕ ДАВАТЬ НА РАССМОТРЕНИЕ ВЛАДИМИРУ ВЛАДИМИРОВИЧУ МАЯКОВСКОМУ!!!». Футурист, переставший слушать монолог Асеева, засмеялся в голос. — Что такое, Владимир Владимирович? — Асеев был удивлён, он не находил ничего смешного в том, что Пастернак изъявил желание покинуть ЛЕФ. — Не принимайте на свой счёт, Николай Николаевич. Я тут о своём смеюсь, можете быть свободны, позже я к вам зайду и вместе обсудим просьбу Бориса Леонидовича. Асеев кивает и выходит. Маяковский распечатывает конверт. Он внимательно читает его стих, написанный, кажется, под алкоголем, скорее всего водкой. Он сам не заметил, как перечитал его стих больше десяти раз, так же как и не заметил слезу, катившуюся по щеке. Когда он очнулся от сковавших его эмоций, он взял бумагу и начал писать письмо: «Ты спрашивал, Сергулька, почему я не люблю твои стихи? Я тебе скажу. Я люблю их. Слишком сильно. В этом и проблема. Ты пишешь так, будто уже прощаешься, будто каждое слово — последнее. Ты пишешь о рябине, о небе, о берёзе, но я слышу не природу — я слышу, как ты готовишься уйти. Ты пишешь о любви так, как будто знаешь, что она у тебя украдена, как будто ты уже держишь её за руку, но не можешь сжать пальцы. Ты пишешь о боли, как о чём-то родном, как о доме, в котором вырос. И я не знаю, как вытащить тебя из этого дома, если ты сам запер дверь изнутри. Я не люблю твои стихи, потому что они — прощание. А я не хочу прощаться. Я хочу, чтобы ты написал о том, как ты живёшь, а не о том, как умираешь. Ты талантлив до дрожи, до боли в груди, до того, что я не могу читать тебя при людях, потому что они увидят, что я плачу. Я люблю твои стихи, Есенин. Но мне больно их читать. Потому что в каждой строчке я читаю не тебя — я читаю то, как ты уходишь. Напиши о чём-нибудь, что останется, когда ты уже не будешь уходить. Напиши о том, как ты остаёшься. Твой Маяковский.» Закончив изливать свою душу на бумаге, он запечатывает письмо, клеит марку и отправляет его почтальоном. --- Вскоре Есенин получает письмо. Увидев подпись Маяковского, он распечатывает письмо так быстро, как только возможно. Читая строки, написанные душевным порывом, его глаза слезятся. Его будто окатывает ледяной водой, и он понимает, почему когда он рядом с Маяковским, его бросает то в жар, то в холод. Почему, читая его стихи, он соглашается с ними, хотя их стили и мысли разные. Почему, когда Маяковский смотрит ему в глаза, улыбка сама напрашивается растянуться до ушей. Почему ему нравится бесить его и видеть его ревность. Почему сердце бьётся так часто, что вот-вот выпрыгнет. Почему он дьявол и только его дьявол. Есенин в спешке надевает пальто и уже бежит к двери, как в звоночек над дверью оповещает о нежданном госте. «Да кого там принесло?» — проносится мысль в голове Сергея. Он резко распахивает дверь, готовый сказать оскорбления в адрес пришедшего, как его ноги подкашиваются, а сердце снова перестаёт биться в нормальном темпе. В проходе стоит он. Его дьявол. Владимир Владимирович Маяковский. Он проходит в квартиру и, смотря в глаза, спрашивает с надеждой: — Есенин, ты... получил письмо? — Володь, да... да! Я получил его только что и прочитал, и я...! Он не успевает договорить, как Маяковский прижимает его к двери и впивается в губы. Сначала Есенин не понимает, что делать, поцелуй правда неожиданный. Пошлый и дерзкий. В целом, очень похоже на Маяковского. Впрочем, Есенина не просто целуют, его неприлично трогают везде, куда могут дотянуться руки в таком положении тел. Маяковский гладит спину, живот, грудь, лицо Сергея. Зарывается рукой в его золотистые мягкие волосы. — Ты моя радость, мой свет. Моя душа — только твоя, — шепчет он между поцелуями. Есенин не отстаёт от порывов сделать приятно, отрываясь от столь желанных губ, приникает к шее Владимира и расцеловывает её. Кусает кадык, чем вырывает стон удовольствия из рта Маяковского. — Ты сущий дьявол, ты знаешь это? — сквозь частые стоны, мешающие говорить, спрашивает Есенин. — Конечно, знаю. Для тебя я буду кем только захочешь, родной. Они жадно прижимаются телами друг к другу, будто сейчас их кто-то разлучит на долгие столетия. Маяковский лёгким движением поднимает Есенина на руки, тот обвивает его талию ногами. Они ещё долго ласкают губы и шеи друг друга. Шёпотом произносят пошлости, которые можно слышать только им двоим. После чего нежатся в постели, обнимаясь и наслаждаясь друг другом. Они бесконечно рады тому, что они не потеряли много времени, и до рокового часа они могут быть вместе, любить друг друга так сильно, как может только влюблённая душа и сердце поэта.