Уроки дикой и домашней песни

      Солнце Авалора клонилось к закату, окрашивая каменные своды убежища Ширики в теплые оранжево-розовые тона. В воздухе витал сложный аромат: смесь старых книг, целебных трав и особого мускусного запаха, присущего только крупным хищникам. Елена и Исабела, бывшие принцессы, а ныне — прилежные ученицы могущественной королевы-волшебницы, сидели за массивным дубовым столом, заваленным свитками. Перед ними лежала тяжелая книга в кожаном переплете с вытесненным на обложке изображением крылатого ягуара. «Повадки хищных и домашних зверей: Сравнительный трактат», — гласило название, написанное изящной вязью. Шерики, облаченная в свои традиционные одежды, стояла у окна, спиной к ученицам. Ее взгляд был прикован к вольеру внизу, где в просторных, но прочных клетках с золотыми прутьями дремали величественные создания. Крылатые ягуары. Их морды скрывали искусно сделанные намордники из прочной кожи, не причиняющие боль, но гарантирующие безопасность. Шерики ласково, но с неизменной нотой властности, называла их «кошками» и присваивала номера, чтобы не привязываться лишний раз. Но девочки знали, что каждого из своих подопечных она знает по характеру, а не по номеру. — Урок сегодня будет не в библиотеке, — не оборачиваясь, произнесла Шерики. Её голос, глубокий и мелодичный, разнесся эхом. — Идемте.       Елена и Изабель переглянулись. Изабель, более осторожная и склонная к анализу, поправила очки и захлопнула книгу. Елена, в чьем сердце все еще жила тоска по небу и другу, на мгновение замерла. Скайлор. С того дня, как Ширики спасла её, Елена видела друга только в клетке. Они спустились в вольер. В дальнем конце, отдельно от остальных, в тенистой части покоился Скайлор. Даже в наморднике и за прутьями клетки, его магия, казалось, вибрировала в воздухе. Увидев Елену, он приподнял голову, и из его горла вырвался не мелодичный зов, а низкое, утробное урчание. — Не подходи, — резко остановила Елену Шерики, положив руку ей на плечо. — Он недавно поел. Ты помнишь правило?       Елена вздрогнула, вспоминая тот ужасный миг. Неделю назад. Она, полная глупой уверенности, подошла к клетке Скайлора сразу после кормления. Она хотела спеть с ним, как в старые времена. Но в глазах друга, затуманенных древним инстинктом, она увидела не Скайлора, а дикого зверя. Он бросился на прутья, его когти, даже подрезанные, оставили глубокие царапины на металле. Только мгновенная реакция Шерики и её усыпляющее заклинание, окутавшее ягуара золотой дымкой, спасли Елену от беды. — Да, Шерики, — тихо ответила Елена. — Не тревожить хищников после еды, во время сна и когда они издают не певчие, а горловые звуки. — Хорошо. Твоя память остреет. Сегодня мы поговорим о том, почему ты была неправа. Не просто потому, что нарушила правило. А потому, что спутала песню с мурлыканьем, а дикого зверя — с домашним. Присядем.       Они устроились на деревянных скамьях в центре зала, откуда открывался вид на всех «кошек». Шерики достала небольшой, остро заточенный инструмент и поманила к себе «Кошку-5», молодую самку со сломанным когтем на задней лапе. Исабела затаила дыхание. Шерики, мурлыкая себе под нос успокаивающую мелодию, ловко и быстро подрезала поврежденный коготь, стараясь не задеть живую ткань. Ягуарша лишь слегка дернула ухом. — Исабела, объясни Елене, почему я это делаю, — произнесла Ширики, отпуская самку легким шлепком по боку. — В своей книге ты прочитала первую главу. — Это вопрос безопасности, — начала Изабель, поправляя завернувшийся рукав. — Острые когти — инструмент для умерщвления добычи. Но в неволе, даже такой просторной, животные не стачивают их естественным образом. Они врастают, причиняют боль, и зверь становится агрессивным от страдания. А еще, как сказано в трактате, длинный коготь в замкнутом пространстве может случайно зацепиться за прутья. В панике зверь вывихнет лапу. Это не жестокость, а забота. Мы же подстригаем ногти себе? — Верно, дитя, — кивнула Ширики. — А теперь главный вопрос. Елена. Ты любила летать на Скайлоре. Носилась на нем, как на лошади. Почему же ты решила, что он перестал быть опасным?       Елена поджала губы. Вопрос был болезненным. — Потому что он мой друг. Он поет. Его песни… они волшебны. Они исцеляют. Разве может поющее существо быть чудовищем? — Может. — Шерики вытерла инструмент тряпицей и пристально посмотрела на Елену. — Пение — это язык. Им они говорят с миром, с магией, друг с другом. Но это не делает их ручными. А теперь ты, Изабель. Расскажи нам, кто сидит в этом углу, — она указала на клетку, где, свернувшись клубком, мирно спал Скайлор. — Крылатый ягуар. Panthera onca alatus, — отчеканила Изабель. — Высший хищник. — А теперь посмотри сюда. — Шерики щелкнула пальцами, и в её ладони материализовался пушистый рыжий котенок с белой грудкой. Он тут же замурлыкал, тыкаясь носом в её пальцы. — Кто это? — Котенок… — улыбнулась Елена. — Домашний. — Felis catus, — добавила Изабель. — Разница между ними — пропасть в тысячи лет, — Шерики погладила котенка, чье мурлыканье эхом разнеслось по залу. Скайлор во сне недовольно дернул ухом, и его рык, даже сквозь сон, был похож на раскат далекого грома. — Слышите? Одно и то же семейство, но посмотрите на результат. Это и есть наш урок. Люди поют всегда. Вам я разрешаю петь в любое время, ибо ваша песня — чистая магия созидания. Но когда поет он, — Ширики кивнула на Скайлора, — ты, Елена, должна слушать ушами, а не сердцем. Изабель, открой раздел «История одомашнивания». Мы пройдем по этому пути, чтобы ты, Елена, навсегда поняла грань.       Изабель раскрыла книгу, водя пальцем по строчкам. Шерики начала свой рассказ, и перед глазами девочек оживали картины далекого прошлого. — Все началось не с хищников. Начнем с еды. Свинья. Дикий кабан — это гора ярости, мышц и клыков. Лесной демон. — Как наши кабаны в лесу? — спросила Елена. — Именно. Но люди каменного века заметили: эти звери любят желуди и отбросы. Их не нужно выслеживать, они сами пришли к поселениям. Их терпели, потом запирали, выбирая самых неагрессивных и жирных на мясо. Тысячи лет поколений. И вот перед вами розовая, визжащая, ленивая свинья, которая боится леса и не способна защитить себя. Ее бивни исчезли, ноги укоротились. Мы создали ее для еды. — И коровы? — тихо спросила Исабела. — Тур, — кивнула Ширики. — Огромный черный бык, царь европейских степей. Последнего убили в лесах всего несколько столетий назад. А началось все… — она сделала паузу, — с молока.       Елена удивленно подняла брови. Шерики улыбнулась. — Мясо охотник может добыть. Но молоко. Пить молоко другого вида — это революция. Только представьте: кто-то впервые решился подоить агрессивного, брыкающегося тура. Это требовало безумной храбрости. Но те, кто получил молоко, выжили в голодные зимы. Мы отбирали самых спокойных. Уродов с короткими рогами, которых дикое стадо убило бы. Мы кормили их, и через века рога стали меньше, а вымя — огромным. — А козы и овцы? — Изабель перевернула страницу, где были изображены горные козлы и муфлоны. — Ткань, Изабель. Шерсть и пух. На Ближнем Востоке люди поняли: вместо того чтобы убить овцу и взять ее шкуру один раз, можно состригать шерсть и одевать всю семью каждый год. Это была сделка. Защита от волков в обмен на тепло. — Но волков же приручили! — воскликнула Елена. — Собак… — Не приручили, — строго поправила Шерики. — Собака — не прирученный волк. Это наш совместный ребенок. Началось не с того, что мы поймали волчат. Волки сами подошли к кострам. Самые слабые и трусливые, изгнанные из стаи. Они ели наши объедки, грелись у огня и лаяли, предупреждая о врагах. Мы даже не заметили, как началась эта дружба. Собака — это волк, который разучился охотиться в стае, но научился читать выражение нашего лица. Их лицевые мышцы изменились, чтобы делать «щенячьи глаза». Они манипуляторы, Елена. — Значит, Скайлор не может стать собакой, — медленно произнесла Елена. — Не может, — подтвердила Ширики. — Продолжай, Изабель. Птицы. — Куры, индейки, утки, гуси, — перечислила Изабель. — Их одомашнили позже… но интересно, что мотивы разные. Кур — для яиц и боев, индеек — для ритуалов и мяса. Уток — из-за верности дому, гусей — как сторожей! — Сторожей? — засмеялась Елена. — Да! Гусь Рим спас, — кивнула Шерики. — Громкий, злой, территориальный. Бесплатная сигнализация с отличным пухом в придачу. А утки… утки просто возвращались с кормежки, как голуби. Людям оставалось только закрыть дверь в птичник. Что касается голубей… — она показала на голубятню за окном, — это символ мира сейчас, но одомашнили их как почтальонов и источник мяса и гуано. А попугаи… их держали для души. За красоту и способность повторять слова. Их не одомашнили до конца, просто приручали отдельных особей, как мы сейчас — Скайлора и его сородичей. — А кошки? — Елена кивнула на рыжего котенка, который уснул на книге Изабель. — Священные истребователи грызунов, — Ширики осторожно переложила зверька. — Они пришли к амбарам, когда мы начали хранить зерно. Мы их не звали. Мы просто проснулись однажды утром и поняли, что эти маленькие хищники живут с нами. Они не служат нам, как собаки. Они терпят нас. Из всех прирученных зверей, кошка меньше всего изменилась, потому что сделка была идеальна сразу: мы даем тепло и мышей, они дают защиту урожая. Они поют, — она погладила мурлыкающий комочек, — но их песня — для себя, не для нас.       Ширики помолчала, и её лицо омрачилось. Котёнок на книге Изабель сладко потянулся во сне, не ведая, какая древняя тьма связана с его предками. — Но был в истории человечества момент, — голос королевы упал до шёпота, — когда люди забыли о сделке с кошками. И заплатили за это миллионами жизней. Но прежде чем я расскажу о тёмных временах, — Шерики подняла палец, и в воздухе замерцало золотистое изображение пустыни и величественных пирамид, — вы должны узнать о золотом веке кошек. О времени, когда они были не просто друзьями, а богами.       Котёнок на книге Изабель проснулся и, словно услышав зов древней крови, выгнул спину и зевнул с царственной грацией. — Древний Египет, — продолжила королева. — Цивилизация, построенная на зерне. Огромные амбары вдоль Нила ломились от пшеницы и ячменя. А где зерно, там и полчища грызунов. Крысы и мыши угрожали самому существованию царства. И тогда египтяне обратили взор на дикую степную кошку — Felis lybica, предка всех наших домашних мурлык. — Они приручили их для охраны зерна? — спросила Елена. — Не просто приручили, — Шерики взмахнула рукой, и иллюзия показала кошку, сидящую у трона фараона. — Они обожествили их. Кошка стала богиней Бастет — покровительницей домашнего очага, плодородия, любви и защиты. Её изображали женщиной с головой кошки или изящной чёрной кошкой с золотыми серьгами.       Изабель благоговейно провела пальцем по странице книги, где была старинная гравюра египетской кошки с анхом на ошейнике. — В каждом доме жила кошка, — голос Шерики наполнился теплотой. — Её смерть была трагедией. Семья сбривала брови в знак траура и носила его семьдесят дней. Мёртвых кошек мумифицировали, украшали золотом и драгоценными камнями, хоронили на специальных кладбищах. Археологи нашли целые города кошачьих мумий — сотни тысяч! — Сотни тысяч? — ахнула Елена. — Да. Но самое удивительное — закон. Убийство кошки, даже случайное, каралось смертью. Однажды, — Ширики понизила голос, и иллюзия показала шумный египетский город, — римский солдат случайно задавил кошку колесницей. Толпа египтян окружила его. Ни мольбы, ни угрозы римского посла не помогли. Его казнили на месте. Фараон не посмел вмешаться — гнев народа был сильнее страха перед Римом. — Из-за одной кошки? — Изабель недоверчиво покачала головой. — Из-за богини, — поправила Шерики. — Убить кошку значило оскорбить Бастет, навлечь проклятие на весь город. И знаете, что делали египтяне во время пожара? Сначала спасали кошек, и только потом — имущество.       Котёнок спрыгнул с книги и, задрав хвост трубой, прошествовал к миске с молоком. Шерики проводила его взглядом. — Но почему именно кошка? — спросила Елена. — Почему не собака, не сокол, не крокодил? — Потому что кошка — идеальный символ женской магии, — Шерики улыбнулась. — Она и мать — нежная, заботливая, вылизывающая котят. И она же — беспощадный убийца змей, скорпионов и грызунов. Она грациозна, независима, загадочна. Она смотрит на человека как на равного, не как на хозяина. Египтяне поняли эту двойственность и поклонились ей. Бастет одновременно была богиней радости и богиней войны. Кошка мурлычет у очага — и она же разрывает когтями врага. — Как Скайлар, — тихо произнесла Елена, глядя на крылатого ягуара. — Он поёт прекрасные песни, но... — Но остаётся хищником, — кивнула Шерики. — Египтяне помнили об этой двойственности и чтили её. Они не пытались сделать из кошки собаку. Они приняли её природу, её дикость и покорились ей. Они заключили идеальный договор.       Иллюзия сменилась: теперь был виден египетский храм, где жрецы кормили сотни кошек, а паломники приносили им дары. — А потом, — голос Шерики посуровел, и золотой свет иллюзии начал тускнеть, — Египет пал. Храмы Бастет опустели. И человечество забыло о договоре. Начались тёмные века. Века страха, суеверий и костров. Но это, — она сделала паузу, — уже совсем другая история. — Средневековье, — догадалась Исабела, и её голос дрогнул. — Да. История о том, как люди разорвали договор с кошкой. И о том, как пришла чума.       Ширики замолчала. Котёнок, напившись молока, вернулся к книге и снова свернулся клубком на странице с изображением богини Бастет. Символ золотого века, мирно спящий в тени мрачного будущего, о котором хранительница собиралась рассказать. Елена почувствовала, как холодок пробежал по спине. Даже крылатые ягуары в клетках притихли, словно внимая рассказу. — Средние века, — Шерики медленно прошла вдоль вольеров. — Время страха и суеверий. Люди увидели в кошках не защитников урожая, а пособников тьмы. Ночной образ жизни, светящиеся глаза, бесшумная поступь… Суеверный ум решил: кошка — слуга дьявола. Особенно чёрная. — Но это же глупо! — воскликнула Изабель. — Крысы и мыши разносят заразу, а не кошки! — Глупость и страх — самые смертоносные болезни, — горько усмехнулась Шерики. — Кошек начали истреблять. Тысячами. Сжигали на кострах, топили, сбрасывали с башен. В некоторых городах их уничтожили почти полностью. И тогда пришла она. — Чума, — выдохнула Елена.       Она читала об этом в старых хрониках Авалора. — Да. Чёрная смерть. Крысы — переносчики заразы — расплодились в городах, где не осталось их главного врага. Блохи с больных крыс кусали людей. Болезнь косила целые семьи, улицы, города. Корабли-призраки дрейфовали в море — весь экипаж был мёртв. Треть Европы вымерла. Ты понимаешь, Елена?       Елена смотрела на спящего рыжего котёнка, и её глаза наполнились слезами. — Они убили защитников, — прошептала она, — и погибли сами. — Мы всегда расплачиваемся, когда нарушаем древние договоры, — Шерики остановилась напротив клетки Скайлора. — Договор с кошкой спас миллионы от голода. Разрыв этого договора обрёк миллионы на чуму. Теперь ты видишь связь?       Изабель судорожно сглотнула. — Ты хочешь сказать, что если мы нарушим правила безопасности с крылатыми ягуарами… — …то расплата будет не такой глобальной, но личной, — закончила Шерики. — Я не истребляю их. Не запираю в тесных клетках из жестокости. Я держу их в намордниках не из ненависти. Я соблюдаю договор. Они остаются хищниками — свободными и опасными. А вы остаётесь в безопасности. Баланс. Урок, который человечество выучило кровью и чумой.       Повисла долгая тишина. Даже Скайлор, казалось, перестал дышать, внимая словам королевы. — Я больше никогда не посмотрю на домашнюю кошку как прежде, — тихо сказала Елена. — А я больше никогда не подойду к клетке Скайлора после еды, — добавила Изабель, и в её голосе звучала не обида, а глубокое, выстраданное уважение.       Шерики кивнула. Урок был усвоен. Изабель перевернула страницу. — Остались лошади и мелкие грызуны. — Лошадь — наш последний великий дар, — голос Шерики потеплел. — Она изменила войну, торговлю, саму скорость жизни. Приручена в степях. Для мяса и молока, как ни странно, сначала. И только потом кто-то догадался на нее сесть. Это был взрыв. Но и лошадь — животное-жертва. Она бежит от страха. Ее можно загнать, сломать… Грызуны же — кролики, шиншиллы, морские свинки — выращивались как маленький, быстрый в размножении кусочек мяса для бедняков или как ритуальный зверь. Только позже они стали друзьями.       Шерики встала и подошла к клетке Скайлора. Тот проснулся и смотрел на них янтарными глазами, спокойными и внимательными. Намордник мешал ему издать полный звук, но горло вибрировало. Когда Изабель перевернула последнюю страницу раздела о грызунах, Шерики неожиданно подняла руку, останавливая её. — Ты ничего не забыла? — спросила Елена, заглядывая в книгу. — В этой книге нет одной истории, — загадочно произнесла Шерики. — Она случилась далеко отсюда, в холодных землях, где снег лежит полгода. История о том, как дикого зверя превратили в друга всего за несколько десятков лет.       Изабель нахмурилась, лихорадочно перебирая в памяти все известные ей виды. — Лисы? — неуверенно предположила она. — Но ведь лисиц никогда не одомашнивали! Они всегда оставались дикими, их только разводили ради меха… — Верно, — кивнула Шерики. — До одного эксперимента. Представьте: ученый решил доказать, что механизм одомашнивания универсален. Он взял серебристо-черных лисиц — диких, агрессивных, ненавидящих человека. И начал отбор по единственному признаку: дружелюбие к человеку. — Как это? — Елена подалась вперед. — Экспериментатор подходил к клетке. Если лиса прижимала уши, скалилась, бросалась на прутья — её исключали. Если проявляла любопытство, виляла хвостом, не боялась руки — её оставляли для разведения. И так поколение за поколением. Всего через десять лет родились щенки, которые скулили от радости при виде человека. Через двадцать — они начали вилять хвостом, как собаки, и лизать руки. — Но это невозможно! — ахнула Изабель. — Волки одомашнивались тысячи лет, а лисы… — Сорок лет, — спокойно ответила Шерики. — Сорок лет — и дикий зверь превратился в существо, ищущее человеческой ласки. Но самое удивительное — внешность. У этих дружелюбных лис начали появляться белые пятна на шкуре, висячие уши, закрученные хвосты. Те же признаки, что у собак, коров, коз. Природа словно повторяет один и тот же узор, когда мы отбираем доброту. — Почему? — прошептала Елена, думая о Скайлоре. — Потому что, выбирая спокойствие, мы невольно выбираем щенячье поведение. Инфантильность. Домашние животные — это вечные дети. Они никогда не взрослеют по-настоящему. Этого достаточно, чтобы ты поняла, Елена?       Елена медленно кивнула, глядя на величественного Скайлора. Его янтарные глаза смотрели на них с древней, взрослой мудростью хищника. — Скайлор не ребёнок, — тихо сказала она. — Он взрослый. Навсегда. — А теперь, девочки, посмотрите на него, — она указала на всех крылатых ягуаров. — У всех животных, о которых мы говорили, есть общая черта. Знаете какая? Мы их кормим. Мы их разводим. Мы управляем их размножением. Мы отбираем по признаку кротости. Домашняя корова умрет без человека. Собака умрет от голода в лесу, потому что разучилась охотиться. А теперь скажите мне, ученицы: кто из моих «кошек» умрет без меня?       Елена и Изабель переглянулись. Ответ был очевиден. Скайлор точил когти о камень, его мышцы перекатывались под шкурой. Он был самодостаточен. — Никто, — признала Елена, и ее голос дрогнул. — Они выживут. Они улетят и будут охотиться. Они остались хищниками. — Именно. Мы не одомашнили их. Мы не изменили их суть. Мы заключили с ними временный пакт. Я держу их в намордниках не потому, что ненавижу, и не потому, что хочу их унизить. Я боюсь вас потерять, — Шерики впервые говорила с такой открытой, почти материнской тревогой, глядя на Елену и Изабель. — Ваша магия, ваши песни — величайшая драгоценность. Когда ты, Елена, поешь со Скайлором, ты думаешь, что вы на равных. Но в мире дикой природы нет равенства. Есть момент сытости и момент голода. Есть раздражение и есть инстинкт. Мой урок сегодня не о том, чтобы ты боялась. А о том, чтобы ты понимала. Уважай его дикость. Не жди от него поведения домашней кошки. Когда я лечу на них, как на ветре, я помню каждую секунду, что подо мной — буря, поющая песнь голода и свободы. Только это знание спасает меня. Теперь оно спасет и вас.       Повисла тишина, наполненная глубоким смыслом. Елена посмотрела на Скайлора новым взглядом. Она больше не видела предательства в том, что он бросился на нее. Она видела просто ягуара. И друга. Друга, для которого нужны особые правила. — Я поняла, Шерики, — тихо, но твердо сказала Елена. — Домашние животные прошли путь в тысячи лет, чтобы быть с нами. Скайлар этого пути не проходил. И мы не вправе этого требовать. Мы можем только петь с ним на его условиях.       Шерики одобрительно кивнула, и в её глазах промелькнула искра гордости за своих учениц. — Именно, — подтвердила Шерики. — И в этом его красота. И опасность. А теперь закрой книгу. Урок окончен. Завтра я покажу вам, как правильно чинить упряжь для полетов. Но помните: когда закончите с книгой, к клетке «Кошки-1» без меня не подходить. У него сегодня настроение философское, а философы на пустой желудок бывают особенно кусачими.